Сегодня и вечно

      Они устроились на лавочке около колеса обозрения: девушки сели, Макс с Толиком остались стоять. Маша сидела между Анжелой и Таней и внимательно слушала рассказ Толика.       — В начале сорок первого она служила в авиаполку в Белоруссии. Они одними из первых встретили нападение фашистов и, насколько я понял, встретили довольно успешно. Я нашел упоминание о Маргарите в документах полка: за успешный боевой вылет ей была объявлена благодарность.       — Благодарность? — громко удивилась Таня. — Я думала, летчикам медали раздавали чуть ли не за каждый вылет.       Толик принялся объяснять про медали, а Маша задумалась. Когда Таня позвонила ей и пригласила прийти, она не слишком поверила, что все действительно закончилось. Но оказалось, что Таня не врала: ребята встретили ее пусть холодными, но улыбками. И они действительно готовы были продолжить поиски.       — Что ты им сказала? — спросила Маша, намеренно отстав по пути к колесу обозрения.       — Что я лесбиянка, но отношений у нас с тобой не было. И что про твою ориентацию я ничего не знаю.       Ей было не по себе. Получалось, что ценой дружбы для них стала ложь, а это было, пожалуй, даже хуже, чем Танина неожиданная правда. Неужели для того, чтобы принимать другого человека, он обязательно должен быть похож на тебя? Неужели иначе это не работает?       — Маш, — она вздрогнула и посмотрела на Макса. — Я спрашиваю, сможешь ли ты завтра съездить со мной в архив и проверить это предположение?       — Какое предположение?       Толик закатил глаза.       — Ты вообще меня слушаешь? Я говорил, что у Маргариты могут быть другие награды за время войны. Надо порыться и поискать: это вполне может быть ключом. Тем более, что теперь мы знаем ее фамилию.       Очень хотелось спросить «откуда вы знаете фамилию» — похоже, что эту часть Маша тоже прослушала. Но было неловко и она решила промолчать.       — Да, Макс, я смогу съездить с тобой в архив, — сказала вслух.       — Прекрасно, — резюмировала Анжела. — Тогда еще кое-что. Смотрите, получается, что остатки дивизии, в которой служила Лиля, после Смоленска шли к Вязьме. В конце августа они обороняли Клемятино, а в октябре попали в Вяземский котел.       Маша внимательно слушала. Ей в голову пришла вдруг мысль: а что было между августом и октябрем?       — И я подумала, — продолжила Анжела. — Зачем нам выяснять, что происходило в Вязьме? Мы и так это знаем из учебников истории. Я думаю, надо сосредоточиться на том, что было после.       — О чем ты? — удивилась Таня. — Мы и так были сосредоточены на том, что было после.       Толик как обычно поддержал Анжелу:       — Нет, Тань, — сказал он, переступая с ноги на ногу. — Последнее письмо, которое нам досталось, было написано в конце сентября. И пока что все, что мы выяснили, на этом и обрывается. Но что, если Левина пережила Вязьму? Что, если нам надо поискать дальше?       — Да где поискать-то? — Таня вскочила на ноги. — Если бы мы знали, где искать, разве стали бы вообще затевать все это?       Маша спрятала улыбку. Похоже, Таня пришла в себя, и снова стала такой же, какой была раньше: стремительной, безапелляционной, вспыхивающей по любому поводу. Почему-то мысль об этом сегодня вызывала не раздражение, а скорее… нежность?       — Мы теперь знаем ее имя и фамилию, — напомнил Толик. — Можно поискать кого-то из ее родственников. Были же у нее какие-то родные, правильно? В одном из писем она говорит о тетке, например.       — Так тетка умерла давно, — возразила Таня.       — Тань, — Макс положил руку ей на плечо. — Зачем ты споришь, а? Толик дело говорит: может, у Лили сестры и братья были, например, а не только тетка. И, может, они еще живы, или дети их живы. Надо поискать в этом направлении.       Танино лицо покраснело, и Маша поняла, что пора вмешаться.       — Давайте так, — предложила она. — Будем двигаться с двух сторон. Мы с Максом отправимся в архив искать следы Маргариты, а вы трое займетесь поисками потомков Лили Левиной.       Она видела, что Тане это не понравилось, но один брошенный вскользь взгляд заставил ее согласиться.       На том и порешили. Из парка вышли все вместе, а после разделились: Толик и Анжела отправились к метро, Макс с Машей пошли пешком в сторону центра, а Таня, одарив всех хмурой улыбкой, осталась стоять. ***       Дед спал, накрывшись с головой стареньким одеялом, а Вика сидела у окна за столом и раскладывала на аккуратные кучки небольшую стопку денег.       Ее стипендия да дедова пенсия — вот и все их богатство, из которого нужно было не только умудриться заплатить квартплату и купить продуктов, но и отложить еще немного на зимние ботинки деду — старые еще прошлой зимой рассохлись и ремонту, к сожалению, не подлежали.       Вика вздохнула, еще раз пересчитывая купюры. Скорей бы уже закончить институт и пойти работать: все-таки зарплата на заводе больше, чем стипендия. Но до этого светлого дня оставалось еще два года, а ботинки нужны были уже сейчас.       Она оглядела комнату, прикидывая, что можно сдать в комиссионку. За последние годы она уже отнесла туда и фотоаппарат-лейку, и всю свою детскую одежду, и даже часики, оставшиеся от мамы. Правда, на стене до сих пор висел кортик — его вручили деду в честь окончания войны — но Вика скорее согласилась бы голодать, чем продавать такую ценность.       В дверь тихонько поскреблись. Вика быстро смахнула деньги в ящик стола и пошла открывать. Она знала, что это Анька, и одновременно хотела и боялась ее увидеть.       — Пошли на кухню, — сказала она шепотом, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь. — Дед спит.       Анька молча проследовала за ней.       — Ну? — спросила Вика, прикрыв на всякий случай и дверь на кухню тоже. — Что случилось?       — Ничего, — выдавила Анька. Было видно, что она смущена и растеряна. — Просто…       Вика пожала плечами и отошла в сторону. Достала с полки чайник, налила воды из-под крана, зажгла газ на плите. Она слышала шорох за спиной, и понимала, что Анька присела за стол и теперь смотрит на ее затылок, буравя его взглядом.       Оборачиваться не хотелось. Вика сама не понимала до конца, почему и на что она злится, но злости точно было много, даже, пожалуй, чересчур много.       Она дождалась, пока чайник закипит, и налила заварку в две кружки, отметив мысленно, что чай почти закончился, и на него тоже надо бы выделить денег.       Вздохнула и села напротив Аньки, поставив перед ней одну из кружек.       — Ну? — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал чуть мягче.       Анька прикусила губу.       — Вы… Узнали еще что-нибудь? — неуверенно спросила она.       Вика удивилась.       — Ты же сказала, что тебя это больше не интересует.       — Да, я… Я так думала, но… Вик, ты можешь просто сказать, удалось вам что-то еще узнать, или нет?       В этом всплеске узнавалась старая Анька, другая, и Вика почувствовала, как вместо злости в груди сжимается что-то иное, пугающее. Она быстро глотнула чаю, обожглась и закашлялась, быстро втягивая в себя воздух.       — Вик, пожалуйста, — попросила Анька, когда она отдышалась. И Вика не смогла больше ей отказывать.       Она рассказала о разговоре с Валюшкой, о чтении писем, о том, что Андрей ходил в Ленинку и выяснил номер новой дивизии бабушки. Было видно, что Аньку гораздо больше интересует, узнали ли они что-то про Маргариту, но здесь порадовать ее было нечем.       — Если хочешь, я попрошу у Андрея письма ненадолго, — предложила Вика, закончив. — Там, правда, только Лилины, но пишет она Маргарите, и…       — Нет. Не хочу.       С ней явно что-то происходило, и Вика никак не могла понять, что. Спрашивать было бы бесполезно и даже глупо, поэтому Вика молча допила чай, вымыла кружку и подошла к окну, намереваясь достать из привязанного к форточке пакета что-нибудь к ужину.       Она услышала шаги за спиной, потом ощутила, как Анька хватает ее за плечо и резко разворачивает к себе. А в следующую секунду к ее губам прижались Анькины, и сердце вдруг перестало биться.       Это не было похоже на поцелуй с однокурсником, не было похоже на поцелуи из фильмов, которые Вика смотрела в кинотеатре или по телевизору в гостях у Ирины Никаноровны. Прикосновение Анькиных губ длилось всего мгновение, но обожгло так сильно, что ноги подкосились, а в животе что-то ухнуло, будто падая вниз с огромной скоростью.       А потом Анька также резко отстранилась, лицо ее исказилось злобой, и она ушла, оглушительно захлопнув за собой дверь. ***       Вид по-летнему нарядной Москвы ошеломил Риту. Стояла июльская жара, и всюду полыхали зеленью деревья и кустарники, и было странно видеть эту красоту, вдоль которой по дорогам то и дело проходили наскоро сформированные отряды народного ополчения. Шли суровые, четко чеканили шаг, и иногда — только иногда — взрывались строевой песней.       У театра Советской Армии Рита увидела несколько зениток. Прошла мимо, козыряя в ответ на приветствия бойцов, и немного выдохнула. С момента, когда их на теплушке привезли из Белоруссии в Тушино, прошло уже две недели, и все эти четырнадцать дней были наполнены только тревогой и болью. За родной город, за родных людей, от которых так и не было вестей. За всю страну, единым духом поднявшуюся на борьбу с захватчиками.       Москва жила и дышала войной. На улицах Рита встретила множество людей в форме, у площади Маяковского увидела киоск, в котором раньше торговали мороженым, а теперь раздавали противогазы. Театр Советской Армии, возле которого она встретила так обрадовавших ее зенитчиков, был замаскирован камуфляжной краской, а на улице Горького дежурили вооруженные мальчишки с повязками дружинников.       До Лилиного дома добралась не скоро. На трамвае ехать не хотела: они ходили, но были забиты еще сильнее, чем до войны, а пешком получилось дольше, чем обычно. Завидев впереди знакомые стены, Рита сорвалась на бег, и по лестнице подъезда поднималась тоже бегом, тщетно пытаясь успокоить отчаянно колотящееся сердце.       На первый звонок ей никто не открыл, а на второй дверь распахнулась и Рита увидела незнакомого мужчину в военной форме.       — Товарищ капитан, — она козырнула, и он ответил тем же. — Я ищу Левиных. Лилю или ее тетю. Вы… Что-нибудь о них знаете?       — А вы, собственно, кто? — настороженно спросил капитан. — Разрешите документы посмотреть.       Рита удивилась, но возражать не стала. Показала удостоверение, и только после этого капитан посторонился, впуская ее в квартиру.       За прошедшие месяцы здесь мало что изменилось: по-прежнему висели в прихожей на крюках санки и ведра, по-прежнему облуплялись от старости крашеные стены, и дверь в Лилину комнату была такой же, как раньше: высокой, почти до потолка, и белой.       — Меня зовут Алексей, — представился капитан, проходя на кухню. — Я сын Якова Семеновича.       Якова Семеновича? Да дяди Яши же, конечно! Но разве у него были дети? Лилька никогда об этом не говорила.       — Товарищ капитан…       — Садитесь, — велел он, бухнув на плиту чайник. — Тетя Ира на дежурстве, через час должна прийти. А Лилька с первых дней войны на фронте, так что спешить вам все равно некуда.       Она знала. С самого начала знала, что будет именно так. Но надежда, не покидавшая ее все эти месяцы, оказалась слишком назойливой, слишком упорной. А теперь от нее просто ничего не осталось.       Алексей налил чаю и подвинул Рите кружку. Сел рядом, сделал глоток, вздохнул.       — Откуда вы их знаете? — спросила Рита. — Я никогда вас здесь не видела.       — Потому что я редко здесь бывал, — хмуро ответил он. — Учился в Суворовском, потом — в военном училище связи, а потом как начал служить на Дальнем Востоке, так в Москву и не приезжал больше.       Рита удивленно покачала головой.       — Ни разу? — по-детски спросила она.       — Ни разу, — кивнул он.       Хотелось спросить еще, но Рита понимала, что за этим суровым «ни разу» стоит какая-то семейная трагедия, какой-то страшный поворот судьбы, к которому не стоило прикасаться вот так, наскоком.       — А дальше куда? — задала она другой вопрос.       — Завтра уезжаю на Западный фронт, — ответил Алексей. — Обещали назначить командиром батальона, но я и на роту согласен, лишь бы побыстрее.       Он помолчал, шумно отхлебывая из кружки чай, а потом посмотрел на застывшую Риту и сказал:       — Отец умер месяц назад. Когда его выслали из Москвы, я хотел приехать, но комиссар сказал, что это будет опрометчивым поступком. Зря я его послушал.       Ответить на это было нечего. Лиля, конечно, смогла бы найти слова — всегда умела, — а Рита только глазами сверкнула. На душе снова стало тяжело и смутно: она подумала, что, когда вернется тетя Ира, нужно будет расспросить ее о Лиле и спешить домой, пока увольнительная не закончилась.       — Не знаете, у тети Иры есть Лилина полевая почта? — спросила она. — В какой части она служит?       Алексей пожал плечами и, достав из кармана бриджей кисет, принялся сворачивать папиросу.       — Разве командному составу не выдают папиросы? — удивилась Рита.       — Выдают, да я уже к махре привык.       Он закурил, распространяя вокруг едкий запах дыма. Лицо его стало задумчивым и грустным.       — Вчера товарища школьного встретил, — сказал он вдруг. — Меньше месяца воюем, а товарищ уже без ноги. Говорит, в Белоруссии наших здорово потрепали.       — Чушь, — вспыхнула Рита. — Я только две недели как из Гродно. Да, бои идут тяжелые, но глупо думать, что только нас бьют! Глупо, слышишь?       По его удивленному взгляду она поняла, что почти кричит, и усилием воли заставила себя остановиться. Сжала губы, помотала головой, пытаясь успокоиться.       — Прошу прощения, товарищ капитан, — выдохнула. — Виновата.       Алексей только рукой махнул да затянулся папиросой.       — Брось, зови не по уставу. Думаешь, я не понимаю? Под Гродно, говоришь, была? И где оно, это Гродно? Говорят, немцы уже давно к Смоленску вышли.       Из коридора послышался шум открываемой двери и Рита вскочила на ноги, одергивая гимнастерку. Тетя Ира вошла в кухню, и Рита удивилась, как она постарела за эти месяцы. Стала словно бы суше, морщин еще больше появилось, и скулы на строгом лице заострились.       — Здравствуйте, — сказала Рита, забирая у тети Иры ведро с углем.       — И тебе не хворать, — проворчала та, усаживаясь за стол. — Налей чаю, горло от этой жары совсем пересохло.       Только теперь Рита поняла, что забыла спросить, на каком дежурстве была тетя Ира. И что это за дежурство такое, если на него пожилых женщин отправляют? Она налила в кружку жидкую заварку, долила доверху кипятком, поставила на стол. Алексей молча курил: он как будто и не заметил, что тетя Ира вернулась.       — Теть Ира, где Лиля? — спросила Рита, не в силах больше ждать.       — На фронте твоя Лиля, где ж ей еще быть, — тетка в несколько глотков осушила кружку и громыхнула ею об стол. И словно в такт этому грохоту голос ее стал злым и громким: — Как была бестолковая, так и осталась! Получила диплом, пошла в военкомат, и уехала. Ни повестки не дождалась, ничего. Миску с ложкой с собой взяла, да белья смену. И уехала. На фронт уехала.       Риту затрясло. Она стояла и смотрела, как катятся слезы по щекам женщины, которую она привыкла считать каменной и суровой. Ни разу она не видела от тети Иры проявления сильных эмоций — только ворчание, только бормотание себе под нос, изредка — хмурую улыбку, обращенную скорее внутрь, чем наружу.       И эти слезы, стекающие по морщинистым, будто каменным щекам, настолько не вписывались в картину, давно живущую в Ритиной голове, что к горлу сам собой подступил комок. Она вдруг представила, как тетка провожает Лилю, как возвращается в опустевшую комнату и смотрит на наскоро застеленную кровать, поверх которой грудой лежат только на днях выстиранные, но так и не поглаженные летние платья.       — Теть Ир, — прошептала Рита, сглатывая комок. — Она полевую почту оставила? Куда ее отправили?       — Оставила, как не оставить, — тетка вытерла лицо и вышла из кухни, а вскоре вернулась с бумажным треугольником, на котором Рита легко распознала Лилин почерк. — На, читай. Тем более, оно больше тебе написано, чем мне.       Рита не обратила внимания на обиду, прозвучавшую в ее голосе. Она торопливо развернула письмо и прочла:       Дорогая Рита!       Вот я и на фронте. Думаю, что ты тоже, поэтому отправляю это письмо не по знакомому мне адресу, а тете Ире, с надеждой, что ты догадаешься написать ей, и мы сможем не потерять друг друга в пекле войны.       Мы не виделись так долго, что, кажется, я стала забывать твое лицо. Голос помню очень отчетливо, а лицо постепенно ускользает из памяти, превращается в лицо маленькой девочки — той, которой была ты, когда мы с тобой познакомились.       Меня отправили служить под (ВЫМАРАНО) в медсанбат (ВЫМАРАНО) дивизии. Не знаю, хватит ли у меня знаний и умений, чтобы выполнять все, что должно, но я буду очень и очень стараться. Эх, как бы пригодились мне сейчас тетрадки с конспектами лекций, но — увы — теперь в моем вещевом мешке только смена казенного белья, деревянный гребень и маленькое зеркало от пудреницы (будто привет из прошлой жизни).       Наш командир говорит, что знаний, полученных в институте, вполне достаточно для того, чтобы начать оперировать, но я с ним не согласна. Конечно, я успешно проводила простые операции под наблюдением опытных врачей на последнем курсе, но это же совсем другое дело! Словом, больше всего боюсь остаться в санбате единственным практикующим хирургом. Что я тогда стану делать?       Назначили меня в операционно-перевязочный взвод, работаю с двумя хирургами и пятью медсестрами. Еще у нас есть санитар Алеша — милый, добрый парень, очень простой, но настоящий. Понимаешь? Он всегда улыбается, всегда готов подставить плечо или руку.       Словом, за меня не беспокойся: я там, где должна быть. Только найдись. Прошу тебя, Рита, очень прошу: найдись. Самое важное для меня — это знать, что ты жива, и что у тебя все хорошо.       Я буду ждать твоей весточки. Ждать тебя.       Л. Л.       Дочитав, Рита посмотрела на тетку, и та кивнула: забирай, мол. Но Рита покачала головой:       — Пусть у вас останется. Я только номер почты перепишу.       Тетя Ира молча смотрела, как она записывает цифры в блокнот и как бережно убирает его в планшетку. Когда Рита надела пилотку, готовясь уходить, она сказала:       — Будешь писать — отпиши, что виделись. Пусть знает, что мы здесь живы-здоровы.       Рита сглотнула.       — Хорошо. Тетя Ира, я в следующую увольнительную еще к вам приду, — сказала она. — Консервов принесу, хлеба.       — Не надо, — твердо сказала тетка. — С харчами у нас не очень, это верно, но от себя отрывать не требуется. Раз надела форму, так иди летай, ради бога, а как фашистов прогоните — так и принесешь свои консервы. Если еще живы будем.       Это «если» прозвучало с такой горечью, такой тоской, что Рита больше не смогла здесь оставаться. Она быстро козырнула Алексею, кивнула тетке и выскочила из квартиры, на ходу поправляя ремни портупеи. ***       — Товарищ военврач! — Алеша выскочил из кустов и подбежал к Лиле. — Там товарищ майор вас зовет.       Лиля кивнула и принялась вытирать грязные руки остатками нательной рубахи.       — Маруся, заканчивай шить и обработай рану, — велела она. — И подготовь следующего, вернусь — приступим.       Вслед за Алешей она по узкой лесной тропе вышла на поляну, на которой расположился временный командный пункт сводного полка. Майор Воробец вместе с командирами склонился над расстеленной на бревне картой.       — Товарищ майор, военврач Левина.       Он жестом велел ей подойти и продолжил то, что говорил ранее:       — Таким образом, единственный способ прорвать кольцо — это ночью пересечь шоссе и ударить кулаком по обороне противника. Разведчики доносят о выстрелах по ту сторону, и я полагаю, что мы дошли до линии фронта.       Все стоящие вокруг командиры молчали, молчала и Лиля, пораженная простотой этих ужасных слов. «Дошли до линии фронта» — это значило, что впереди немцы, а до Москвы — триста километров, не больше.       — Готовьтесь к бою, — просто сказал Воробец. — Дайте людям отдых и прикажите привести в порядок оружие. Будем прорываться.       Пока все расходились выполнять приказ, он жестом велел Лиле остаться. Дождался, пока они останутся вдвоем, и спросил:       — Какова ситуация с ранеными?       — На текущий момент семьдесят восемь, товарищ майор. Много тяжелых.       Он кивнул.       — Когда пойдем в прорыв, держитесь позади, вперед не лезьте. Нечего вам там делать.       — Товарищ майор! — вспыхнула Лиля. — Весь личный состав санитарного батальона будет сражаться наравне со всеми.       — Товарищ военврач, — Воробец повысил голос. — Я отдал приказ, и вы должны выполнить его, ясно? Вам еще не приходилось выходить из окружений, а я, к сожалению, уже прошел эту школу. Ночью на шоссе будет очень трудно, поймите. В каше, которая заварится там, вы ничем не сможете помочь, а станете только мешать. Ваша задача — позаботиться о тех раненых, которых еще можно спасти.       Лиля судорожно сглотнула и хмуро посмотрела на майора. Он положил руку ей на плечо и добавил:       — Тебе еще жить да жить, девочка. Не спеши туда, где от тебя не будет никакой пользы. Успеешь еще свой подвиг совершить.       Она ничего не ответила. Козырнула и ушла обратно к раненым, на ходу обдумывая услышанное. Идти было трудно: отчаянно болели натруженные за долгие дни похода ноги, и глаза закрывались сами собой от недостатка сна и пищи. Но Лиля старалась не обращать на это внимания: лишь с каждым днем сильнее затягивала пояс поверх гимнастерки, да держала поблизости ведро с холодной водой, выливая его на голову, когда становилось совсем невыносимо.       Раненые лежали прямо на траве: некоторые стонали, кто-то бредил, но большинство терпели боль молча. Алеша с двумя фельдшерами заканчивали перевязки легких, Маруся готовила к операции одного из тяжелых.       По пути сюда Лиля думала о том, как донести до личного состава приказ майора. Как сказать людям, которые все эти дни работали на износ, что сегодня ночью — прорыв, но они должны будут держаться в стороне? Ведь единственным, что держало их на ногах в последнее время, была надежда скоро соединиться с регулярными частями Красной Армии.       — Товарищ военврач, — Маруся помахала рукой перед ее лицом, и Лиля вздрогнула. — Все готово.       — Хорошо. Иду.       Она вымыла руки в ведре с водой, убрала волосы под бывшую когда-то белой, а теперь грязную от пыли косынку, и подошла к лежащим на возвышении носилкам. Посмотрела на лицо раненого, нахмурилась.       — Маруся…       Это был молоденький мальчик, артиллерист, Игорь Влащенко. Проникающее ранение в брюшную полость, иссечение осколками большей части кожного покрова. При сортировке раненых Лиля отметила его как безнадежного.       — Товарищ военврач, — прошептала Маруся так, чтобы мальчик не слышал. — Такой молоденький, товарищ военврач. Маму звал, пока в сознании был. Товарищ военврач…       Лиля вздохнула. Это было самой тяжелой частью ее работы: каждый день приходилось отделять тех, кому еще можно было помочь, от тех, кому помочь было уже нельзя. Но на плечо ее капали Марусины слезы, а голубые глаза смотрели так умоляюще, так жалко, что Лиля сдалась.       — Начали, — велела она, запрокидывая голову раненого назад, чтобы открыть доступ к воздуху. — Скальпель и зажим. И подготовь как можно больше бинтов.       Операцию закончили только к вечеру, когда уже начало темнеть. Зашивая, Лиля чувствовала, что вот-вот свалится с ног, зато Маруся как будто светилась от радости.       Прибежал Алеша: доложил, что майор Воробец приказал санбату оставаться на месте до сигнала, и Лиля кивнула, не в силах спорить.       — Мы остаемся? — спросила Маруся, когда Лиля закончила шить и устало прислонилась спиной к дереву. — Почему?       Лиля не отвечала, но вокруг них собрались люди — и Алеша, и два фельдшера, и пожилая санитарка, — и говорить все же пришлось.       — Санитарный батальон не будет участвовать в прорыве. Наша задача — уберечь раненых.       — Но как же так, дочка? — спросила санитарка. — А как же те, кого ранят в бою?       — Мы вытащим их, когда соединимся с нашими.       Они еще что-то спрашивали, но Лиля посмотрела строго, и все замолчали.       — Приготовьте оружие, — приказала она. — Как бы то ни было, мы пойдем в прорыв следом за бойцами, и оно может понадобиться.       До темноты оставался час, не больше, и Лиля, бросив взгляд на раненых, продолжила работать. Ноги болели уже просто невыносимо, но она старалась не обращать на них внимания.       Наконец прибежал связной от Воробца с сообщением, что скоро начнется. Связным оказался старый знакомый: лейтенант Иванов, которого Лиля редко видела в дни похода сквозь смоленские леса.       — Как вы, Вася? — спросила она, не прекращая обрабатывать рану бойца.       — Все хорошо, товарищ военврач, — ответил он. — Если сегодня соединимся, то и вовсе прекрасно будет.       Он почему-то не спешил уходить, и Лиля удивленно подняла брови.       — Майор Воробец велел оставаться с вами, — объяснил Иванов. — Сейчас еще бойцы подойдут, помогут раненых нести.       Лиля кивнула. К сожалению, тех, кто мог идти сам, было пугающе мало. И хоть каждый боец нужен будет Воробцу в прорыве котла, она была рада узнать, что он нашел способ выделить кого-то для транспортировки.       Когда окончательно стемнело, Лиля наконец смогла смыть с рук и лица кровь и присесть прямо на землю, вытянув вперед ноги. Иванов сел рядом, с другой стороны примостилась Маруся.       И показалось на мгновение, что она снова в Москве, во дворе Катиного дома, и они вновь сидят втроем — с Катей и Никитой, и в сумке — множество писем от Риты, а на душе — радость от предвкушения светлого и чудесного будущего.       Рита… Потеряв возможность писать письма, Лиля продолжила мысленно разговаривать с ней каждый раз, когда была возможность. Она делала операцию, и думала о Рите. Она шла вперед, морщась от боли в ногах, и думала о Рите. Даже в редкие минуты сна, едва успев уловить момент отключащегося сознания, она думала только о ней.       «Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь снова. Не знаю, смогу ли я снова увидеть твое лицо, коснуться твоей руки. И одна мысль терзает меня и не дает покоя: я так и не успела сказать тебе самого главного, того, что знаю уже давно, того, что раньше казалось мне глупым и нелепым, а сейчас кажется самым важным и ценным».       Впереди, за деревьями, послышались выстрелы. Лиля вскочила на ноги и достала из кармана бриджей пистолет.       Сводная группа майора Воробца пошла на прорыв. ***       Вот уже второй час Вика ходила туда-сюда по комнате, и никак не могла успокоиться. Губы до сих пор горели огнем, а сердце билось как оголтелое, и никак было не понять, что произошло и что теперь с этим делать.       «Как она могла? — думала Вика, вышагивая свои сердитые метры по комнате. — Как она могла это сделать? Зачем? Мы же обе — девушки, и это неправильно, это ужасно, так не должно быть!»       Да, но если так, то почему сердце до сих пор заходилось от воспоминания о поцелуе? Почему все тело откликалось на него какой-то отвратительной истомой?       Первым порывом было бежать к Андрею и все ему рассказать. Но потом Вика поняла, что никогда не сможет произнести это вслух. «Анька меня поцеловала» — господи, про это даже думать трудно, не то что говорить!       Из-за двери слышался какой-то шум: наверное, Ирина Никаноровна вернулась, потому что дед — Вика знала — как проснулся, ушел во двор играть в домино, а Анька заперлась в своей комнате и тоже не показывалась наружу.       «Может, она просто так решила помириться? — пришла в голову спасительная мысль. — Ну и что, что в губы поцеловала? Может, это просто по дружбе?»       Но что-то внутри нее знало: никакой дружбой там и не пахло. Пахло чистой речной водой и раскаленными от солнца камнями, пахло загорелой кожей и свежевымытыми волосами. Пахло какой-то недоступной доселе нежностью и счастьем. Счастьем?       Вика с силой стукнула себя кулаком по лбу, прогоняя непрошенные мысли. Какое еще, к чертовой матери, счастье? Глупости!       Окончательно разозлившись, она схватила висящую на крючке куртку и, прижимая ее к животу, выскочила в коридор. И налетела на Аньку.       Секунду они испуганно смотрели друг другу в глаза, а потом Вика вздрогнула и выбежала из квартиры, позабыв закрыть за собой дверь. ***       Поднимаясь по парадной лестнице родительского дома, Рита думала о том, кто встретит ее в старой квартире, и встретит ли кто-нибудь вообще. Последнее письмо от Коли она получила за несколько дней до начала войны: он писал, что Ира беременна и, узнав эту новость, отправилась в Минск, к родственникам, а его самого взяли на работу в газету «Известия», и он необычайно горд этим фактом.       И черт бы с ними, с «Известиями», но с самого начала войны Риту не покидала мысль о беременной Ире: успела ли она вернуться назад, в Москву? Или война застала ее в Минске?       На кнопку звонка она нажимала, затаив дыхание. Прислушивалась к происходящему за дверью: вот послышался хлопок, а вот — шаркающие шаги, и тишина, словно кто-то смотрел в глазок.       Наконец дверь распахнулась и Агаша бросилась на шею Риты, заливая ее гимнастерку слезами. Она рыдала, целовала Ритино лицо, и снова принималась рыдать. Ничего было не разобрать в ее причитающих словах, льющихся безудержным потоком, но Рита и не пыталась разбирать. Она терпеливо подождала, пока Агаша немного успокоится и отстранив ее за плечи, спросила:       — Агаша, где Коля? Отец? Ира?       Вместо ответа Агаша снова зарыдала, и Рита поняла, что худшие ее опасения сейчас подтвердятся.       Ира так и не вернулась домой из Минска. У нее был взят билет на двадцать второе число, но в прибывшем поезде ее не оказалось, а на отправленную с телеграфа «молнию» никто не ответил.       — А Коля? — спросила Рита, на мгновение закрыв глаза. — С Колей что?       — Коленька с тех пор как лицом почернел, так и не оправился до сих пор, — ответила Агаша сквозь слезы. — То все сводки слушал, а как прознал, что наши Минск оставили, совсем с лица спал. Теперь редко домой приходит, все больше в редакции ночует, да на фронт просится. Да что ж это мы, Риточка? — спохватилась она. — Раздевайся да заходи, покормлю тебя и чаем напою, а там и отец вернется.       В квартире было не убрано, и это даже больше говорило о постигшей семью беде, чем слезы Агаши. Рита сняла сапоги, портупею, прошла по залу и остановилась, глядя на свадебную фотографию Коли и Иры, висящую на стене.       Такие молодые и такие счастливые. Сердце снова защемило, захотелось немедленно вернуться в часть, а оттуда — поскорее на фронт, летать, бить фашистскую сволочь.       — Агаша, отец в Москве? — громко спросила Рита.       — Здесь он, здесь, слава богу, — послышался в ответ приглушенный голос. — Я раз слышала, по телефону кому-то звонил, ругался последними словами, чтоб на фронт, значит, пойти, но отказали ему.       Отец рвался на фронт? Странно. Разве не он говорил, что работать нужно там, где прикажет партия?       — Садись, милая, садись, моя хорошая, — Агаша принялась накрывать на стол. — Пироги только я не пекла уж, ты бы хоть телеграмму дала, что приедешь.       Судя по поданному обеду, паек отцу все еще выдавали хороший. Даже их, летчиков, кормили хуже, а ведь летный состав, даже выведенный на доукомплектование, при всех случаях обязаны были кормить хорошо.       Рите кусок в горло не лез. Она вяло жевала, не ощущая даже вкуса еды, и думала о Коле.       — Агаша, телефон же еще работает? — вспомнила вдруг она. — Можно Коле в редакцию позвонить?       — Ох ты, господи, — захлопотала Агаша. — Есть, есть телефон, только дай минуту, вспомню, куда его засунула.       После долгих поисков номер был найден, и Рита, покрутив диск, попросила соединить с редакцией «Известий». Потом долго ждала, пока искали Колю, отвечая на каждый механический запрос, раздающийся раз в несколько минут: «Не разъединяйте, Москва на проводе».       — Алло, — послышался вдруг в трубке искаженный треском голос. — Рагонян у аппарата.       — Коля, это я, — быстро сказала Рита, едва удерживаясь от того, чтобы начать кричать. — Коля, я дома, в Москве. Ты можешь приехать?       — Ритка? Ритка, это ты? Ты жива? Черт тебя подери, Ритка!       Приехать он не смог, сговорились встретиться через час на проходной редакции и Рита, наскоро доев и поцеловав Агашу, выскочила из дома. До конца увольнительной оставалось совсем немного, но она рассчитывала успеть.       И вновь она шла по военной Москве, но на этот раз в ее груди не было ни радости, ни тоски, — вообще ничего. Только ярость охватывала ее с головы до ног при виде расклеенных на стенах домов плакатов: «Родина-мать зовет».       «Поскорее бы на фронт, — думала она, с трудом забираясь в забитый трамвай. — Поскорее бы…» ***       Танька сидела дома: перетащила в свою комнату компьютер, поставила рядом тарелку с испеченными мамой пирожками, и подключилась к интернету. Она отказалась идти с Анжелой и Толиком в архив, сказала, что лучше поищет информацию о родственниках Лили Левиной в сети. Им это явно не понравилось, но в конце концов они согласились.       — Левина, — задумчиво бормотала Танька, забивая запрос в окно поисковика. — Лилия Левина.       Она прекрасно понимала, что это глупая затея, и что в ней говорила не решимость поскорее докопаться до правды, а банальная обида, но ничего не могла с собой поделать. Сколько ни говорила себе: «Машка имеет право отстраняться», помогало это плохо.       В онлайн-архиве про Лилию Левину не нашлось ничего. Танька на всякий случай поискала еще и Лилю, но результат оказался тем же. От расстройства она съела один за другим три пирожка и загрустила окончательно.       — Итак, что мы знаем? — спросила она вслух у собственного отражения в мониторе. — Имя и фамилию, и то, что тетку ее звали Ирой. Ирина Левина, получается?       Танька пожала плечами и набрала «Ирина Левина». Безрезультатно.       — Ладно, — поморщилась. — Что еще? Сто двадцать девятая стрелковая дивизия. Командир, комиссар… Без толку это все. Без-тол-ку.       Рассерженная, она махнула рукой и задела тарелку, которая не замедлила упасть на пол и разлететься на несколько осколков. На шум в комнату заглянула мама:       — Что случилось? Зачем посуду бьешь?       — Мам, — пропыхтела Танька, ползая по полу и собирая осколки. — Как найти родственников человека, если он давно умер, а ты знаешь только его имя и фамилию?       Мама зашла в комнату и присела на краешек дивана.       — Это чьих родственников ты пытаешься найти? — подозрительно спросила она.       — Военврача Лили Левиной. Помнишь, я тебе письма показывала?       Письма она, конечно, показывала выборочно: еще не хватало маме прочитать про бесконечные «любимая» и «единственная». С Таньки было достаточно случившегося в прошлом году, когда мама залезла в ее телефон и нашла там сообщения весьма фривольного содержания, да еще и отправленные Машкой. Все, что последовало за этим, до сих пор было страшно вспоминать. По счастью, мама тогда в итоге все-таки поверила какому-то неуклюжему вранью и успокоилась, а Танька с тех пор не оставляла телефон без пароля.       Она вынесла на кухню и выбросила в ведро осколки, после чего вернулась обратно и села рядом с мамой на диван.       — Ну так что? — спросила, улыбнувшись. — Есть идеи?       Мама пожала плечами.       — Может, в Мосгорсправке спросить? — предложила она неуверенно.       Танька расхохоталась.       — Мам, ну какая Мосгорсправка? О чем ты вообще говоришь? Ее не существует давно.       — Тогда, наверное, через передачу «Жди меня». Других идей у меня нет.       Мама ушла — кажется, обиделась, но Таньке было все равно. Она сидела на диване, задумчиво наморщив лоб, и размышляла о том, что это не такая уж плохая идея, как могло бы показаться на первый взгляд.       Передача «Жди меня». Транслируется на первом канале, а у Таньки там вроде кто-то из сокурсников устроился работать редактором.       Она схватилась за телефон и принялась звонить. ***       — Макс, а как вы узнали фамилию Маргариты? — спросила Маша, аккуратно опуская на стол толстую папку. — Я как-то упустила этот момент.       Он усмехнулся и подмигнул:       — Поменьше бы в облаках витала, не упустила бы. Это Толик нашел: он же письма отсканировал, а когда все переругались, от нечего делать начал снова их изучать. И на одном нашел имя адресата: Маргарита Рагонян.       Маша улыбнулась и, сев рядом с ним, открыла папку.       — Все просто, да? — сказала она. — Ладно, давай искать.       Но Макс искать, похоже, не был готов. Он прищурился на Машу и задал неожиданный вопрос:       — А зачем тебе эти поиски? Только ответь честно, ладно?       Маша удивилась. Что значит «зачем»? И тут же поняла: похоже, теперь Макс считал, что ее интересует в этих письмах только романтическая составляющая, а до исторической ей нет никакого дела.       — Макс, — сказала она строго. — То, с кем у меня отношения, никак не влияет на то, почему я хочу выяснить, что стало с этими девушками.       — Но тебя же заинтересовало это, потому что они тоже были лесбиянками? — усмехнулся Макс.       — Лесбиянками? — Маша тихонько засмеялась. В архиве кроме них было полно людей, и она не хотела мешать. — Брось, они, наверное, и слова-то такого не знали. Это же не распущенные двадцатые, когда все со всеми спали и считали это совершенно нормальным. Это совсем другие времена.       Она видела, что Макс не слишком ей верит, и продолжила:       — Ты пойми: между ними же ничего не было, и быть не могло. Но несмотря на это, они любили друг друга, и, похоже, сохранили эту любовь до самого конца. И я хочу узнать о них не как о красивых девочках, влюбленных друг в друга, а как об интересных людях, способных на такие поступки, которые нам с тобой и не снились.       Макс кивнул, принимая ответ. Похоже, она все-таки его убедила.       — Ладно, — сказал он, открывая толстую папку. — Давай искать.       В этот день они просидели в архиве до позднего вечера, но ничего не нашли. В папках, хранящих в себе документы триста восемьдесят шестого истребительного полка, было слишком много информации: и листы со списочным составом, и заявки на боеприпасы, медицинские карты, расписание дежурств, и многое, многое другое.       Перебирая эти пожелтевшие от времени бумаги, нетрудно было представить себе масштаб той войны и тех сил, что были брошены на борьбу с врагом.       Наконец на третий день сидения в архиве, Максу повезло: в очередной папке он нашел наградные листы, и дело пошло веселее.       — Есть, — первой нужные страницы заметила Машка. Она сидела впритык к Максу, склонив голову к его плечу. — Вот, смотри!       Наградной лист       Рагонян Маргарита Викторовна, звание — капитан ВВС РККА, заместитель командира эскадрильи 386-го истребительного полка 144-й авиадивизии, представляется к медали «За отвагу».       Год рождения: 1916       Национальность: русская       Партийность: беспартийная       В воздушном бою 12.12.41 г. в районе Ладожского озера будучи ведущей тройки истребителей, рискуя жизнью прикрывала огнем товарищей, таким образом сохранив материальную часть и списочный состав звена. В бою уничтожила самолет противника.       В результате была ранена, но вернула машину на аэродром в сохранности.       Командир 386-го истребительного полка, полковник Уваров.       — Офигеть, — вырвалось у Макса. — Получается, она свою медаль еще в сорок первом получила?       — Получается, так, — Маша быстро выписывала даты и фамилии из наградного листа в блокнот. — Ты понимаешь, что это значит?       — Что она была смелой? — предположил Макс.       — Да нет же! Тут сказано, что она была ранена. Если мы найдем лист убытия, или медицинскую карту, или что-то вроде, то поймем, в каком госпитале она лежала. А дальше сможем узнать остальное!       Маша лихорадочно принялась листать. В какой-то из папок ей попадались медкарты, но она не помнила, в какой.       Макс, зараженный ее энтузиазмом, тоже погрузился в поиски. ***       Вика остервенело жала на кнопку звонка, но за дверью не было слышно никаких звуков: похоже, Андрея просто не было дома. Она со злостью пнула непослушную дверь и сбежала вниз по лестнице. Села на лавочку у подъезда, зябко поежилась.       Интересно, где его носит? Время к вечеру, все порядочные люди давно сидят дома и слушают радиопостановки, или — редкие счастливчики — смотрят телевизор.       «А сама-то? — мысленно спросила себя Вика. — Прибежала на ночь глядя, дверь чуть не выломала. Зачем?»       Ответа на этот вопрос у нее не было. Она понимала, что не сможет рассказать Андрею, что случилось, но получалось, что пойти она в любом случае может только к нему — других друзей у нее не было.       Вернее, была подруга, Анька, но, похоже, вся кончилась.       Вика вспомнила сказанное ею однажды: «Женщина не может любить другую женщину», и поежилась. Да, все верно, не может. Но что, если… Что, если полюбила? Что тогда? Разве этим можно управлять? Разве любовь можно просто выключить? Нет, пожалуй, нельзя. Но тогда получается, что все-таки женщина может любить женщину?       «Нет, — пробормотала Вика себе под нос и огляделась, испуганная: вдруг кто услышит. — Нет, это невозможно. Немыслимо. Я люблю Аньку, конечно, но это только дружба, не больше».       Вот только в память как назло полезли другие воспоминания. О том, как странно реагировало тело на Анькины прикосновения, о том, как заходилось сердце от тяжелых взглядов, и о снах, которые — как бы Вика ни отнекивалась — иногда приходили сами собой, оставляя след стыда и отвращения, смешанного с чем-то еще, с чем-то, чему она пока не придумала названия.       — Привет! А ты что тут делаешь?       Вика резко поднялась со скамейки и шагнула навстречу Андрею. Он одной рукой тащил наполненную свертками авоську, а другой придерживал под локоть маму.       — Здравствуйте… Я вот зашла… Но я уже ухожу…       Тетя Рита засмеялась ее смущению.       — Зачем же уходить? — спросила она весело. — Идем к нам, мы с Андрюхой два часа в очереди стояли, но палку колбасы все-таки урвали. Устроим пир горой, а, ребята?       Андрей кивнул, и следом за ними Вика зашла в подъезд, а потом и в квартиру. Пока мама хлопотала на кухне, Андрей утащил Вику в комнату и, задернув занавеску, спросил:       — Ну? Какой пожар случился?       Вика растерянно пожала плечами.       — Опять Анька? Что на этот раз она вычудила?       В голосе Андрея ясно слышалось презрение, и Вике вдруг захотелось защитить Аньку, объяснить Андрею, что она не такая, какой ему кажется, что она может быть совсем другой — доброй, теплой, понимающей.       — Да я просто… — пробормотала Вика, пытаясь найти нужные слова. — Я хотела сказать, что Анька спрашивала, как идут наши поиски. Думаю, она просто расстроилась тогда, а теперь пришла в себя и хочет продолжить.       — Что продолжить? — поднял брови Андрей. — Продолжить лепить из тебя то, чем ты не являешься?       Вика моргнула растерянно.       — Почему? Вовсе нет… Она совсем не…       — Брось! — он на глазах становился все более сердитым. — Она же вертит тобой, как хочет, а ты, балда, позволяешь. Что на этот раз она велела тебе сделать? Выйти за меня замуж?       Целый хоровод чувств закружился в Викиной груди, отдаваясь ударами в ушах. В этом хороводе было так много, так ужасно много всего, что она сама не поняла, как выдохнула:       — Она меня поцеловала.       И испуганно закрыла руками рот.       Андрей исподлобья смотрел на нее и молчал. Вика не знала, что делать: то ли бежать немедленно из этой квартиры, то ли провалиться сквозь землю, то ли начать объяснять, что она вовсе не то хотела сказать, и имела в виду совсем другое, и…       — Как поцеловала? — деловито спросил вдруг Андрей. — По-серьезному?       Вика кивнула, продолжая зажимать рот руками, а он почесал затылок и присел на стул, еще сильнее нахмурив брови.       И что это значит? Он не кричит, не выгоняет ее? Почему?       — Садись, — услышала она, и не поверила своим ушам. — Это надо обмозговать. Это меняет всю картину.       Обессиленная, Вика кулем свалилась на диван и обняла себя за плечи. Ее трясло от пережитого, но спокойный тон Андрея сделал сказанное не таким страшным, не таким отвратительным.       Ведь он же не начал кричать, верно? И не выгнал ее за порог.       — Я читал про такое, — сказал Андрей. — Но не очень верил, что так бывает.       — Как бывает? — пролепетала Вика.       — Любовь между двумя людьми одного пола. Гомосексуализм, если говорить научным языком.       Вика почувствовала, как по щекам и шее расплывается пожар. Как он может так спокойно это говорить? Как он может вообще это вслух произносить?       Она испуганно посмотрела на занавеску, отделяющую комнату от кухни, но оттуда был слышен только звон посуды: похоже, мама Андрея ничего не слышала.       — С чего ты взял, что это оно? — спросила Вика, даже не пытаясь выговорить стыдное слово. — Может, она просто… Ну, помириться хотела…       Андрей усмехнулся и снова почесал затылок, выражая глубокую задумчивость.       — Я же спросил, как поцеловала. Если по-серьезному, то никаким «помириться» тут и не пахнет. А ты что в ответ сделала?       — Ничего, — быстро ответила Вика. — Я… Ушла.       Занавеска колыхнулась, в комнату заглянула тетя Рита:       — Ребята, идите, все готово.       — Две минуты, — ласково попросил Андрей. — Ладно, мам? Мы договорим и придем.       Он снова посмотрел на Вику и кивнул, будто сделав какой-то вывод.       — Теперь я понял, в чем было дело. Видимо, Аня твоя — гомосексуалист, и поэтому так себя вела.       Вика поняла вдруг, что Андрей и мысли не допускает о том, что это слово может относиться и к ней тоже. Так было легче, конечно, но ей отчего-то стало грустно и стыдно.       — Анька замужем, — возразила она.       — Ну и что? Замужество еще ни о чем не говорит.       Андрей встал со стула и принялся рыться на книжных полках. Он пыхтел, сопел, кусок рубашки выполз из-под ремня брюк и теперь свисал вниз неаккуратной заплаткой. Вика молча смотрела — она не понимала, что он ищет, и боялась спросить.       — Вот, — об ее колени ударилась тяжелая книжка. — Если хочешь, возьми почитать.       — Что это? — Вика взяла в руки и посмотрела на обложку. — Зигмунд Фрейд? Кто это вообще?       — Эх ты, темнота, — усмехнулся Андрей. — Это австрийский психолог. Ну, вроде нашего Бехтерева.       Вика не знала ни Бехтерева, ни Фрейда. Она настороженно полистала книжку, и снова закрыла ее.       — И что там? — подозрительно спросила она. — Что он пишет?       Андрей дернул плечом.       — Почитай, если интересно. Там много про то, откуда гомосексуализм берется, какой он бывает, и что с ним делать.       — А с ним надо что-то делать? — вытаращила глаза Вика.       — Надо, конечно, если не хочешь всю жизнь коту под хвост пустить из-за социальных норм и правил. Вик, тебе если интересно, возьми, почитай, а потом обсудим. Не буду же я тебе всю книжку пересказывать.       Он первым вышел в кухню, а Вика, положив книгу на диван, пошла следом.       — Садитесь, молодежь. Все готово давно, и чай остыл уже.       Такого изобилия она давно не видела: и колбаса, порезанная тонкими ломтиками, и куски черного хлеба, присыпанные солью, и даже печенье «Курабье», от одного вида которого рот наполнился слюной.       Вика вежливо подождала, пока Андрей сделает себе бутерброд, и ухватила колбасу — самый маленький ломтик.       — Как твои дела, Викуль? — спросила тетя Рита, отбирая у Вики хлеб и накладывая на него несколько кусков колбасы. — Андрюха говорил, ты с дедом вдвоем живешь? Справляетесь?       Она так тепло улыбалась, таким искренним участием звенели ее слова, что Вика чуть не расплакалась.       — Все нормально, теть Рит, — пробормотала она с набитым ртом. — Живем потихоньку.       — Мам, а как ты считаешь, женщина может любить женщину?       Вика подавилась и закашлялась, тяжело дыша и пытаясь проглотить застрявший в горле кусок. Андрей что, с ума сошел? Как он может такое спрашивать?       Тетя Рита похлопала ее по спине, убедилась, что все в порядке, а потом ответила:       — Я думаю, что женщина может любить того, кого ей хочется, Андрюх. А почему ты спрашиваешь?       Вика изо всех сил пнула Андрея ногой под столом. Он поморщился и покосился на нее, но ничего не сказал — продолжил разговор с мамой:       — За отношения между мужчинами в нашей стране сажают в тюрьму, например. Женщин не сажают, но, тем не менее, сама идея такой любви подвергнута остракизму, верно?       Тетя Рита засмеялась, а Вика, которой теперь кусок в горло не лез, глотнула чаю.       — Ох, Андрюха, отберу я у тебя все эти умные книжки, будешь знать. Ты что, решил влюбиться в мужчину и ставишь меня таким образом в известность?       — Нет, — качнул головой Андрей. — Просто интересуюсь. Вот Фрейд, например, пишет, что склонность к гомосексуальности — это чаще всего врожденное свойство человека. А разве можно сажать за то, что является врожденным?       Вика ожидала, что тетя Рита рассердится и скажет, что такие вещи нельзя обсуждать за столом в присутствии посторонних, но ничего такого не произошло. Она лишь задумчиво покачала головой, сделавшись от этого ужасно похожей на Андрея, и сказала:       — Мне кажется, сажают все-таки не за любовь, Андрюшка. Сажают тех, кого ловят, тех, кто выпячивает это наружу и тем самым ведет себя неподобающим образом. Я не знаю, стоит ли такое поведение пяти лет в тюрьме, но мы живем в Советском Союзе, и обязаны поддерживать его законы и правила, верно?       Ого. Похоже, в этой маленькой семье было принято обсуждать все, что приходило в голову. На секунду Вика даже позавидовала: попробуй она поговорить о таком с дедом, схватила бы в лучшем случае подзатыльник.       — А ты что думаешь, Вик? — спросила тетя Рита, вручая Вике очередной бутерброд.       Андрей открыл рот, и Вика снова пнула его под столом — на всякий случай.       — Я не читала Фрейда, — сказала она смущенно. — Но мне кажется, что мужчина должен любить женщину, а женщина — мужчину. Так устроено природой, и это правильно.       — Ты ешь, Викуль, не отвлекайся, — улыбнулась тетя Рита. — Андрюха кого угодно может до потери аппетита своими умными разговорами довести, но не голодать же теперь.       Вика давилась, пытаясь прожевать колбасу и не ощущая ее вкуса. Она не понимала, зачем Андрей вообще завел этот разговор, но книжка, оставленная в комнате, то и дело вставала у нее перед глазами и манила к себе.       Может, там она сумеет найти ответы на вопросы, которые давно ее мучают?       Вот только понравятся ли ей эти ответы, или окажется, что лучше бы было вообще без них? Вика не знала, но понимала, что ей предстоит это узнать. ***       Колю она увидела издалека: он стоял на улице перед проходной и курил, с силой затягиваясь и изредка сплевывая на асфальт. Подбежала, отобрала папиросу, обняла за шею.       — Как я рад тебя видеть, сестренка, — сказал Коля, обнимая ее в ответ. — Как я рад, что ты жива.       Он замялся на секунду, и Рита поняла, почему.       — Агаша мне все рассказала. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, вернется ли Ира когда-нибудь, но точно знаю, что нужно верить, Коль, слышишь? Нужно верить и не опускать руки.       Он молчал, и Рита, сжав губы, погладила его осунувшуюся щеку. С момента последней встречи Коля очень похудел, стал меньше, заострился даже немного.       — Где служишь? — спросил он, снова закуривая. — Летаешь?       — Последние две недели стоим здесь, в Тушино, — ответила Рита. — Ждем новых самолетов, чтобы отправиться на фронт. Летаем, но только на учебные, да и откуда боевым под Москвой взяться.       Коля внимательно посмотрел на нее и наклонился, приблизившись к уху.       — Немцы вышли к Смоленску, — прошептал он.       Рита отшатнулась, не в силах поверить в услышанное.       — Откуда ты знаешь? — вырвалось у нее.       — Знаю, — он вдруг заторопился. — И вот еще что… Держи.       Он полез во внутренний карман пиджака и вынул оттуда несколько писем. Рита сразу узнала почерк на них: это были письма от Лили.       — Она что, писала тебе? — спросила, выхватывая письма из Колиных рук.       — Нет, тебе. Но они приходили на наш адрес, и я взял на себя смелость распечатать одно, чтобы узнать, все ли с ней в порядке. Не обижайся на меня, ладно? После того, как Ирка… Словом, я хотел знать.       Рита прикусила губу. Это тоже было что-то новое: слышать неуверенность в голосе никогда не унывающего, вечно подшучивающего над собой и другими брата. Но думать об этом было некогда: письма жгли пальцы, хотелось немедленно прочесть их и убедиться, что с Лилей все в порядке.       — Беги, — понимающе улыбнулся Коля. — Погоди, полевую почту твою запишу. Спасибо хоть ты нашлась, и то груз с плеч.       Он достал блокнот и записал продиктованные Ритой цифры. А потом притянул ее к себе и поцеловал в щеку, крепко сжав ладонями плечи.       — Иди, — повторил с грустью. — И останься в живых, ладно? И ты, и Лилька… Все у вас должно быть хорошо. Все у вас должно получиться.       Развернулся, не дожидаясь ответа, и скрылся на проходной.       Рита сглотнула подступившие к горлу слезы и, моргнув, открыла первое из писем. Сердце забилось одновременно тревожно и радостно.       По полям омертвелым, по долам,       Не считая ни дней, ни недель.       Словно ведьма, широким подолом       Машет снегом лихая метель.       Родная моя, если бы ты знала, как тяжело, как безудержно горько осознавать, что все хорошее ушло, скрылось в тумане, и развеется ли когда-нибудь этот туман — неведомо знать никому.       Что может быть дороже молодости? Когда ты открыт всему самому светлому, самому прекрасному. Когда ты готов отдавать себя целиком и полностью, чтобы принести хоть малейшую пользу своей стране, своей Родине.       Но молодости больше не будет. Осознавать это почти так же мучительно, как осознавать то, что скорее всего мы никогда не увидимся больше.       Я каждую ночь молюсь за то, чтобы твои крылья были крепкими и сильными, держали тебя в воздухе и уводили от смерти, от ее дыхания, которого стало вдруг в нашей жизни слишком много.       Не сердись на меня, пожалуйста. Знаю: ты не веришь ни в бога, ни в черта, и для тебя существует только одна надежда — на собственные силы, но когда на моем столе каждый день мучаются и умирают десятки людей, когда машины постоянно привозят новых и новых, кричащих от боли, мальчишек — я не могу полагаться только на твои силы. Мне нужно больше. Мне нужно верить, что есть нечто куда более сильное, способное справиться с этой бедой, ужасной бедой, и главное — отвести ее от тебя.       Горло перехватывает судорогой, когда я думаю о том, что в твое тело может впиться кусок свинца, что ты будешь падать со своей высоты, и твои длинные волосы огнем разметаются в вышине синего неба, и некому, некому будет подхватить тебя внизу, поймать, спасти, заслонить собою от этого безумия, этого ужасного безумия смерти.       Живи. Прошу тебя, умоляю только об одном: живи. Пусть обойдут тебя все несчастья, пусть крылья твои будут легкими и сильными, как у птицы, и пусть любовь моя оберегает тебя с утра и до утра, пока мы живы, пока мы все еще живы.       Л. Л.       Рита не сразу заметила, что на листок падают капли воды. А когда заметила, поняла, что плачет. Она стояла прямо на улице, среди идущих по своим делам прохожих, и ей казалось, что каждая из прочитанных строк звучит и пахнет Лилей, дышит ею, говорит ее голосом.       «Она жива, — пронеслось в голове облегчением. — Самое главное, что она жива».       Второе письмо начиналось так:       Дорогая моя!       Не знаю, каждое ли из моих писем находит тебя, но на этот раз дело верное: Андрея Степановича вызвали в Москву, и он пообещал, что отправит это обычной почтой.       Написала эти слова, и не верю сама себе: неужели где-то еще есть жизнь, в которой существуют белые конверты, и марки, и почтальоны? В последние дни мне все кажется, что мир состоит из крови, криков раненых и длинной цепочки мертвых тел, укрытых старыми простынями.       Военная цензура не пропустила бы, но, раз уж письмо уйдет обычной почтой, я могу написать: рядом с нами, всего в нескольких километрах, истекает кровью раненый Смоленск. Рита, боже мой, Рита! Ты не представляешь, насколько ужасно постоянно слышать канонаду, доносящуюся из города, и знать, что это не наши минометы, не наша артиллерия бьет по врагу, а вражеская – по нашим мальчишкам.       Город почти непрерывно бомбят. Я не знаю, как кто-то еще умудряется выживать в этом аду, ведь даже здесь, на окраине, невозможно дышать от дыма, невозможно спать из-за шума рвущихся снарядов.       Смоленск сейчас – словно живое тело, бьющееся в агонии. И боюсь, что агония эта закончится очень скоро.       Из ста пятидесяти человек, положенных нам по штату, в живых осталось только девять. Нет больше санитарного батальона, и, знаешь, я больше всего боялась остаться единственным в строю хирургом, и, в конце концов, так и произошло.       Торопят, надо заканчивать. Андрей Степанович признался мне, что не хочет уезжать, потому что, скорее всего, кольцо замкнется очень скоро, и вернуться назад он уже не сможет.       Не знаю, что будет с нами дальше. Какая-то часть меня верит, что выберется из этого ада, но другая уже опустила руки и хочет только одного: тишины. Я раньше не понимала, какое это счастье – просто чтобы не рвались снаряды, чтобы не было крови, и криков не было тоже.       Прощаюсь. Будь уверена в одном: сколько бы ни осталось у меня сил, я буду стоять до конца. Даже если этот конец настанет очень скоро.       С любовью к тебе, твоя Л. Л.       Рита посмотрела на штемпель конверта. Письмо было отправлено всего несколько дней назад, и это значило, что Коля прав, и немцы уже рядом со Смоленском. Со Смоленском, в котором, как теперь стало ясно, служит ее Лиля.       Дыхание перехватило судорогой. Рита до боли закусила губу, пытаясь успокоиться, но это не помогло: слишком яркими были встающие перед глазами картины, на которых в Лилю стреляли, на которых ее давили танками, ранили осколками мин.       Ярость и боль слились в груди в какой-то невероятный вулкан, грозящий разверзнуться огнем и смертью. Рита убрала письма в планшетку и одернула гимнастерку.       На фронт. Ее место сейчас на фронте. Там, где под немецким огнем сутками стоит за операционным столом ее маленькая, ее любимая Лилька.