Музыка души

POV Эрик       Она определенно ждет смерти. Иначе и не скажешь. Вэлари смотрит на одну из фигурок на камине, почти не дыша. Она смотрит на нее, но не видит. Я пытаюсь с ней заговорить, но эта женщина не обращает внимания, словно не слышит. Лишь сев за инструмент, я встречаюсь с ее взглядом потемневших серых глаз, которые излучают невообразимый спектр всевозможных чувств. Мне остается только улыбаться и наблюдать за тем, как она старательно прячет слезы, скрываясь за диваном. Я не вижу их, но слышу тихие всхлипы. Быть может, Вэлари и не понимает, что плачет. Ей это неподвластно.       Она сжимает руки в кулаки, костяшки белеют, а глаза постепенно затухают. Это мои пальцы остановили рождение музыки. Звуки стихают, а Вэлари умирает. Снова и снова что-то в ней погибает, рушится каждый раз, когда я прекращаю играть. Она чего-то ждет, на что-то надеется, но я будто не оправдываю ее ожиданий. Я больше не упрекаю себя за боль, которую причиняю ей, играя, но чувствую тоску, когда понимаю, что музыка сделала с этой поистине странной женщиной.       Но и следить за ней вечно я не могу. Может, просто дать ей умереть? Ведь она уже сама готова схватиться за нож, который периодически появляется на обеденном столе: ее глаза то и дело невольно обращаются в сторону серебряного столового прибора.       И я ушел, потому что более не мог заставлять Кристин томиться в ожидании. Мой ангел ждет меня.       Она, как всегда, была в небольшой часовне, что располагалась в здании Гранд Оперы. Именно там я заговорил с ней в первый раз, три месяца назад. Ее голос взывал из темноты и поразил меня в самое сердце. Услышав ее мольбу, мои уста сами раскрылись. Я пообещал ей быть всегда рядом. И я был, хотя оставался в тени.       Сначала встретив мой голос со скептицизмом и неверием, она окрестила меня Ангелом Музыки, которого посулил ей отец. На мой взгляд, давать такие абсурдные обещания впечатлительному ребенку неразумно. Как я понял, вера Кристин в то, что Ангел придет, росла с каждым прожитым годом. И тут явился я. Она доверилась мне, как доверяла своему отцу. Чувство вины растет во мне секунда за секундой.       Вскоре прекрасная девушка убедилась в истинности моих слов: Кристин радовалась, как ребенок, когда брала очередную высоту. В эти моменты я больше, чем когда бы то ни было осознавал, что пропасть между нами слишком велика, чтобы строить мосты. Но мой воспаленный рассудок без труда убеждал меня в обратном. Для любви столь сильной нет преград.       Кваканье Карлоты, примадонны Гранд Оперы, не сравнится с божественным пением моей дорогой, милой Кристин. Я создал произведение искусства столь совершенное, что сам удивился столь быстрому преображению. Достичь таких высот за столь короткий срок! Музыка течет у нее в крови, несомненно. В этом театре еще не слышали столь совершенного голоса. Никто, кроме меня. И мне хотелось бы, чтобы все так и оставалось, но свое опрометчивое обещание сделать ее знаменитой сдержать придется, ведь она на меня надеется. Если быть достаточно откровенным, то меня поразило красноречие, которое проснулось во мне в тот момент.       - Я здесь, дорогая моя, - позвал ее я, но прелестное личико скривилось.       - Ангел? Это ты? - чуть не пропела моя ученица, и тут я понял, что заговорил с ней на английском. Какая оплошность! Время, проведенное в обществе Вэлари, сказывалось на мне. Интересно, она еще жива? Отчего-то это меня беспокоило. Но разве я не сам оставил ее одну, чтобы ей было легче свести счеты с жизнью?       Протерев левый глаз, я повторил свои слова на французском. Тогда лицо Кристин просветлело, раскрывая мне всю невообразимую красоту. Она была прекрасна в самой высшей степени этого слова, которое не могло выразить, насколько красота этой девушки пленила мое сердце, как и ее голос. Если бы мне пришлось изобразить эталон женской красоты, я бы нарисовал Кристин.       Я жил, дышал ею. Лишь она вдыхала в меня жизнь, желание не просто выживать, а чувствовать каждый миг. Хотя наша разлука далась мне легче, чем я того ожидал. Вся эта история с журналистами одновременно поддерживала меня, но и утомляла: до сих пор я не могу сказать, так ли это опасно для меня и для Кристин. Преуменьшать опасность мне не хотелось, но Вэлари не показалась мне той, кто может причинить кому-то вред. Она скорее себе навредит, чем кому-то другому.       - Ангел, где же ты пропадал? - вопрошала Кристин, пока мои мысли были заняты совсем не ей. Но разве кто-то может вытеснить эту неземную красоту из моего разума? Абсурд. Это точно.       Но сейчас, когда мой свет спросил меня, где же я все это время был, у меня язык не поворачивался ей что-либо сказать. Как я мог столько дней не видеться с ней и наблюдать за тем, как женщина с искореженной душой страдает? Как я мог? Ох, Кристин, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить?       - Ангел? - взгляд девушки устремился куда-то вверх, словно выискивал меня. Но я гораздо ближе, чем она может себе представить.       - Я был во власти вдохновения, - в конце концов, отозвался я, но голос мой дрогнул. Снова обман, очередная ложь встают перед нами. Мне бы ей все рассказать, а я лишь увеличиваю пропасть между нами. Я побоюсь взглянуть Кристин в глаза после того, как расскажу всё.       Снова ложь. Хотя все-таки отчасти сказанное мной было правдой. Честно, я был увлечен мелодией, сыгранной лишь пальцами, без помощи инструмента, моей гости. Она не выходила из моей головы, звучала в мыслях, но на бумаге выходила нелепица, а моя память меня подводила. Столь простая и незатейливая, она была сложна в исполнении. Я уверен, хоть ни разу и не играл ее. У меня получится подобрать ключик к ней, но больше меня интересовал секрет Вэлари.       - Ты тренировалась в пении? - уже строго спросил я.       Не зная, что я наблюдаю за ней, она опустила взгляд и стала перебирать подпол своего платья.       - Мне нездоровилось, - ее лицо залилось краской, выдавая ложь своей обладательницы. Дар речи был мной потерян. Еще никогда Кристин от меня ничего не скрывала. Что же могло такого произойти, что она не пожелала рассказать мне?

***

      В последнее время в театре царила беспокойная и чересчур суетная обстановка: кто-то пустил слух о том, что нынешний директор театра собирается в скором времени покинуть свой пост. К слову, этим сплетням уже как месяц, но мсье Лефевр еще сидел в своем кресле и нервно теребил манжеты своих рукавов. Хотя то, о чем не шептались только спящие или ленивые, было правдой. Директора, конечно, беспокоило совсем не это. Он был рад избавлению от этой проклятой должности. Работа, которая обещала быть престижной и прибыльной, стала кошмаром наяву. Мсье Лефевр стал нервным, раздражительным, невнимательным и весьма забывчивым. И тому виной был Призрак Оперы.       Призрака Оперы винили во всех несчастьях и странностях, что приключались в театре: от поломки реквизита до кражи нотных листов, от сквозняка до холодного воздуха. И не важно, что часть реквизита вышла из строя, благодаря стараниям одного неуклюжего актера, который в темноте споткнулся и упал прямо на коробку с хрупким инвентарем, нотные листы прикарманивал дирижер, а что до сквозняка и холодного воздуха тут уж даже смешно объяснять. Но, видимо, людям хотелось верить в необъяснимое и невероятное, поэтому говорили, что актер не споткнулся, что Призрак его толкнул, а также засунул нотные листы в карманы дирижеру.       Кто-то утверждал, что видел его тень, кто-то, что слышал, а кто-то клялся, что видел его в лицо. Больше всего дров в огонь подбрасывал Буке, отработавший колесничим не один сезон. У него была скверная привычка пугать юных балерин своими жуткими рассказами о безносом, желтолицем человеке с глазами, подобными углю. И когда случалась беда, говорили, что это Призрак шалит. Работники театра могли ругаться и браниться на этот счет, но и представить себе не могли театра без Призрака. Он, хоть и в тени, стал частью всего, что происходит в Гранд Опере. Они по-своему любили его, потому что серьезных проступков за ним никогда не значилось. В отличие от Лефевра.       Он, конечно, не видел Призрака, но мог с уверенностью заявить, что ему приходилось разговаривать с ним. И никакой это не призрак. Ну, на кой черт призраку жалованье? Да и еще какое! Двадцать тысяч франков!       Само существование такого феномена, как Призрак Оперы ставило директора в тупик. Мало того, что ему приходилось покрывать убытки, которые он приносил, платить ему жалованье, так еще он сводил Лефевра с ума. Он чаще был уверен, что это всего лишь хитрый и ловкий человек, что вытягивает из него деньги. Но в некоторые моменты его посещали сомнения, потому что происходило такое, что не поддавалось объяснению. И тогда директор сомневался в собственном рассудке и решил, что он уже скопил достаточно средств для того, чтобы покинуть это проклятое место.       Но дни шли, а замену он себе найти никак не мог. Лишь по истечению месяца двое господ все-таки решились вступить в эту должность. Да еще с помпой! Под покровительством молодого весьма обеспеченного юноши виконта де Шаньи. "Будет, чем платит Призраку жалованье", - про себя усмехнулся Лефевр и пожал руку каждому: Мсье Андре, мсье Фермину и Раулю де Шаньи.       Осталась всего неделя и тогда мсье Лефевр покинет театр навсегда, но перед этим ему придется передать все дела новым директорам.       Все были этим взволнованы. В особенности молодые и не очень девушки хотели заполучить благосклонность виконта любыми доступными способами. Они его видели и не раз: он был частым гостем в театре и на представлениях, и на репетициях в последнее время. Рауль де Шаньи был привлекательным юношей с копной светлых не очень послушных волос, что только добавляло ему очарования. Его взгляд кристально-чистых голубых глаз приковывал к себе внимание. Именно о глазах чаще всего говорили женщины в театре и все ждали, когда уже Лефевр покинет свое место.       Именно виконт Рауль же Шаньи стал причиной переживаний Кристин Дае, причиной, по которой она позволила себе солгать своему покровителю, своему Ангелу Музыки.       Она знала Рауля еще ребенком. Красный шарф Кристин улетел в сторону моря, а отважный мальчик, не жалея одежды, полез за ним в холодную воду. С тех пор они были не разлей вода: прогулки, пикники, игры на чердаке, страшные сказки, которые рассказывал им ее отец. Это было начало нечто большего, чем дружба двух детей. Но отец Кристин умер, и ее отдали на попечение Мадам Жири, что была балетмейстером в Гранд Опере. С тех пор Рауль и Кристин друг друга не видели. Мальчик очень тосковал по ней, но ничего не мог с этим сделать.       Кристин же стала ученицей мадам Жири и старалась тренироваться в пении, но без учителя, потому что это дорогое удовольствие для простой хористки и падчерицы балетмейстера. Но судьба была к ней благосклонна и направила ей Ангела Музыки. Голос его пришел из темноты, но она доверилась ему и вскоре начала делать успехи. Ее мечта играть первые роли была уже не так несбыточна. И, казалось бы, лучше быть не может.       Но проходя мимо гримерной Карлотты, она увидела молодого человека с цветами, что стоял возле двери и, видимо, поджидал примадонну. Того времени, пока Кристин шла из одного конца коридора до другого, хватило, чтобы распознать в этом статном ухоженном юноше мальчишку, что сломя голову несся в морскую пучину за ее красным шелковым шарфиком, который ей достался от матери. В голове проносилась тысяча и одна мысль, но ни одна так четко и не сформировалась в ее голове. Отчего-то ей захотелось быстрее скрыться, чтобы он ее не увидел. Но их взгляды встретились... И ничего. Он не подошел к ней, не дал понять, что узнал ее, не улыбнулся, она же опустила взгляд и засеменила прочь от этой злополучной гримерной.       Этот случай поверг ее в уныние, что она даже не успела испытать радость от того, что снова встретила друга детства, что даже совсем не заметила, что Ангел Музыки не приходил несколько дней. Она просто приходила в часовню и погружалась в свои раздумья, забывая о причине, что заставляет ее спускаться в часовню день за днем.       Кристин убеждала себя, что Рауль мог просто не узнать ее: столько лет прошло, и она превратилась из маленькой девчушки в прекрасную девушку. Несколько раз она спрашивала себя о том, что, может, она просто ошиблась и это не Рауль? Но Кристин не могла не узнать эти кусочки неба, что у него вместо глаз. Но все же не стала делать поспешных выводов и подумала, что подождет немного и сама к нему подойдет.       Тогда она позвала Ангела, и он отозвался, словно все эти дни был здесь и ждал, когда она с ним заговорит. Но это было не так. Когда Кристин услышала голос маэстро, то поняла, что уже несколько дней он отсутствовал. На миг ее пронзил страх, что и он ее бросит, но его голос внушал спокойствие, хоть было заметно, что Ангел чем-то обеспокоен. Стыд овладел девушкой, потому что она совсем забыла про своего доброго Ангела, что был всегда рядом. Ее мысли были заняты не им, хотя его внимание было приковано только к ней. Ей было стыдно, и она была смущена до дрожи в пальцах и пылающих щек. И она благодарила Бога, что Ангел лишь голос, что он не смотрит на нее, наверняка, пронзительным взглядом.

***

POV Эрик       Моя повседневная жизнь снова безжалостно наседает на меня: время начинает замедляться. Я уже не жив, хотя и не мертв. Даже возобновившиеся встречи с Кристин не помогают, словно лекарство приелось, произошло привыкание, и недуг берет свое. Когда встречи с моей милой Кристин могли мне наскучить? Или же я просто чувствую, что теряю ее, что она отдаляется от меня. Почему? Я больше ей не нужен? Это мысль невыносима мне. Необходимо с этим что-то делать.       Умираю от тоски, даже музыка уже не спасает меня. Пальцы делают, но душа не поет. Я играю, но эта игра не приносит мне удовольствия. Мне приносит удовольствие смотреть, как сжимаются пальцы Вэлари, когда она слышит хоть что-нибудь отдаленно напоминающее музыку. Я наслаждаюсь ее мучениями, в буквальном смысле пытаю ее. Откуда во мне такая жестокость? Я никогда не был милосердным, но еще никогда так не упивался чужими страданиями, своими недобрыми деяниями.       Воздух наполнен ее болью. Я могу слышать ее, видеть, ощущать на своей коже. А ее слезы, которые Вэлари так тщательно скрывает, заставляют меня ликовать. В этот момент я тоже страдаю, и повседневность отступает, боится насыщенности моих чувств. Или не моих. Я осушаю этот бокал вновь и вновь. Кажется, мне не поглотить всю эту боль, ей нет конца, но Вэлари становится будто неживой. Я убиваю ее. Музыкой... Стоит подобрать нужную ноту, и душа раскалывается на части.       Никогда не видел, чтобы человек спал с открытыми глазами. Но этой женщине это под силу. Невероятно. Это оцепенение не поддается объяснению. Ее лицо - маска, которую не снять. Шрам же кажется частью этой бутафории. Он тоже часть маски. Она прячется за ним, как за стеной. Спустя два дня ее даже музыка не трогает. Кажется, она ее и не слышит.       Чувствую в этом свою вину. Питаясь ее болью, я забрал то единственное, что заставляло ее сердце биться. Я использовал музыку для самого ужасного действа, что может быть - убийство. Как могли эти пальцы ублажать холодные клавиши фортепиано, созданные, чтобы разжигать пламя в душах тех, кто слышит эту музыку, для убийства? Я думал, музыка – это единственное, что не способно на подобную бесчеловечность. За это и полюбил ее. Или дело не в ней? Дело во мне.       Убийство посредством петли дарило мне ощущение, будто все чаяния и надежды убитого мной несчастного человека передавались мне. Они создавали иллюзия жизни. Но когда убиваешь музыкой… Это высасывает из человека всё: чувства, эмоции – а потом человек сам себя убьет, лишь бы не жить в этом аду на земле. Так выглядела Вэлари. Слишком быстро она сдалась. Где та, что гневно отстаивала свои интересы, где та страсть, что горела в ней во время наших споров? Но кроме боли в ней больше ничего нет. Сосуд опустел. Ничего не осталось. Ни радости, ни печали, ни грусти, ни восторга. Не осталось ничего, что делало ее человеком.       Если бы Кристин знала, что стало моим орудием убийства? И вообще о самом убийстве. Она бы ужаснулась. Как звуки, которые открывают в людях новые грани, рождают любое из возможных чувств, может отнимать жизнь? Вэлари умирает так, как если бы горела заживо. И я не нахожу лучшего выхода, как все-таки сыграть ее мелодию. Даже не знаю, на что я надеюсь. Это может стать реквиемом, ее последним аккордом. Узнает ли она свое творение? Я ведь знаю, голос к ней вернулся, хоть она и скрывает это. Пусть заговорит, и тогда я сумею спасти хоть что-то в этой женщине.       Я сажусь за инструмент и, наверно, впервые в жизни испытываю нечто похожее на волнение. Перед тем, как начать, мои пальцы прошлись по всем клавишам, гладя их, ублажая, чтобы они и сегодня служили мне верой и правдой. И фортепиано запело мелодию Вэлари.       Спасительные звуки звучали в этой темной гостиной, делая ее уже не такой мрачной: шкафы не такие обшарпанные, пол не такой холодный, а воздух не такой затхлый, даже кляксы на столе к месту.       Будто я сам шел по этому нотному стану, по этим тонким линиям на бумаге, я танцую, хотя танцевать не умею и никогда не умел. Я вижу ту, что раньше была Вэлари, ту, что жила от начала нотного листа до конца: ослепительная улыбка, что заставляет улыбаться ей в ответ, глаза, горящие страстью. Но все это было в моей голове. Сейчас в этой гостиной, в этом склепе она лишь тень, всего лишь малая часть той, что была, хоть ее пальцы уже не сжимаются так рьяно.       Вэлари слышит мелодию и, несомненно, узнает ее, но противится правде. Она мне так и не созналась в своем таланте, который был у нее. Только на лице промелькнуло узнавание, что дало мне больше, чем слова. Взгляд уже не такой пустой и безразличный, чего я и добивался. Только вот что мне делать с этим дальше?       Еще несколько мгновений, и я уже жалею о сделанном. Боже мой, это невыносимая женщина! Она сведет меня с ума! Никакой покорности и послушания. Она дерзко смотрит мне в глаза и не боится того, что я могу сделать. Даже надев платье, она не стала смиреннее: это читается по лицу. Вэлари с трудом терпит то, что теперь она фактически принадлежит мне. У нее нет ничего своего, даже одежды.       Но, несмотря на это, она еще находит в себе смелость со мной торговаться и на что-то надеяться. Как глупо. Ей некуда идти, а она ведет себя так, будто это я здесь в качестве пленника, пытается мной манипулировать, дергает за ниточки, о которых понятия иметь не должна!       Так же ясно, как и ее голос, я слышу стук своего сердца. Оно бьется слишком быстро: злость обуяла меня с головой. Никогда я еще не был так далек от своего спокойного “я”. Куда делась моя невозмутимость, что была мне помощником в любое время, в любой ситуации? Впервые в жизни я не знаю, что сказать, что делать, я теряю самообладание так быстро, что я даже вздохнуть толком не успеваю, как чувствую этот предательский жар в груди.       Я и подумать не мог, какое пламя раздуваю, когда играю в присутствии Вэлари. Казалось, ее не остановить. Казалось, сиди я чуть ближе, я бы вспыхнул и превратился в кучку пепла. Она могла быть невозмутимой, но иногда горящие угли опаснее самого костра. Вэлари просто спалила все мои аргументы дотла.