Музыка души

      И все-таки я сомневаюсь о наличии у него манер. А где мыться, как есть и все остальное? А одежда? Это он в одном и том же может ходить, а я нет. И в корсете почти нечем дышать! Через несколько часов после этого скандала, мне хотелось вылить ему на голову еще порцию обвинений, но немного вещей лежало на кровати в комнате, которая временно стала моей, на тумбочке стоял маленький тазик с водой, а на полу еще один, но больше. Еще имелась губка, полотенце, зубная щетка и гребень для волос. И когда он все успел?       Но причину для злости я все же нашла через два дня, когда терпеть происходящее было уже невмоготу. Чем больше я здесь нахожусь, тем больше меня раздражает беспорядок, который царит здесь день и ночь. Говорю ночь, потому что он мне снится! Нет, серьезно. Все эти скомканные бумажки, разбросанные повсюду, зола и пепел из камина, которые каким-то чудным образом оказываются чуть ли не по всей гостиной, тарелки с объедками стоят на крохотном столе, чего Эрик раньше себе не позволял. Вместо того, чтобы привести это все в порядок по моему же совету, он превзошел все свои способности и создал хаос, на уборку которого мне потребовалось несколько часов. Да-да. Я привела в порядок этот бедлам, хотя он меня и не просил. Но я просто уже не могла жить в этой грязи.       С нашего последнего разговора прошло два дня, и я стала замечать, как стремительно бежит время. Мне казалось, что мой разум будет считать часы, проведенные в этой темнице, но этого не происходило. Даже наоборот хотелось сказать мгновению, чтобы оно остановилось, не спешило. Зачем так торопиться? Так и жизнь пролетит перед глазами. В Нью-Йорке именно так и происходило. И вроде дни сменяли дни, недели проходили, но я, словно пробиралась через топкое, вязкое болото, которому не было конца. А здесь все по-другому. Это удивительный, невероятный мир, заставляющий радоваться даже сырому воздуху этих подземелий.       Да, два дня... Эрик специально избегал встречи со мной: вставал ни свет, ни заря, приходил, когда я уже видела десятый сон. И если судьба распоряжалась иначе, и наши пути пересекались, то взгляд, направленный на меня был тяжелым и хмурым. И как-то это было по-детски. Будто я разрушила его куличики, которые он старательно строил в песочнице, пришла и растоптала все его труды. Мужчина близко к сердцу воспринял слова, сказанные мной. О том, что он боится сказать Кристин правду. Но возвращать назад я их не собиралась.       Эрик даже не играл. И если в первый день я ликовала, то на второй появилась странная печаль и тоска, а в голове мелькнула мысль о том, что нужно протереть пыль с фортепиано. Раз решила навести порядок, то нужно довести дело до конца. Ведь так?       Призрака сейчас нет и можно совершенно спокойно это сделать. Рассуждаю о протирании пыли, как о каком-то преступлении. "Что за нелепица!", - думаю я и продвигаюсь к инструменту шаг за шагом, крадучись. И когда понимаю это, останавливаюсь.       - Ну, что за глупости, в самом деле! - мои ладони легли на талию, а взгляд вперился в отполированную гладь дьявольского инструмента, желая раствориться в этой темноте, которая напоминает о минувшем, о том, как опасно подходить к музыке, а мои легкие чуть ли не дышат ею, словно влажный воздух к этому располагает.       Меня ломает изнутри, потому что жизнь, подаренная мне недавней ссорой, уже почти улетучилась, и мне нужно еще. Только больше. Намного. А что как не боль подарит мне эти сладостные чувственные мгновения, что как не музыка окунет меня в эту пучину? Сейчас я понимала, что каждое утро, проходя мимо витрины магазина, где на меня смотрело такое же чудовище, я принимала очередную дозу жизни и могла продержаться еще немного до того момента, когда вечером, возвращаясь домой, снова пройду мимо. Но сейчас косых взглядов мало. Нужно коснуться.       Делаю шаг вперед, уже чувствуя мелкую дрожь в коленях, но тут же происходит и еще кое-что. Ключ проворачивается в замочной скважине, оповещая меня о появлении хозяина здешнего места. Поэтому я, как ни в чем не бывало, отхожу к книжному в шкафу и проявляю невероятную заинтересованность некоторыми изданиями. И в голове проносится мысль о том, что и тут неплохо бы навести порядок. В алфавитном порядке или по темам? Неосознанно я заделалась горничной Эрика. Блеск.       Когда шаги Призрака слышатся ближе, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Эрик был мрачнее тучи, словно его самые худшие опасения начинали сбываться. Черный плащ развевается позади него: настолько стремительно он пересекает гостиную, стремясь скрыться в своих покоях. Он прошел в свою комнату, даже не обратив внимания на мою персону, и с моих уст срывается вздох облегчения, который Эрик внезапно нарушает, снова приоткрыв дверь и встав в проеме.       Бровь его поползла к переносице, выражая недоумение своего обладателя. Его чересчур внимательный взор обводит комнату снова и снова, не понимая, что произошло. Ведь когда он уходил было по-другому. Его взгляд обращается ко мне, и теперь я полна непонимания. Кажется, он был недоволен и зол. Какая неблагодарность!       Он подошел к столу, на котором теперь царил порядок и только капли чернил, которые так вывести и не удалось, говорили о небрежности того, кто сидит за ним. Его руки беспорядочно перебирают бумаги, ища что-то, но не находят. Все, что было разбросано на полу, выкинуть я не посмела, ибо знала, что ничем хорошим это кончиться не может. Но, видимо, уже сам факт моего вмешательство в его личное пространство раздражал его.       - Зачем вы трогали мои вещи? – Эрик оперся ладонями о стол всем своим весом, опустив голову. Обстановка накалялась. Снова. И я уже с ненавистью смотрю на инструмент. Он мне больше не нужен, когда рядом ходит бомба замедленного действия, которой только дай повод, чтобы выпустить пар. Возможно, отличительная черта гениев - умение устраивать скандалы.       Книга, которая была у меня в руках, вновь оказалась на своем месте, на полке среди других книг. Маленький томик еле втиснулся, будто его и не было раньше там: книжный шкаф так и распирало различными сочинениями всевозможных мастей.       - Я лишь аккуратно сложила их и подняла с пола, – спокойно проговорила я, вспоминая, как чуть ли не ползала по каменным плитам, чтобы собрать каждый листок. А все потому, что каждый раз нагибаться было намного тяжелее, особенно когда на тебе корсет. Тот, кто придумал этот предмет одежды, ненавидел женщин на все двести процентов, а тот, кто ввел его в моду – на триста. Носить его в исключительных случаях - еще куда ни шло, но ежедневно… Дайте мне петлю, я пойду повешусь.       - Разве я разрешал прикасаться к моим вещам? – спросил Эрик, развернувшись ко мне лицом, и сам ответил на поставленный вопрос. Он был явно озадачен. - Нет. Тогда почему вы позволили себе такую дерзость?       Он был искренне удивлен. Даже не дерзостью. С его уст срывается это слово, он недоволен из-за того, что его священные письмена оказались в руках простой смертной, но он удивлен не этим. В его золотых глазах стоит вопрос: “Зачем же я приводила все в порядок?”. Но мы люди гордые, мы не спросим у меня об этом напрямую, а еще подумаем, что неплохо бы было, чтобы я этим постоянно занималась.       - Не разрешали, но и не запрещали, - мой взгляд устремляется на подол сегодняшнего платья цвета сирени, а пальцы поправляют складки на нем. И ничего в этом мире нет интереснее этих складок, пока Призрак собирается с мыслями, и я готовлюсь к новому заряду жизни. Пусть злится, рвет и мечет. Я все стерплю, лишь бы он не сдерживался. Теперь это моя цель: как можно больше прожить, а не просуществовать. И пусть путем поглощения чужих чувств, а не созидания своих собственных. Только сейчас приходит понимание того, что жизнь прекрасна.       Я парю в небесах среди грозовых туч, которые то и дело извергают из себя молнии, освещающие беспросветный мой путь. Так озаряется темнота в моей душе. Эти вспышки злости – вспышки света – маяк в безлунную ночь, которая царит во мне. И лечу, ориентируясь не по звездам, которых даже и нет вовсе, а на эту игру света, создаваемую опасными электрическими разрядами, которые могут в любой миг прервать мой полет. Но это того стоит, поверьте мне. Это стоит тысячи дней темноты. Потому что кто, как не человек во мраке может лучше всего разглядеть свет?       Это чувствуется в воздухе, ощущается на кончиках пальцев и даже слышится в неровном дыхании моего собеседника. Он может уже и не продолжать. Все уже случилось. Не нужно слов, не нужно жестов. Я здесь, я живу и мне все по плечу. Разобрать все книги, даже если в его комнате еще тысяча? Пожалуйста. Протереть всю пыль? Без проблем. Начать готовить? Ну, вот с этим я, может, и погорячилась. А то еще ненароком убью свою “батарейку”. Кулинарными навыками я не блистала.       - И что мне теперь делать? Где мне искать мои черновики? – его голос раздается через некую пелену, в моей голове некий фоновый шум. Я могу закрыть глаза и начать танцевать, но разве это уместно? Нужно собраться с мыслями. - У меня был порядок!       Тут эйфория кончается и приходит боль. Она всегда приходит. Так должно было случиться. Ничто не дается даром. Еще денек жизнь будет теплиться во мне, грея словно плед, и колоться, словно он шерстяной.       Но теперь и я чувствую, пью из чаши, что наполнилась, ощущаю клокочущее негодование внутри.       - У вас искаженное понятие о порядке. - последний раз моя рука поправляет платье и резко взмывает вверх, проводя по комнате. - Вы даже не замечали, как наступали на эти несчастные листы!       Разве можно так обращаться с трудами, которые сам сотворил? Ходить по этим листам - топтать свою музу. А она дама капризная - может и обидеться.       - Значит, так надо! - крикнул Эрик, безумно сверкая золотом, которое сводит с ума всякого, кто глянет на него. Проклятые залежи сокровищ, усиливающие все в стократ. Злость, гнев. Источает яд. Яд, который для меня ценнее всего остального.       - Значит, кто-то живет, как в хлеву.       Я приподняла брови, но это было отнюдь не удивление.       Эрик поправил маску и как-то внутренне собрался, стал выше, расправил плечи. Ухмылка появилась на его лице, а ноги его сделали несколько шагов в мою сторону.       - О, а вам, раз вы так осведомлены о том, как там живут, довелось там побывать, - он словно гордился тем, что сумел подобрать такое лестное замечание в мою сторону. Острослов тут мне нашелся! Он не один такой умный!       - И это мне говорит тот, кто ходит в одном и том же уже неделю, - отвечаю я и делаю столько же шагов, что и он. Медленно, но верно мы приближаемся друг к другу в порыве гнева. Его гнева. Ведь он и есть мой источник.       И вот момент, когда ему нужно что-то сказать в свое оправдание, когда я уже чувствую его неровное дыхание на своем лице и вдыхаю его, наслаждаясь тем, как сердце начинает биться быстрее. Играть с огнем опасно, но именно поэтому я с ним и играю.       Эрик все молчит, хотя набрал в легкие воздуха, чтобы разразиться тирадой. У него же что-то было на уме, но это что-то упорхнуло. Призрак как будто позабыл о том, что мы спорим, что мы оба находимся почти в точке кипения, но его запал внезапно пропал, фитиль потух, так и не успев прогореть, и следующая фраза звучала запоздало, неуместно и нелепо.       - У меня просто вся одежда одинаковая!       Секунда другая и, кажется, тишина начинает звенеть. Мужчина снова задержал дыхание, и я повторила за ним, ловя его недоумение. Он удивился этой заминке, своей фразе. Гнев ушел.       И мне почему-то становится невероятно смешно, я сжимаю губы, чтобы не выдать себя. Сжимаю их так, что они начинают чуть подрагивать, и я ощущаю, как уголки моих губ против моей воли, то и дело поднимаются вверх. А Призрак, кажется, безмолвно соглашается со мной. Он смотрит на меня с укоризной, но в глазах появились искорки ранее мне незнакомые. Губы сердились, а взгляд тихо посмеивался над своим обладателем.       Это что-то новое. Именно увидев эту искорку, мне захотелось смеяться вместе с ней. Я снова пью, снова принимаю дозу жизни, что позволил себе Призрак. Или же он пьет из моего? Или у нас один источник на двоих? Я помню, как он упивался тем, как он злился в первую нашу ссору, как наслаждался происходящим. Мы тянули друг из друга жилы и просто вставляли на место изъятых. Скоро мы просто запутаемся в собственных “я”. Я уже начинаю сомневаться: это мой смех рвется наружу или это лишь порождение его искр?       Это должно пугать. Но нет. Я всего лишь принимаю это как должное и продолжаю в том же духе. Жизнь стоит того. Определенно.       Сам же Эрик, решив, что раз он не может определиться с тактикой поведения, то лучше ему удалиться в свою комнату.       - Могли бы хотя бы поблагодарить, - говорю я ему напоследок, хотя видала я в гробу его благодарность.       - Благодарю покорно! - дверь захлопнулась.

***

      Первое, что я услышала - тихое пение. Еще никогда я не слышала столь прекрасного голоса, как этот. Он, словно меняет восприятие мира, в голове все перемешивается и единственное, что остается - это желание приблизиться к источнику невероятных звуков, прикоснуться к прекрасному. Так пели бы сирены, если бы существовали на самом деле.       Вот чего я ждала и хотела: погрузиться в водоворот боли, что возникает, когда душа пытается скользить по нотному стану, что возникает в голове, когда слышишь музыку ангелов. Я хотела жить. А если больно, значит, еще что-то есть в этом мешке с костями.       Именно боль не дает мне забыться окончательно, она, как спасательный круг, не дает мне утонуть в этом бескрайнем море, хотя даже когда пение прекратилось, я еще слышала его у себя в голове.       Именно поэтому когда Эрик с невероятным грохотом ввалился в дверь, я еще стояла в некоем ступоре. Что такое грохот по сравнению с голосом ангела? Но когда его пальцы, вцепившиеся в каменную стену, подтащили его на свет, то мне пришлось взять себя в руки. Нет, я не боялась показать ему, как я заворожена его пением, а ведь это именно ему принадлежит столь чистый и, я бы не побоялась этих слов, божественный тембр.       Призрак был не один: кто-то старательно цеплялся за его плечо и с трудом волочил ноги. Оба они были мокрые с головы до ног, вода стекала с них ручьями. Сомнений не было: они искупались в подземном озере. Одновременно с этой мыслью, тело незнакомца рухнуло на каменный пол, и я невольно ахнула от неожиданности: Эрик просто взял и оттолкнул мужчину от себя, и тот не смог устоять на своих двоих. Но не могу сказать, что я его винила. Мой тюремщик был тоже не в самой лучшей форме, что вызвало во мне массу противоречивых чувств. Ярче всего я ощущала страх и гнев.       Не понимая, что делаю, я почти упала на колени возле человека, что приехал сюда из мест, где солнце светит ярко и яростно, заставляя кожу темнеть. Нет, он не был чернокожим, но поднесся руку к его горлу, чтобы проверить пульс, то мне показалось, что я бледна, как смерть, а Эрик-то и подавно. Кожа цвета меди. Над пухлыми губами красовались густые черные усы, а голова была лишь на половину покрыта волосами, и создавалось впечатление, что чего-то не хватает. Шляпы какой-нибудь.       Пульс был, но слабый, и я не знала, как ему помочь. Я же журналист, а не врач! И единственное, что приходит на ум так это искусственное дыхание. Разве не так в фильмах спасают утопающих? Вытаскивают на берег, нажимают на грудь и вдыхают в рот воздух.       Я косо поглядываю на Эрика, но он привалился к стене и закрыл глаза, тяжело дыша. Мужчина чуть сам не оказался на месте незнакомца. Что же такое произошло, чтобы они оба оказались с головой в мутной и холодной воде озера? И это пение... Этот голос...       Снова слышу его в голове, и если надолго закрыть глаза, то я теряю контроль над собой. Появляется желание петь вместе с голосом, слиться с ним воедино, нырнуть в это озеро.       Мотнув головой, я прогнала морок и приступила к реанимации пострадавшего. Пять нажатий на грудь, потом вдох. И так несколько раз. Но у меня создалось стойкое ощущение, что что-то я не так делаю: то ли плохо вдыхаю, то ли недостаточно сильно нажимаю на грудь, то ли вообще все неправильно делаю. Может его просто уже не спасти?       Я беспомощно опустила руки на подол платья. Но не успела у меня в голове пронестись мысль о том, что я не сумела спасти этого человека, как Эрик быстро метнулся в мою сторону, и его кулак опустился на грудь "мертвеца", заставляя того содрогнуться всем телом и выплюнуть воду из легких.       - Вы меня слышите? - стала я спрашивать у воскресшего. Мои руки легли ему на щеки, попытавшись привлечь внимание. Он был ужасно холодным.       Тот лишь полуоткрыл глаза и сипло прошептал по-французски:       - Слышу...       Отдав последние силы гостю, Призрак лег рядом с ним, тяжело дыша, и усмехнулся.       Что делать? Что делать? Они живы, но выглядят не лучшим образом. Мокрая одежда и холодный камень - плохое сочетание. Нужно было их раздеть или хотя бы оттащить к камину, который на их счастье еще не погас. Но если раньше мне гостиная казалась не очень большой, то сейчас, оценив перспективу перетаскивания тел через нее, она мне показалась огромной.       Встав на ноги, я глубоко вздохнула и задумалась: это ведь был мой шанс. Что мне сейчас стоит, взять ключи у Призрака и обыскать его комнату? Возможность, которая выпадает один на миллион. Но бросив взгляд на мужчин, я поняла, что их бьет мелкая дрожь от холода. Я его тоже чувствую, но не так остро, как они. Ощущение, что мой источник быстро пустеет, росло. Но что может с ним статься, если он здесь, дышит, он жив?       Недолго думая, я хватаю одного из них за ноги и начинаю подтаскивать в сторону камина. Выходит, мягко говоря, не очень, потому что я не муравей и тащить в два раза больше своего веса, не могу. Я прокляла всех, кого смогла вспомнить в этот момент: Бога, Эрика, этого мужчину, остолопа-Джеймса, стерву-Марту, чертовых изобретателей, себя. И все это вслух. Весьма нелестные выражения слетали с моих уст, разрывая тишину и помогая мне преодолеть еще немного по пути к камину. Дотащив первое тело к огню, мне захотелось лечь рядом с ними, и будь что будет. Нашли тут вьючного мула.       Несколько капель пота упало с моего лба. Я сумела вспотеть в этом леденящем подземелье. Всего-то нужны тяжелые физические упражнения.       - Где я согрешила? - вслух говорю я, и иду за следующим "мешком", и через какое-то весьма неопределенное время он уже лежит рядом с первым.       Руки тянутся к пуговицам на фраке незнакомца, потому что согреться в мокрой одежде даже возле огня - дело гиблое. С трудом снимается фрак, рубашка, обнажая грудь, блестящую от влаги в свете пламени, затем обувь, носки. Штаны я решила оставить при нем. Хотя, что я там не видела.       Я смотрю на Эрика и понимаю, что он следующий. Нужно снять мокрую рубашку и обувь. Но руки трясутся и не слушаются, словно делают нечто запретное. Они скользят, по рубашке, не решаясь развязать узелок сверху. Он будет в бешенстве, когда узнает, что я сделала. И я делаю. И не потому что хочу взбесить его снова и наполнить чашу до дна. Я чувствую, как его тело нагревается, и это не от огня. Температура поднимается слишком быстро.       Минута-другая и рубашка лежит в кучке остальных вещей, а ботинки аккуратно стоят возле дивана. Мне не хочется смотреть на то, что я уже успела заметить, но взгляд сам собой возвращается к груди Призрака, к шрамам, которыми она покрыта. Что может оставлять подобные следы? Пальцы бродят по торсу, находя еще больше отметин. От этого зрелища мне становится дурно, в голове играют мелодии, которые я слышала в его исполнении. Одно наслаивается на другое - неровности под подушечками пальцев, музыка, эти звуки, что превращают тело в один сплошной нерв, длинные неровные полосы у меня перед глазами.       Все как во сне. Я сама не своя, не до конца осознаю, что делаю. Откуда у меня в руках полотенце? Ах, да я сходила в свою комнату за ним.       И мой путь отмечен слезами: они капали на каменный пол. Скоро они высохнут, но я буду помнить их и то, что их вызвало. Нечеловеческие метки людской жестокости. Это страдание во плоти.       Полотенце бродит по влажной коже обоих мужчин, а туда, куда капают слезы, оно возвращается вновь с особым усердием, будто слезы могут оставить шрамы.       Еще проходит четверть часа, я накрываю их одеялом и сажусь рядом, бормоча что-то от усталости. Слезы кончились, и я уже проклинаю мужчин на чем свет стоит. Говорю о том, что они дураки, каких еще поискать нужно. Зачем нужно было лезть в озеро? Говорю так, словно они нашкодившие мальчишки, словно знаю об их проделках уже очень давно. Вздыхаю. От усталости, наверно.       Напоследок смотрю на них, перед тем, как уйти в свою комнату, поправляю одеяло. Вдруг Эрик резко хватает меня за руку, не открывая глаз, отчего я чуть не вскрикиваю:       - Ангел... Ангел мой, это ты? - шепчет Призрак как в бреду. Это он и есть. Думает, что я Кристин. Удивительная девушка. Я обязательно должна с ней познакомиться.       Мне кажется, что он бредит во сне, но внезапно глаза чуть приоткрываются и смотрят на меня. Смотрят, но не видят.       - Да, маэстро, это я, - как-то через силу отвечаю я.       Язык заплетается, потому что внутренне себя ругаю за этот обман. Не стоит мне принимать на себя чью-то личину. Неправильно как-то.       Рука Эрика тянется к моей щеке, но не достает до нее, поэтому он чуть поддается вперед, приподнимаясь.       - Почему ты плачешь, Ангел?       Да нет же я не... Плачу. Черт! Почему я плачу?       - Ангелам тоже иногда нужно плакать. - Я по-детски шмыгаю носом и успокаивающее глажу его по руке. Пытаюсь отвадить его. - Вам нужен отдых.       - Ты права... Я вздремну ненадолго. - Эрик снова кладет голову на подушку и отпускает мою руку, позволяя мне встать. - Ты побудешь со мной?       Что-то нечленораздельное вырвалось из моего рта. Но я все же снова сажусь, рука сама собой протянулась к руке Эрика. Он закрыл глаза, но было видно, что сон никак не приходит. И Призрак запел. Тихо и почти неслышно. Он пел для Кристин, чтобы слышала только она одна. Но ее здесь нет. Здесь только я. Сижу и краду мгновения, что принадлежат только им. Невольный свидетель слабости Призрака.       И я, подчиняясь внезапному порыву, начинаю петь вместе с ним. Сначала неуверенно, но потом голос крепнет, и мне приходится сдерживать его, чтобы он не звучал слишком громко и не заглушал пение Призрака. Я пою и чувствую, как рушатся стены, что возводила все эти годы. Они превращаются в пыль, обнажая всю меня. Не спрятаться. Не скрыться. Кое-где еще виднеются жалкие баррикады, что тут же пытаются выстроиться. Но надолго ли их хватит?       Пою, не зная мелодии, но она словно живет во мне. Мне не приходится искать ее, она сама выходит мне навстречу. Это песня сирен, таящая в себе смертельную опасность. Она хватает меня за руку и тянет за собой туда, откуда мне не вернутся. Не в этот раз. В этот раз мне не уйти. Черная гладь озера поглотит меня без остатка.       Но сопротивляться нет сил. Эта музыка несет меня по волнам памяти. Хочет помучить? Нет. Эта песня прекрасна, она слишком чистая и светлая, чтобы напоминать о боли и страданиях. Но она хочет заставить меня самостоятельно шагнуть в это озеро из нот, клавиш, звуков и тихого пения. Пения сирен.       Пламя, на которое я смотрю полуприкрытыми глазами, танцует под нашу мелодию, потрескивает в такт, дополняя ее. Или мне просто кажется.       Не заметив, как вздремнула, я вздрагиваю и возвращаю себе власть над своей рукой. Еще какое-то время, просидев с закрытыми глазами, я встаю, подкидываю несколько поленьев и иду в свою комнату.