Музыка души

Дверь закрылась, и я смогла свободно вздохнуть. Он думает, что я все еще больна: симулировать болевые ощущения, головную боль не составило ни малейшего труда. Правда, ходить действительно пока не очень легко, но все познается в сравнении: пару дней назад я встать не могла. Я ждала этого момента, когда он уйдет. Эрик не говорит, куда он уходит. Да я и не спрашиваю. Говорить удается пока не очень удачно. Тут даже симулировать не нужно. Но отвар, который готовит Эрик и который я с огромным сомнением подносила ко рту в первый раз, мне помогает. Не скажу, что врачеватель из него идеальный, но у него имелись способности к медицине, и если бы он захотел, он мог бы стать специалистом в этой области. Интересно, к чему у него нет способностей? Набираясь сил, я наблюдала за Призраком, изучала его: привычки, занятия, даже характер, но тут уж как карта ляжет. С моим молчанием это не удавалось в полной мере. Но могу точно сказать, что я не в восторге от его нрава. Я, еще памятуя слова о том, что мне повезло выжить, помня, с какой легкостью он это говорил, не без опаски поглядывала на него. Мало ли, что ему в голову придет. Но было видно, что он не очень-то расстроился, что "спас" мне жизнь, как он это называет. Я молчу, но моего присутствия здесь уже более чем достаточно. Порой его взгляд, обращенный на меня, становится печальным, и он исчезает в своей комнате на несколько часов. Кристин. Я знаю, он думает о ней: что, если бы она была здесь. Он иногда называл ее имя, думая, что я сплю, разговаривал сам с собой. Это поначалу кажется странным, безумным, но его можно понять. Дни летят за днями, недели сменяют недели, год проходит за годом. Разговоры с самим собой - плата за одиночество. Порой мое притворство стоило мне дорого: когда Эрик думал, что я сплю, он играл. Тогда я с силой сжимала одеяло, и собиралась с мыслями, чтобы не выдать себя. Это столь же прекрасно, сколько и ужасно. Его безупречная игра не могла не восхитить просвещенного человека. Но для меня это хуже множества пыток. Его музыка манит, заставляя испытывать восторг, счастье, радость, но в основном грусть, печаль, боль, такую сильную боль до хруста в костях. Иногда он пытался сесть за инструмент, когда я бодрствовала, когда он знал, что я бодрствую. Но Эрик натыкался на взгляд, полный отвращения, который он возвращал с лихвой. Ну и пусть. Мне не нужна симпатия убийцы. И сейчас, оставшись наедине с собой, я решила немного осмотреться, пройтись по владениям моего тюремщика. Я решительно встала с дивана, но покачнулась. На мне до сих пор была моя одежда из будущего: рваная, грязная. Хотелось посмотреть на себя в зеркало, но здесь ни одного не оказалось. Вдаваться в подробности почему, я думаю, не стоит. Шаг за шагом я исследовала большую, просторную гостиную. Здесь и книжные шкафы, заставленные книгами под завязку, и диван, на котором мне позволили расположиться, и камин, в котором еле-еле чадили угли, и маленький обеденный стол, за которым уместятся разве что двое, и письменный стол, заваленный бумагами, нотными листами, заляпанный несколькими кляксами от чернил... И черный, вытягивающий отовсюду свет рояль. Точь-в-точь с витрины магазина, мимо которого я проходила каждый день. Он выделялся из общей картины, потому что это единственная вещь, которая не выглядела потрепанной и изношенной, хотя я не сомневалась, что инструмент стоит здесь довольно долго. Просто хозяин оного относился к нему с большим трепетом, чем ко всему остальному. Передо мной стояла задача: выяснить, где лежат вещи Джима и мои часы, есть ли пути побега отсюда. Посмотрев на письменном столе, я поняла, что тут подходит выражение: "Гений господствует над хаосом". На деревянной поверхности был такой беспорядок, что я не представляла себе, как он во всем этом не теряется. Это же ужас! Скомканные листы, запачканные клочки бумаги... Но почерк… Это как произведение искусства. Глядя на него, ребенок, должно быть, сможет научиться читать, лишь бросив взгляд. Я со стыдом вспомнила свои каракули. Просмотрев книжные полки, я также ничего не нашла. Там были книги, написанные на различных языках: на английском, французском, немецком, арабском, даже на русском. А обхват тем, которые охвачены в этих трудах поражал даже самое развитое воображение: от художественной литературы до сказок, от гуманитарных наук до точных, флора и фауна, музыка, искусство, путешествия, медицина и многое другое. Я уже смотрела на все вокруг стараясь не найти то, что мне так нужно. Я искала хоть какой-нибудь изъян в этой гостиной и не находила, кроме того, что это великолепие скрыто от любопытных глаз. На каминной полке стояли причудливые фигурки, напоминавшие людей, но ими не являющиеся. Слишком искаженное было представление. На обеденном столе стояла пустая тарелка. И все было таким пустым. Полки книжного шкафа ломятся от книг, но шкаф выглядел таким мрачным, словно книги на полках относились к изучению сатанинских обрядов и черной магии. Письменный стол, кажется, вот-вот рухнет. В камине чадят последние угольки, предвещая мне холодное ожидание Призрака, потому что я не умею обращаться с ними должным образом. Было еще несколько комнат: та, в которой я была с самого начала, еще одна, за которой исчезал Эрик, и еще две, о которых я не знала совсем ничего. Но у меня уже не было времени на дальнейшее изучение своего временного пристанища. Эрик мог скоро вернуться. Единственная вещь, к которой я еще не подошла - это фортепиано. Я старательно обходила его, хоть и бросала на него взгляды, чтобы лучше рассмотреть. Как назло крышка была откинута, и я могла видеть черные и белые клавиши. Звук каждой клавиши отдавался во мне, хоть я так и не подошла к инструменту. Но я вновь осмелилась исследовать стол. На самом же деле меня привлекли нотные листы. Ноты, эти черные значки на нотном стане - зашифрованные чувства и эмоции человека, написавшего их. Дрожащими руками я взяла один из листов. Когда-то и я изливала душу таким образом, оставляла все, что есть, на листах. Я с трудом борюсь с желанием положить бумагу назад, смотрю на ноты, смотрю на слова... И я узнаю эту мелодию. Это “Музыка ночи”. Кровь волнуя, чувства обостряя, Разум твой в пространстве растворяя... Слово в слово. Музыка и слова, которые, как я думала, были написаны Уэббером, пульсировали на этих чуть желтоватых страницах. Это так странно. Неужели это написал Призрак? Как же они попали к создателю мюзикла? Я резко бросила листок обратно в кучу, чтобы об этом не думать. Не думать о музыке и обо всем, что с ней связано. Оставаться здесь долго нельзя, нужно расположить к себе Эрика, если это возможно. Всего лишь, чтобы он дал слабину и потерял свою хваленую бдительность. Этого мне вполне хватит для побега. Ведь в следующее его отсутствие, я обязательно загляну в его комнату. - О, мадемуазель! Вам пока не стоит вставать, - прозвучал баритон справа от меня. Эрик стоял рядом со мной, а я даже не заметила его присутствия. Как он ко мне подошел? Он снял плащ и положил его на рядом стоящий стул. Меня внутренне затрясло: я боялась Призрака и его веревки. Вдруг он заметил, как я тут рылась у него на столе? Если так, то мне несдобровать. Он хотел взять меня за локоть, чтобы отвести к дивану, но я резко отшатнулась от него. От этого его протянутая рука сжалась в кулак, а сам он несколько подобрался. Нехорошо получилось. Но я все равно смотрела в его золотистые глаза, предупреждая, чтобы он не смел так больше делать. Этот вызов, кажется, позабавил его, и он даже позволил себе сухо усмехнуться. - Я вас понял. Вы опасаетесь меня, и это правильно. Так должно быть, - проговорил он, как что-то само собой разумеющееся. Он сейчас был сильным мира сего, так он себя выставлял. И я не могу сказать, что это не так. Может, я и не согласна, но лишь отчасти. - Может, все-таки присядете? Я кивнула, и он начал искать на столе что-то. Но, не обнаружив этого, он плавным шагом направился в свою комнату, бросив мне: - Садитесь. Я сейчас принесу перо, чистый лист и чернильницу, - и он скрылся за дверью. Ноги сами собой принесли меня за обеденный стол. Стало ясно, что Призрак не собирается ждать, когда я смогу заговорить. Что это: нетерпение или любопытство? Но что бы это ни было - это плохо. Очень плохо. Сев за стол, я стала нервно стучать пальцами по столу, уставившись в пустую тарелку. Может, мне найти что-нибудь тяжелое и треснуть его по голове? Браво, Вэлари, а дальше-то что? Вдруг он спрятал часы в какое-нибудь потайное место? Нет, это было явно не лучше моей идеей. Эрик не заставил себя ждать: он сел напротив и протянул мне лист и перо, а чернильницу поставил рядом. Перо! О, ужас! Я ручкой-то пишу, как курица лапой. А пером? Не пробовала, но я не думаю, что лучше. Он уставился на меня своими глазами, сверля во мне невидимую дыру. Я почувствовала себя неуютно, и как это со мной бывает, я повернула голову вправо, делая вид, что что-то рассматриваю, и провела по шраму рукой. Беспокойство посещало меня чаще обычного. Вернув свое внимание мужчине напротив, я попыталась сделать так, чтобы ему было также неловко, как и мне. Мысленно я срывала с него маску. Снова и снова. Он нервно поправил маску и всё. Наконец, я смогла его рассмотреть должным образом. Я начала с той части лица, что не была сокрыта маской. Кожа его обладала нездоровой бледностью, а ясный умный взор, блестевший лучистым ярким светом золота, заставлял чувствовать себя невероятно глупой. Его густая бровь была чуть нахмурена, казалось, что другого положения она и не знала. Волосы цвета угля аккуратно зачесаны назад, но короткая прядь, которая выглядывала из-за уха, была темно-каштановой. Парик. А еще он не умел бриться или сказывалось отсутствие зеркал: кое-где виднелась щетина, а на щеке был едва заметный порез, вероятно, от бритвы. От напряженного молчания он кашлянул и спросил: - Как вас зовут? Действительно. Хватит уже меня мадемуазелью называть, словно я принцесса какая-то. Культура и нравы постигались мною с трудом. Дрожащей рукой я взяла перо и стала тщательно выводить свое имя на листке бумаги, который был слегка испачкан чернилами. Создалось такое впечатление, что хотя бы раз в неделю он опрокидывает чернильницу в качестве ритуала для призыва вдохновения. Ему явно не хватает домработницы. Вэлари. Я протянула ему лист, и он произнес мое имя вслух, смакуя, стараясь понять, нравится ему или нет. По крайней мере, он так выглядел. - Вэлари, - проговорил он на французский манер, грассируя и сделав ударение на последнем слоге, но тут же поправился, словно совершил что-то как минимум непростительное. - Вэлари. Прошу простить. Я не стала марать бумагу зря, поэтому просто кивнула. Делать мне сейчас нечего, как обижаться совершенно на пустом месте. - Итак, Вэлари, нам нужно с вами поговорить, - он не стал юлить. Да ладно? Поговорить? Вот так новость! А сколько у меня шансов выжить после этого разговора? А он, словно слыша, о чем я думаю, пожимает плечами. Мол, что он не исключает летального исхода. Снова кивок, и новый вопрос: Зачем вы убили Джима? Эрик покачал головой. - Вопросы здесь задаю я, а вы отвечаете. Сжав губы от негодования, я черкнула ему еще пару слов, не заботясь о почерке. Перо так сильно скребло по бумаге, что чуть не продырявило мои слова на ней и не процарапало их на столе. Так не пойдет. У меня тоже есть вопросы. Поправив маску, он скрестил руки на груди, выражая, видимо, свой протест. Ну, мы люди терпеливые… Ладно, по крайней мере, я, поэтому подожду, пока он пойдет на уступки. Лишь бы мне эти уступки не стоили жизни. - Это вы с ним за мной охотились. Вам и держать ответ передо мной, - резонно заметил мой тюремщик, хоть и не совсем понимал суть наших намерений. Что же такого сделал Джим, что оказался бездыханным? Опять распускал свой длинный язык? Это вполне вероятно. Похоже на него. - Я не могу допустить, чтобы кто-то спокойно разгуливал по подземельям. По моим подземельям. Ха! Собственник нашелся. Написав свой ответ, я так же как и он, сложила руки на груди. Вы его убили! Убили! Вы чуть не убили меня! А вы знаете, что жизнь - это ценный дар? Вы не Господь Бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть! Мужчина, сложив руки в замок, положил их на стол и угрожающе поддался вперед. - Я спас Вам жизнь. Я опустила перо в чернильницу и продолжила наш диалог. Страсти накалялись. Во мне что-то бушевало, желая вырваться наружу. Велик ваш подвиг! У вас извращенное понятие о спасении жизни. И не мудрено: убийце не дано такое понять! Его кулак с силой опустился на стол, так, что я удивилась, как он не развалился в ту же секунду. - Мадам, вы мне дерзите? Как вы сами подметили, я убийца. Либо вы глупы, либо смелы сверх меры. – Его и без того нахмуренная бровь еще больше приблизилась к переносице, выражая недовольство Эрика. Мадам! Отлично! Что я там думала на счет того, чтобы расположить его к себе? Забыть и удалить за ненадобностью эту идиотскую мысль! Не выдержав, я в порыве гнева пренебрегла пером и бумагой и попыталась закричать на него. Но это были лишь членораздельные хрипы, которые заставляли меня хвататься за горло от удушья и придерживаться за край стола. - Безумец! Зачем... вы его... убили? - О, Боже, молчите! Ничего не говорите! - прикрикнул он на меня, как на ребенка. - А то никогда не сможете больше петь! Вот тут я чуть язык не проглотила. Откуда он мог узнать? Мое меццо-сопрано никто не слышал уже более десяти лет. Что же меня выдало? Доля секунды, которую я пытаюсь совладать со своим лицом, проходит быстро, и у меня создалось такое впечатление, что на моем лбу появилась надпись: “Музыкант и певица со стажем! Не проходите мимо!”. - Я не... Не умею... Не велика потеря, - выдавила я из себя ложь, которую я твердила себе так долго, что уже сама поверила в нее. Так бывает. Эрик же встал и навис надо мной. - Как же мне заставить вас немного помолчать? - я захотела ответить, но он угрожающе посмотрел на меня. Ну, хоть не понял, что предыдущее мое заявление было ложью. Дрожь в моем голосе можно было легко списать на прерывистое дыхание. - Только не нужно отвечать. Это риторический вопрос. Но я настаивала на своем: - Зачем? - Упрямства вам не занимать! - он схватил меня за локоть и поднял со стула. Гримаса боли появилась на моем лице, но я не издала ни звука. Зато отвесила ему пощечину столь звонкую, что та отразилась от стен. - Значит, вот как вы отплатили мне за мое гостеприимство?! - он сжал мой локоть сильнее, выдавив из меня вскрик. - Вы ведете себя неподобающим образом для благопристойной женщины вашего возраста! Моему возмущению не было предела. Неподобающее поведение? Он себя-то со стороны видел? Где его такт и манеры? Мне еще и тридцати нет! Я вырвала руку из его цепкой хватки. В гробу я видела такие переговоры! Ничего ты от меня не узнаешь! Заберешь мою жизнь за молчание? Получите и распишитесь, Призрак Оперы! - Хотите... Знать, что я думаю? - прохрипела я не менее воинственно, чем он прокричал. - Нет? Ну... так я... вам скажу... все равно. Вы ... У меня в запасе было еще много слов для его ушей, но он закрыл мой рот своей ладонью, поэтому они потонули в моем бессвязном мычании. - Скажете еще хоть слово, и вы познаете мой гнев сполна! Несносная женщина! – он заиграл желваками. - Разве я не сказал, что вам нужно молчать?! Но, видимо, вам недостает ума, если вы не следуете моему совету. Поэтому я вам любезно напомню, мадемуазель, что вы не в гостях! – Призрак встряхнул меня, словно хотел привести меня в чувство. Кто бы его в чувство привел. - Вы моя пленница. И я на правах тюремщика вам запрещаю вам говорить без моего позволения. Страх практически сковал меня, и я не нашла ничего лучше, как укусить его за руку. Почувствовав ржавый привкус, я поняла, что прокусила ему кожу. И поделом ему! Мужчина от неожиданности ругнулся на французском, и зло сверкнул глазами в мою сторону, но я уже бежала в направлении коридора, где была дверь, которая вела к подземному озеру и лодке. Эрик зарычал, и его шаги стали раздаваться позади меня. Каблуки его ботинок угрожающе стучали, не предвещая ничего хорошего. Сердце же мое пустилось в пляс, разгоняя по венам адреналин, который явился на зов страха и крови. Вот я уже дергаю за ручку двери, но она заперта. Конечно, черт возьми, заперта! Чем ты вообще думала, Вэлари? Паника подступила совсем близко, и я уже просто колотила по дереву, что есть мочи. Кто-нибудь выпустите! Дыхание мое сбилось, и теперь на какое-то время я могу вообще потерять связь с легкими. Вдох - задержка - продолжаю вдыхать. И я понимаю, что мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь, а приближающийся стук шагов пригвоздил меня спиной к двери, выбивая воздух из легких. Он шел медленно, но неумолимо, загоняя свою добычу в ловушку. Этой добычей была я. Воздуха! Дайте мне воздуха! Я начинаю сползать по стенке на пол, подчиняясь ватным ногам и тяжести в груди, которая горит огнем. Вот и все. Голова склоняется вбок, ложась на плечо, перед глазами плывет. Или это туман. Туман? Странно... Белый туман в золотым отблеском. Очень странно. POV Эрик О, Дева Мария, дай мне сил справиться с нравом этой странной женщины! Я бросаю взгляд в сторону дивана, на котором лежит Вэлари, и тяжко вздыхаю, что в последнее время делаю чаще обычного. Я же говорил, чтобы она замолчала! Уже второй раз я спас ей жизнь! Я наблюдал за ней эти два дня, следил за каждым телодвижением. Я видел, как она притворствует: делает вид, что спит. Думала меня перехитрить? Напрасно. Я не так глуп. Я видел, как она следила за мной, что позволяло мне быть хозяином положения, позволяя ей видеть и слышать только то, что хочу я. Мой разум подсказывал мне, что она хочет попытаться сбежать, но сначала найти вещи, принадлежавшие ей и тому молодому человеку. Я их спрятал, и только я знаю, как их обнаружить. Ее попытки - это зрелище, развлекающее меня. Но этого недостаточно, чтобы я не корил себя за такую долгую разлуку с милой Кристин. А вдруг она думает, что оставил ее? Оставил ее навсегда? Ох, Кристин, если б ты знала, как все сложно. Ведь, если я не избавлюсь от незваных гостей, я не смогу привести тебя в свою обитель. Я не могу рисковать тобой! Никогда! Снова тяжкий вздох. Снова бросаю взгляд, но теперь не на неровно дышащую женщину, а на лист, в гневе мной скомканный. Часть того, что "сказала" мне Вэлари. “Зачем?”, - твердила она неустанно. Любой другой бы испугался! Испугался, потому что я без колебаний убил человека, значит, могу убить и еще, глазом даже не моргнув. Но нет. Это не страх. Я не могу разглядеть, что это. Наверно, и она не знала этого. Разве человек в здравом уме и трезвой памяти стал бы перечить мне? Безумная! Но это не самое главное. Самое главное - это то, что произошло до того, как мы начали браниться, как торговцы на рынке. Как она бродила по моей гостиной, как рассматривала все, что было... Да, я следил за ней. Я лишь сделал вид, что ушел. На самом деле я спрятался и наблюдал за гостьей. Письменный и обеденный столы, книжные шкафы, камин, полка над ним - все было осмотрено ей. Всё. Кроме величественного, черного, как беззвездная ночь, фортепиано. Оно было венцом всего, что было здесь. Но она даже не подошла к нему, хоть и жадно пожирала глазами, словно страстно желала. Ее глаза скользили по изгибам моего инструмента, ее пальцы непроизвольно наигрывали какую-то мелодию у нее на ноге. Но она даже не замечала. Не замечала, как долго стояла без движения и играла на невидимых клавишах. Кое-что из того, что она "сыграла", мне показалось весьма неплохим, хотя наверняка я смогу судить, лишь сев за инструмент. Она определенно была музыкантом. Не знаю хорошим или плохим, но было видно, как горели ее глаза, когда она смотрела на фортепиано. Смотрела, но не подходила. Даже старательно избегала. И ее реакция на мою игру. Словно она была так ужасна, что заставляла содрогаться всем телом, выдавая притворство с лихвой. Признаюсь, что меня уязвил ее взгляд, полный отвращения, когда я играл. Но, увидев, как она глядела на инструмент, то понял, что дело отнюдь не во мне. Ведь во взгляде читалась не только страстная любовь, но и жгучая ненависть. Я и не знал, что человек может быть обуреваем столь противоречивыми чувствами. Можно было бы списать на эмоциональную женскую нестабильность. Но нет. Хотя, поначалу холодная и черствая во взгляде своих серых глаз, она проявила весьма пылкий темперамент. О, как она спорила! Будто всю жизнь она готовилась именно к этому, старательно копила в себе гнев, злость, ярость. Все это... Просто вырвалось на свободу, а она и не заметила. Вэлари рьяно отстаивала жизнь своего сослуживца, хотя явно недолюбливала его. В ней был бездонный колодец всевозможных чувств, которые она так тщательно прятала. Она постоянно одергивала себя, когда хотела заправить за ухо непослушные пряди, которые постоянно закрывают ее шрам от моих глаз. Она сопротивляется порывам собственной души. Этот шрам... Я пытался представить ее без него, как сам часто воображал себя без своего врожденного уродства, и узрел ее красоту, застывшую, как у каменной статуи. Растрепанные темные волосы обрамляли ее лицо с тонкими, но чуть грубоватыми чертами лица, что ничуть не портило ее, слегка кривая линия верхней губы и приподнятые уголки, из-за чего губы непроизвольно складывались в усмешку, тонкие брови, вздернутый кончик носа и взгляд пронзительных, но потухших серых глаз, разрез которых был похож на кошачий. Во взгляде читался недюжинный ум, который был тщательно сокрыт от чужих, то есть ото всех. У камня нет своих. Только во время нашей ссоры холодный камень ожил и показал, что у него есть душа. Конечно, есть! У музыканта это главный инструмент. Камень не может петь, не может жить музыкой. Он может извлекать звуки из инструментов, из своего голоса, но все это выйдет безжизненно, как если бы внутри были шестеренки. Я знаю, и я был камнем из плоти и крови, пока не встретил Кристин. Моя любовь к ней меня исцеляет, ее преданность делает из меня почти человека. И если я осмелюсь выйти из тени и признаться, она, может быть, меня полюбит и сделает из чудовища принца. Ох, Кристин, моя тоска безмерна, я больше не в силах оттягивать нашу встречу. Еще несколько дней и мы непременно увидимся.