Музыка души

День 1.       Говорила мне Марта, чтоб я взял зонт или пальто одел... В итоге вся инструкция потекла, и я не знаю, что мне нужно сделать. “Прочитаешь, когда прибудешь на место”, - сказала Марта. Единственное, что я вижу на этой бумажке, на которой поплыли чернила:       Ни в коем ... часы! Не ... без присмотра!       Ну, это понятно: держать часы при себе. Отлично, один пункт есть, осталось еще… Да я даже не знаю, сколько их еще осталось. Единственное, что я точно должен делать, так это вести этот дневник.       Так странно… Никогда не вел дневника. Но все бывает в первый раз.       К примеру эти путешествия во времени. Это было так волнительно сначала и так неприятно в конце. Я думал, что одна половина останется в двадцать первом веке, а другая перенесется сюда и удивит проходящих мимо парижан. Но обошлось…       О чем еще написать? Мне пригодились знания французского (факультатив в средней школе не прошел даром, спасибо папе), хотя можно было бы обойтись и без него.       Что еще? Я смертельно устал. Нужно прилечь. День 2.       Проснулся около полудня от настойчивого стука в дверь. Это горничная. Что-то быстро пролепетав на французском, она убежала. Что ей было нужно?       Съел шоколадный батончик, привезенный из Нью-Йорка. Надо бы еще поспать. _________________________________________________       За окном потемнело… Долго же я спал. Но, наверно, это нормально после путешествия.       Не знаю, о чем мне написать. Ничего не происходит. Завтра надо будет сходить в Оперу. День 3.       Спал беспокойно. Но это понятно. Полночи слушал, как откуда-то сверху доносятся гневные голоса. Кто-то ругается, что-то разбивается.       Сейчас пойду в Оперу. Нужно договориться о разрешении посетить подвалы. Призрак Оперы - я уже близко. ______________________________________________________       Это оказалось не так просто, как мне хотелось бы. Директор Оперы мсье Лефевр ни под каким предлогом не захотел меня пускать под здание, где располагались заветные подземные ходы. Пока еще помню - кратко изложу наш с ним разговор:       - Здравствуйте, меня зовут Джим Мастерс. Мне сказали, что вы можете мне помочь.       - Идите в задницу! У меня сейчас много дел. Зайдите ко мне через неделю.       - Но через неделю меня уже здесь не будет. (к слову о том, что могли бы мне и побольше времени дать)       - Моей радости нет предела. Значит, нашей встречи не суждено состояться. Какая жалость!       - Но это крайне важно! Это касается Призрака Оперы! (с этого и нужно было начинать)       - Призрака Оперы? Мсье… Как вас там? Вам мама не говорила, что верить в сказки в вашем возрасте, как минимум, стыдно?       - Упертый мужлан! Вы меня не проведете! Слухи ходят по всей Опере!       - Это меня не касается! Послезавтра меня здесь уже не будет, и поминайте, как знали. Сами разбирайтесь со своим Призраком, если вы того желаете! (Я не стал напоминать ему, что он готов был встретиться со мной через неделю. Засранец!)       - Ага! Значит, он имеет место быть!       - Еще как, мсье! Чтоб этому прохвосту пусто было! Пусть подавится этими двадцатью тысячами и пятой ложей! Моей ноги здесь больше не будет! (Истеричка)       - Я хочу с ним встретиться.       - Мсье, вы точно не в своем уме. Идите домой и проспитесь.       На этом наш разговор кончился. Придется поискать другой способ. Завтра схожу в пятую ложу, посмотрю, что да как.

***

      Мужчина в маске отложил в сторону тетрадь в кожаном переплете, которую нашел во внутреннем кармане пальто неизвестного. Он поразился тому, как был немногословен человек, который вел этот дневник. Этот мсье изверг из себя столь много громких заявлений, заявил, что он журналист, а на деле… За четыре дня исписано всего пара жалких страниц.       Рядом лежало другое содержимое карманов уже ныне покойного молодого человека: деньги, около тысячи франков, обертка от неизвестной, судя по оставшимся на ней следам, шоколадной конфеты, а также два предмета, названия которым мужчина не решался дать. Он следил за тем, как цифры сменяются одна за другой, а потом нехитрым путем пришел к выводу, что это часы. Но инстинкт подсказывал ему, что нажимать на кнопки, непонятного ему происхождения, не стоит. И этот странный аппарат для фотографирования!       А ведь все в театре прекрасно осведомлены, что нижние уровни принадлежат ему, Призраку Оперы. Глупец! Как он посмел явиться сюда без его приглашения? Он думал, что сможет поймать неуловимую фигуру в плаще в одиночку?

POV Эрик

      Странный звук заставил меня остановиться. Нет, конечно, нет ничего необычного в звуках шагов, которые отдаются от множества стен. Но слышать его здесь, где не ступала ничья нога кроме моей, было странно и немного тревожно. Редко кто спускался в эти коридоры. Но вот звуки прекратились. Может быть, эхо моих собственных шагов?       Мотнув головой, я вновь поднял руку с зажженным факелом, чтобы освещать путь к моему жилищу. Обычно мне не нужен свет: я так долго прожил здесь, что мог найти любую трещину в этих стенах. Но сегодня... Сегодня я думал, что вернусь в свою обитель не один.       Кристин. Я так хотел освещать тебе дорогу к моему дому, к моему сердцу... Но я испугался, как самый последний трус. Что я ей скажу? Я обманывал ее, был Ангелом музыки, которого посулил ее отец. Она верит мне, полагается на мое слово. Ангел не может лгать. Но разве Ангел может быть столь уродлив, как я? Я не смел принимать на себя эту личину. Ангел? Демон во мраке подземелий Оперы и своей души. Как я могу надеяться на взаимность Кристин? Это все пустое. Красавица не может полюбить чудовище. Сказка, не более.       Мне пришлось снова остановиться и прислушаться к посторонним звукам, прерывая стройный поток мыслей. Мой слух меня не может обманывать: кто-то следует за мной, шаг в шаг, чтобы скрыть свое присутствие. Нащупав веревку под рукавом фрака, я ускорил шаг, а потом побежал по лабиринту коридоров. Несколько поворотов, и вот мой преследователь уже стоит передо мной, не выказывая практически никакого страха: легкий испуг на его лице появился от неожиданности. Еще никто так самонадеянно не вторгался в мои владения.       Я приблизился к нему и схватил за ворот его пальто:       - Ты меня преследовал. Зачем? Кто ты такой?       Мой голос угрожающе зазвенел, ударяясь от каменных стен. Не могу сказать, был ли я больше зол, чем удивлен появлению незванного гостя. Странный господин был облачен в обычный выходной костюм, его белокурые волосы немного поблескивали в свете факела, а голубые глаза сверкнули ужасом от такого внезапного выпада с моей стороны. Но ненадолго. Вскоре ужас сменился неким трепетом и восторгом, словно он мечтал встретить меня всю свою жизнь, и вот это, наконец, произошло. Безумец знает ли кто я такой?       Незнакомец начал говорить. О, как мне остановить поток его бессвязной пустой болтовни. И этот голос. Молодой человек приятной наружности, а звучал он как расстроенный музыкальный инструмент без надежды на должную настройку. Нет, этот кошмар никогда и никому не исправить.       И еще создалось впечатление, что он разговаривал по-французски чуть ли не впервые: часть слов мне было не понять, какие-то звуки были безжалостно проглочены, а построение некоторых фраз ввергло меня в некое оцепенение. Но все объяснялось его жутким американским акцентом.       - Я журналист. Журналист! - с вызовом сказал он, прикрываясь этим заявлением будто щитом. - Хочу взять у вас интервью. Вы все-таки существуете. Я знал! Всего несколько вопросов и фотографий. Для начала расскажите...       Мужчина еще говорил и говорил, но я его уже не слушал. От непонимания происходящего я даже ослабил хватку, позволив ему почувствовать себя чуть свободнее, чем это нужно. Возможно, он считал, что мне должно польстить его присутствие, его заинтересованность моей персоной, но это было отнюдь не так. Как он нашел путь сюда? Неужели я был столь неосторожен, потерял бдительность настолько, что не заметил этого глупца за своей спиной? Кристин… Это все она. Мысли о ней заставляют меня забывать обо всем.       А он все говорит. Вопросы сыплются из его уст так быстро, что уловив один из них, я забываю про все остальные. Подготовился молодой человек основательно, но было видно, что делал он это не сам, а с чьей-то помощью. Некоторые слова давались ему с превеликим трудом, создавая впечатление, что даже на родном ему языке он бы наделал в них невероятное количество грубых ошибок.       Порой он спрашивал о чем-то простом, иногда нес такой откровенный бред, что первоначальная идея стукнуть его по голове казалось мне невинной забавой, которая принесет мне массу удовольствия. Но я молча внимаю, не сводя пристального взгляда с наглых и дерзких глаз этого юнца. И вот он начинает спрашивать о том, что мог знать только я. Он говорит о зеркальной камере пыток, расспрашивает про Кристин и про некого Рауля, которого я знать не знаю.       Я начинаю понимать, что он знает слишком много о моей жизни, хотя некоторые факты выбиваются из общей картины его рассуждений. Он опасен. Одновременно с этой мыслью, моя рука освобождает веревку, и та оказывается на шее у смазливого юноши.       Шок. Неверие. Непонимание. Все это читается на его лице, он даже не пытается сопротивляться, что несколько прискорбно, потому что я привык, что люди отчаянно пытаются сопротивляться судьбе. Но не он. Либо он слишком глуп, либо жизнь ему была в тягость. Скорее первое, чем второе. Будь он сообразительнее, он бы не стал пытаться ухватиться за петлю, которая затягивалась все сильнее на его шее. Правда, на моей памяти немного было таких, кто пытался меня ударить и навредить мне вместо того, чтобы снять петлю. Люди глупы.       Пока я отнимал жизнь у этого странного незнакомца, я искал себе оправдание. Он ведь мог привести сюда еще кого-нибудь, если бы я его отпустил. Выживание человека может иметь множество вариантов, но они не всегда человеческие. Только глупцы и маленькие дети верят, что можно выжить в этом мире, не марая руки. Если хочешь выжить, вынужден пачкать руки. Я уже давно с этим смирился и принял как данность.       Тело моей жертвы медленно опускалось все ниже и ниже, давая мне почувствовать свое превосходство над ним. Глупый мальчишка! Слишком самонадеянно было прийти сюда. И ты поплатился за свою самоуверенность. Правда, я не уверен, что ты успел это осознать за столь короткий срок, что я тебе отмерил.       - Ты знаешь... Это было бы преступлением позволить твоим устам произносить слова таким на редкость мерзким голосом. - я сделал вид, что стряхиваю что-то со своего плеча. - Надеюсь, Люцифер не любит болтливых, и ты будешь мучиться.       Тяжко вздохнув, я принялся заметать следы на случай, если еще кто-нибудь сюда заявится. Тот, кто сказал, что любопытство - не порок, глубоко заблуждался, потому что здесь, в моем мире, я жестоко караю за него. В конце концов, я решил, что моя жизнь ценнее многих других жизней, и поэтому я могу позволить себе чуть больше, чем делают другие. Люди все время были ко мне жестоки и предвзяты. Почему я должен вести себя иначе по отношению к ним?       Найдя ближайшую пустую нишу, я сбросил тело туда и, кажется, сломал ему несколько костей. А спустя час ниши как и не было: практически аккуратная кладка была уложена ряд за рядом, скрывая дело рук моих. И как это плохо не было, мне этого не хватало. Сейчас я почувствовал некую причастность к происходящему во внешнем мире. Тонкая ниточка под именем Кристин заполняла отчасти пустоту моей жизни, но когда я вспоминал, что узнай, кто я такой, она от меня отвернется, то пустота становилась еще глубже, шире и длиннее. Неужели музыка больше не спасает меня в этот темный час, который длится всю мою жизнь?       Шаг за шагом я удалялся от места преступления и захоронения заносчивого юнца, которого, скорее всего, не вспомню уже завтра. Хотя несколько занятных вещиц я все же обнаружил в его карманах. Ему-то уже без надобности.       Но не успел я присмотреться к содержимому карманов моего мертвого знакомца, как из-за угла, откуда я только что ушел, послышался странный звук. Хлопок. Я бы сказал, что это кто-то хлопнул в ладоши, но на сегодня было достаточно странностей. Воображение услужливо подбрасывает мне различные догадки. Еще один гость? А я, пожалуй, даже рад такому стечению обстоятельств. Не сомневаюсь, что это - знакомый журналиста-недоучки.       Кто-то стонет, что подогревает мое любопытство. Стонет определённо женщина. Женщина-журналист? Эрик, ты еще никогда не был так безумен, как сейчас. Я же говорил, что подземное озеро отравлено, а ты этим дышишь!       Снова стон. Но если первый был звуком боли, то второй был ближе к отчаянию и досаде нежели к страданиями физического толка. Тяжкий вздох и звук скользящих рук по влажным камням. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Я так увлекся слежкой за новой гостьей, что сам не заметил, как подстроился под ее неровное дыхание, что она не преминула заметить: на мгновение стало тихо-тихо, а потом нестройный свист воздуха, вдыхаемого и выдыхаемого ею, восстановился.       - Джим! - позвала она своего знакомого-друга-мужа. Я пока не мог сказать, кем они друг другу приходились. Но ее немного охрипший голос диапазона меццо-сопрано я уловил сразу. Я определил это неосознанно, так же как сплю или ем. Но я глотну воды из озера, если эта женщина не умеет петь. Ее голос был низковат, но я без сомнения могу заявить, что высокие ноты ей тоже под силу. - Джим, отзовись! Где ты?       Она звала его, но не столь отчаянно и надрывно, так что я сделал вполне логичный вывод, что они могли быть знакомыми, но не более. В ее голосе я слышал презрение и даже небольшую толику желания, чтобы Джим оказался на полпути к могиле. К ее счастью или сожалению, он уже там, без шанса на возвращение в этот бренный мир.       Снова имя мертвого мужчины звучит в коридорах под Гранд Оперой, но никто кроме меня не слышит его. А я вновь наслаждаюсь чистотой голоса моей, скорее всего, следующей жертвы. Как это ни печально, но она с ним заодно, а значит, знает все то, что знал он. Как жаль.       Гулко звучат неуверенные шаги. Нет, это даже не шаги - это скольжение. Она пытается идти, но у нее ничего не выходит. Как же я не заметил ее раньше? Она так слаба, что не может передвигаться, но услышал я ее только сейчас. Как странно. Аккуратно выглянув из-за угла, я вышел из-за него и сделал один шаг в сторону несчастной женщины. Рука с факелом остановилась возле лица, чтобы скрыть мое присутствие от посторонних глаз. Свет ослепит незнакомку, и она не увидит ничего, кроме пламени.       Вдруг она падает: ее ноги предательски подскальзываются, и хрупкое тело с глухим стуком падает на каменную кладку. На какое-то мгновение мне почудилось, что она бездыханно лежит, что она умерла, что пора искать новую нишу для очередного трупа. Но чуть приблизившись, я определенно увидел, как спина равномерно вздымается верх и вниз в такт ее чересчур спокойному и размеренному дыханию. Что она делает? Она лежит и ничего не делает, будто ждет смерти. Сдалась так быстро? Люди слабы.       Ох, зачем ты облокачиваешься на эту стенку. О, Дева Мария, раствор еще не успел засохнуть! Я с неким содроганием закрываю глаза, но тут же понимаю, что ничего страшного в этом нет: можно будет и женщину туда сбросить. Но отчего-то меня волновало, что кто-то увидит совершенное мной. Что бы сказала Кристин? О, Кристин...       Вот уже каменная кладка полностью разрушена, лишь несколько камней осталось внизу, лежащих ровным рядом. Я практически не вижу ее лица, поэтому решаюсь подойти чуть ближе. Приблизившись, я удивился, что она не услышала звука моих шагов. Но посмотрев на ее изможденное лицо, я понял, что она просто не в состоянии это сделать. Хотя я и видел только левую сторону ее лика, но нельзя было не приметить мертвенно-бледную кожу, словно она не знала ни сна, ни отдыха десятки дней.       Она ругается, и это дает мне возможность понять, что ее особа, скорее всего, не принадлежит к привилегированным мира сего, несмотря на то, что обладает аристократическими чертами лица, а руки ее явно не знали тяжелого и грязного труда.       И тут незнакомка делает то, от чего мне приходится замереть, задержать дыхание: она смотрит в мою сторону, прикрывая правую часть лица рукой, будто что-то пряча. Я мог списать это на яркий свет, но тогда бы она просто прищурилась. На мою дурную голову она не сумела разглядеть темный силуэт за пляской огня. Но и я не смог разглядеть ее глаз, как хотел: свет факела мешал не только моей жертве.       - Нет, нет, нет. Это не можешь быть ты... Не можешь, - лепечет женщина, не желая верить в происходящее. Видимо, она еще никогда не сталкивалась со смертью, но держалась она вполне сносно. Даже не так. Для человека, который не видел смертей, держится холоднее, чем следует, а все беспокойство на ее лице можно списать на инстинкт самосохранения, на желание жить и не заблудиться в моем подземном царстве. Но, мне показалось, что эта холодность идет с ней по жизни, хоть я и не увидел ангелов и демонов, плескавшихся в ее глазах.       Появление новых гостей сделало мою жизнь более осмысленной, более живой, если так можно сказать. Я чувствовал некую причастность к внешнему миру. Конечно, Кристин была такой ниточкой, но эта ниточка была слишком тонкой, чтобы я мог жить вместе с ней. Это глоток свежего воздуха. Но то, что происходит сейчас, доказывает, что я не просто существую... Я живу.       - Джим, а ты ведь и пред­ста­вить не мог, что Призрак Оперы, за которым мы “охотились”, это ты сам, - женщина истерично смеялась над своей чудной идеей. Ведь это я - Призрак Оперы, а не этот глупый мальчишка! Охотились? Они за мной охотились, словно я какая-то добыча, которую нужно поймать и освежевать, пока еще мое тело не остыло. Уже не боясь быть увиденным, я приблизился к своей следующей жертве так близко, что мог разглядеть труп журналиста в нише и мужской наряд, в который была облачена эта странная особа. – Если ты - Приз­рак, то кто тебя задушил? И почему свет ходит за мной по пятам?       И я сделал это снова: воспользовался оружием, которым владел в совершенстве. Она пыталась сопротивляться, бороться, даже скинуть петлю, но все ее попытки были безрезультатными. Осознав тщетность своих попыток, она решила попытать счастье в схватке со мной: женщина развернулась ко мне лицом и попыталась вырвать веревку из моих рук. Но чем больше она тянула, тем ближе был ее конец. Ее единственный, не прикрытый копной густых волос глаз смотрел на меня с непониманием и страхом, а на лице промелькнула тень узнавания: правая сторона ее лица по прежнему была сокрыта от моей взора, что подогревало мое нездоровое любопытство.       Ее уже почти бездыханное тело начало опускаться на пол, предвещая скорую смерть. Моя рука хотела убрать непослушные волосы, чтобы я увидел то, что она прятала от моих глаз, но обе руки были заняты, поэтому я решил, что дождусь ее смерти. Но она, видимо, подчиняясь только ей одной понятному порыву, все же открывает правую сторону лица и смотрит на меня уже не со страхом, а со злостью, будто бы я ее предал.       Глубокий, длинный шрам от брови до подбородка, едва не касающийся губы, открылся мне в свете пляшущего пламени. О, если бы ты знала, что скрывается у меня под маской. Я бы многое отдал, чтобы обменять свое уродство на твой шрам, который точно никого не страшит, как мой лик.       Напоследок я посмотрел в ее глаза, горящие от злости ко мне. Веревка сама собой выскользнула из моей руки и одновременно упала вместе с телом. Ох, Кристин, как я мог тебя так предать?

***

      Эрик тяжко вздохнул, обрывая поток воспоминаний и бросая взгляд на закрытую дверь одной из немногочисленных комнат его убежища. Зачем он это сделал? Ведь, если она знает то, что знал журналист, он просто не может ее отпустить. По крайней мере, живой. Но он больше не может обманывать так доверие Кристин. Что она ему скажет, если узнает, что он сегодня сотворил? Что его руки, которые создают божественную музыку, могут совершать такие дьявольские дела? Но ведь за всем этим стоит нечто большее, и Эрик это обязательно выяснит. Ради себя и ради Кристин, которая в эту самую минуту сидела у камина и не знала о том, что совершил и что не совершил ее Ангел Музыки.