Музыка души

      Прошлое встретило меня весьма не гостеприимно, как незваного гостя. Никакие испытания и тесты не могли подготовить меня к этому. В одно мгновение мир сжался в одну точку, сдавливая и причиняя невероятную боль до треска в костях. Казалось, что меня расплющит и в Париж прибудет нечто, уже не напоминающее меня.       Затем мир распахнулся, точка стала расширяться, давая возможность легким раскрыться и сделать глоток свежего воздуха. Но там, где я оказалась, воздух был далек от того, который называют свежим. Он был влажным и затхлым и не приносил должного облегчения. Передо мной на полу плясала моя тень. И я не могла понять: она так пляшет, потому что я не могу ровно стоять, или же это была тень в свете огня, факела.       Чтобы проверить свою догадку, я попыталась обернуться назад, но ноги, не удержав меня в вертикальном положении, подкосились, и мои ладони и без того зудящие колени встретились с холодным и мокрым камнем. Стон боли сорвался с моих уст, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать в полную силу. Нас предупреждали, что путешествие истощает организм, словно для него нужна была жизненная энергия. Хотя, кто их знает, этих ученых. Они естественно не разглашали технологию своего изобретения, но рекомендовали постельный режим после путешествия.       Аккуратно повернув голову в сторону, я сумела разглядеть тусклый свет за ближайшим поворотом. Один факел на коридор, в котором не видно ни начала, ни конца? Конец девятнадцатого века. Привыкай, Вэлари. А ты тут без еды, без воды, денег, подходящей одежды. Едва ли офисные брюки с блузкой можно назвать подходящими для этого времени. Хорошо хоть время инквизиции прошло, а то бы меня сразу "согрели" и избавили от прохлады нынешнего положения.       Я снова издала стон, но теперь от осознания своей глупости и поспешности. Как можно было забыть обо всем этом? О том, что спасет мне жизнь в этом чуждом для меня мире. Хотя вряд ли одежда спасла бы меня в этих подземельях, только если теплая и непромокаемая.       Неужели это и есть подвалы и подземные ходы под Гранд Оперой? Джим все-таки добрался сюда, раз меня перенесло в это место. Он должен быть где-то здесь, в досягаемости двух-трех метров. Это было предусмотрено: устройство запасного путешественника было связанно с устройствами основного. Но вот что странно: Джима здесь не было. В этом узком проходе негде спрятаться, разве что за этим поворотом, где чадит факел. Но я не думаю, что он стал бы от меня прятаться. Ну и где он?       Попытавшись встать, я снова уперлась ладонями в скользкую каменную кладку и тяжело вздохнула от безысходности. Вдох-выдох. Вдох-выдох. На долю секунды мне показалось, что кто-то дышит вместе со мной. Но так же быстро, как я себя убедила, что слышу чье-то дыхание, я утвердилась во мнении, что это лишь плод моего разгоряченного после перемещения ума.       - Джим! – позвала я стажера-путешественника, но зов мой был слишком тихим, что даже эхо не вторило мне. Он должен быть здесь. Почему его здесь нет? Этот вопрос снедал меня, а ответы на него, которые возникали в моей голове, мне совсем не нравились, поэтому я позвала чуть громче, и мои выкрики все-таки разнеслись слабым и быстро затухающим, но глубоким эхом, которое пугало меня. – Джим, отзовись! Где ты?       Несомненно, Джим нашел путь под Гранд Оперу, но вдруг тут действительно лабиринт ходов, в котором легко заблудиться? Джим легко мог оказаться в соседнем коридоре за стеной.       - Джим! – отчаянно позвала я горе-путешественника. – Где же ты? Черт бы тебя побрал!       Решив подползти к стене, я порвала свои брюки и один раз приложилась лбом к камню, от чего в моей голове зазвенело со страшной силой. Лишь бы не сотрясение. Перебирая руками и ногами, я испытывала ужасный дискомфорт и боль в костях, словно мне пятьдесят, меня в конец замучил артрит и недостаток кальция. До стены было всего ничего, но ползла я к ней целую вечность. И когда я добралась до нее, то облокотилась об нее всем телом. Даже на четвереньках стоять было невыносимо. Мне нужна мягкая постель, а не темные и заброшенные туннели с повышенной влажностью.       Цепляясь за выступающие камни, я медленно, с превеликим трудом поднималась на ноги, несколько раз падая и отбивая себе бедра с ягодицами. Если выступа не было, то я начинала в панике царапать ногтями стену, от чего они становились грязными, а некоторые просто не выдерживали этой пытки и тут же обламывались. Кое-как встав и оказавшись на своих двоих, я прислонилась левой щекой к прохладной стене: становилось жарко. Лицо горело, а перед глазами плыло.       Делаю шаг. И еще один. Прогресс на лицо, но такими темпами я отсюда никогда не выберусь, если, конечно, случайно не набреду на кого-то, что маловероятно. Я не переживу здесь и нескольких дней без еды и воды, только если не буду слизывать ее со стен и пола. Правда, боюсь, это убьет меня быстрее, чем жажда. Вряд ли это было пригодно для питья, хотя, наверно, скоро мне станет все равно.       Еще два шага, и я начинаю задыхаться от усталости. Словно это были не четыре шага, а четыре мили. Слышу чьи-то шаги, резко поворачиваю голову влево, с трудом не теряя драгоценное равновесие, чтобы застать преследователя, но его там не оказалось. Лишь блеклый свет, который вроде бы и не отдалился совсем, даже стал немного ярче. Может, я вовсе и не шла? Я бы обязательно споткнулась бы.       И тут, в подтверждение моих мыслей, следующий шаг плавно перешел в неуклюжее падение без права повтора. Мне бы хоть что-нибудь сделать: всхлипнуть, заплакать, ругнуться так, что сапожник позавидует, попытаться снова встать. Но нет, лишь вздох разрывает невыносимую тишину. И становится даже как-то легко. Я лежу, ощущая на губах ржавый привкус крови и то, как моя одежда впитывает всю влагу, что была рядом. Становится холодно: начинают стучать зубы. Но меня это не беспокоит. Единственное, что я понимала - что нужно, чтобы разум поспевал за моими действиями и не давал мне совершать столь необдуманных и опрометчивых поступков. Приложив неимоверные усилия, я сажусь, упираясь на стену и пристраиваясь поудобнее. И каждый раз, когда облокачиваюсь на стену, мне кажется, что она отодвигается от меня. Странно.       В конце концов, я решаю, что немного отдохнув, я смогу найти выход из-под земли. Несколько часов отдыха в сыром подземелье мне хуже не сделают, зато у меня будут силы для передвижения и новых попыток найти Джима. А вдруг Джим заблудился и лежит где-то в предсмертном бреду? Желая отогнать подобные темные мысли, я сильнее, чем нужно, откинула голову назад, ударяясь об стенку. Но я не обратила внимания на боль. Каменная кладка, будто прогнулась от моего легкого удара, и я повторила свое движение, но без вреда для меня. Свет дернулся.       И вправду, камни двигались у меня за спиной, будто их недавно зацементировали. Повернувшись боком к стене, я начала активно работать руками, пропихивая камни внутрь. Сначала дело не спорилось, но вскоре еще не засохший раствор поддался моим манипуляциям. Несколько камней чуть не упали мне на голову, но я сумела вовремя отклонить ее в сторону, и один из них лишь слегка чиркнул висок и щеку. Во мне росла надежда, что я нашла выход отсюда.       Но как надежда возникла, так она и исчезла: было темно и, возможно, чего-то я могла и не приметить, но точно сказать могла, что прохода там не было. Зато там что-то лежало… Кто-то лежал: глаза услужливо опустили свой взор и разглядели мужские ботинки.       “Вот бы мне немного света, совсем чуть-чуть”, – подумала я.       И тут как по волшебству полоска света продвинулась вглубь ниши, подсобив мне, хоть и не осветив лицо несчастного. И меня ничуть не смутило, что свет приблизился ко мне. Это все последствия путешествия. Но вообще очень странно… Как я не услышала приближающихся шагов за спиной с моим-то чуть ли не идеальным слухом и почему решила, что факел сам по себе может бродить по подвалам оперы?       Тело в нише лежало в неестественной позе, словно его как мешок с мусором выбросили в помойку. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что он мертв. Резко мотнув головой из стороны в сторону, я огляделась вокруг: с одной стороны меня слепил свет, от чего я подумала, что окончательно схожу с ума. Автоматически рука прикрыла правую сторону лица, боясь показать свету длинный шрам, словно кто-то мог его увидеть. С другой стороны была непроглядная тьма, и еще была ниша с трупом неизвестного. Никого кроме меня и трупа. Никто за мной не следит.       - Черт! Чтоб тебя! – ругнулась я вместо того, чтобы закричать от еле скрываемого страха. Хотя какой смысл скрывать, если здесь никого нет… Или есть?       Я, пряча шрам по привычке, снова всмотрелась вглубь коридора, откуда лился тусклый свет, но никого не увидела, поэтому продолжила изучение своей находки. Можно было бы залезть в нишу и обыскать труп, но мне как-то совсем не улыбалось тесниться в этой клетушке с мертвым. Я боялась вдохнуть трупного запаха, но когда уже не смогла сдерживаться и сделала вдох, то удивилась, что нос уловил совсем другой запах. Миндаль. Это был запах миндаля, смешанный со спиртом, который резал ноздри и раздражал меня. Одеколон. Странно. Очень странно. Знакомый аромат. Закрыв глаза, я вдыхала и вдыхала эту эссенцию, пробуждая воспоминания.       Вэл, ну, ты же понимаешь: побеждают сильнейшие.       Приоткрыв один глаз, я скосила взгляд на труп.       - Нет, нет, нет. Это не можешь быть ты... Не можешь, - я зажмурилась, думая, что видение исчезнет, и это вовсе не благоверный Марты валяется бесхозный и бездыханный в нише, которую чуть ли не час назад зацементировали.       Но я должна была знать наверняка. Я должна увидеть его лицо или что-то еще, что подтвердит мою самую ужасную догадку. Быстро заморгав, я протерла глаза, считая, что это поможет мне в поисках. Одежда мертвеца не была необычной. Точнее не была необычной для этого времени: пальто, фрак, рубашка, ботинки. Ничего примечательного. Поняв, что на расстоянии я ничего не отыщу, что если не прикоснусь, то все останется как есть. Придется лезть туда, так как придвинуть ближе я его не смогу. Я не муравей и не могу тащить в два раза больше своего веса.       Огромного желания обыскивать мертвого человека у меня не было, поэтому я решила минимизировать соприкосновения с хладной кожей “Джима”. У него на запястьях должны были быть устройства. Правило первое: “Ни в коем случае не снимайте часы! Не оставляйте их без присмотра!”. Я понимала, что стажер мог с легкостью пренебречь самым важным правилом из всех, но верила, что мозг его не был размером с грецкий орех и что он не был тем безответственным идиотом, за которого я его принимала.       С трудом перевалившись через отверстие, я ухватилась за рукав пальто и быстро засучила его, стараясь не касаться кожи. Затем принялась за манжеты. Кроме того, что у покойного были дорогие запонки, я ничего не заметила. Но это ровным счетом ничего не значило по сути. Джим мог по глупости забыть про устройство. Нужно было добраться до головы и приподнять ее на свет, но для этого нужно было залезть в эту нишу полностью, и не факт, что я могу обратно вылезти.       И когда я уже решила, что вариантов нет, мой взгляд вновь упал на руку мужчины, и я тут же без всякого омерзения и осторожности схватила ее, внимательно рассматривая. На мизинце красовалось золотое кольцо. Такое же как у Марты. Сомнений не было, я ведь так долго на него смотрела, пока препиралась с ней. Я точно помню: такое же широкое, такой же толщины.       Джим. Горе-путешественник. Кто же пожелал тебе смерти? Кому ты успел тут насолить, что тебя с таким усердием похоронили в стенах Гранд Оперы? Первая мысль, которая мне приходит – это сделал Призрак Оперы. Но меня тут же пробивает на смех. Я смеюсь долго и заливисто, мой голос отражается от стен узкого коридора и множится, разносясь в остальные части подземелий. Внезапная догадка рассмешила меня настолько, что я позабыла, что я наполовину была в нише с трупом моего коллеги из будущего.       Он и был тем “Призраком Оперы”. Он и есть тот скелет, который обнаружат здесь через десятки лет. Скелет с золотым кольцом на мизинце. Все так, как писал Гастон Леру. Кто бы мог подумать, что этот парень станет легендой, которая переживет века и будет жить еще дольше, история о великой любви, которую раздули вокруг кольца, которое сочли обручальным.       - Джим, а ты ведь и представить не мог, что Призрак Оперы, за которым мы “охотились”, это ты сам, - смех уже больше походил на истерику, нежели на веселье. Свет услужливо приблизился еще ближе, освещая шею, на которой была красная полоска, и его лицо. Его задушили… Я невольно шумно сглотнула, вспомнив про пенджабскую петлю. – Если ты Призрак, то кто тебя задушил? И почему свет ходит за мной по пятам?