Сегодня и вечно

      Дом был совсем старым, еще довоенной постройки. Три этажа, неловко торчащие во все стороны балконы, рассыпающиеся от древности козырьки над подъездами и — пережиток Советского Союза — огород, нарезанный на участки.       — Уверена, что это здесь? — нетерпеливо спросила Таня.       Маша кивнула и толкнула тяжелую дверь.       Да, она была уверена, что адрес именно тот, но совсем не факт, что они найдут здесь того, кого ищут. Это раньше институт прописки что-то значил: люди жили там, где были зарегистрированы, но в последние годы это стало далеко не так.       Нужная квартира оказалась на первом этаже. Звонка не было, и Таня просто постучала в деревянную дверь.       — Как вы его нашли? — спросила она, прислушиваясь. — Это же было почти невозможно.       Маше ужасно не хотелось отвечать. Открытие, сделанное ими в архиве, было немного… грустным. Они прекрасно понимали, что вряд ли кто-то из девушек дожил до сегодняшнего дня, но держать в руках копию похоронки со знакомым именем оказалось все-таки сложнее, чем можно было себе представить.       Так вышло, что по адресу, найденному в архиве Московского жилищного управления, смогли поехать только они с Таней — остальные были заняты, и Маша всю дорогу думала, как сказать о том, что они узнали, и не решалась начать.       — Похоронная была отправлена отцу и брату Маргариты, — быстро сказала она, услышав шаркающие шаги за дверью. — По фамилии и имени брата мы нашли ордер на вселение, а в нем был этот адрес.       — Похоронная?       Таня больше ничего не успела сказать: дверь открылась, и на них прищурился мужик в трениках и майке-алкоголичке. От него ощутимо несло перегаром, и Маша подумала вдруг, что вряд ли им что-то удастся здесь узнать.       — Ваша фамилия Рагонян? — спросила она смело.       Мужик кивнул и тут же покачал головой, будто сомневаясь в ответе. Маша и Таня переглянулись.       — Мы ищем потомков Маргариты Рагонян. Эта квартира когда-то принадлежала ее брату, Николаю.       В глазах мужика появилась осмысленность. Он шмыгнул носом и кивнул, приглашая их зайти.       Внутри, как и ожидалось, было грязно и накурено. Маленькая квартира: две комнаты и кухня, цветастый ковер на стене и старенький черно-белый телевизор.       Мужик показал им на диван, стоящий под ковром, и они сели, настороженно оглядываясь.       — Пить хотите? — спросил он, устраиваясь на стуле напротив.       — Нет!       Они ответили хором, и он усмехнулся, разглядывая их.       — Тогда говорите, чего надо? Дед помер уже давно, зачем вам его потомки?       Маша вздрогнула, услышав это. Не то чтобы она не ожидала, но… «Дед помер» — было вестником еще одной смерти, еще одной живой души, покинувшей мир.       — Как вас зовут? — спросила Таня. — Вы внук Николая Рагонян?       — Внук, кто же еще, — хмыкнул мужик. — А зовут меня Виктор, в честь прадеда назвали. Виктор Ишханович Рагонян.       Прадед, наверное, не слишком бы обрадовался, увидев, во что превратился названный в его честь правнук, но больше Машу интересовало другое. Получалось, отец Риты — Виктор Ишханович — был тем самым прадедом, дедом был Николай Викторович, а отцом?       — Ваш отец жив? — спросила она.       — Жив, что ему сделается. Так зачем пришли-то, девчонки? Что надо?       — Как мы можем его найти?       Мужик снова усмехнулся и почесал небритый подбородок. Встал, подошел к серванту и вытащил оттуда видавшую виды тетрадь. Написал карандашом несколько строк, вырвал лист и протянул Маше.       Она посмотрела: там был записан адрес. ***       В конце июля авиаполк перебросили под Ельню. С завода Орджоникидзе были получены новые самолеты И-16, и в первый же день прибытия их бросили в бой.       Положение было тревожным: по словам комиссара полка, товарища Васюкова, танковая группа Гудериана заняла Ельню и образовала выступ, создавший угрозу советским войскам на вяземском направлении. Поверить в это было трудно, но после Лилиного письма о взятии Смоленска, Рита уже ничему не удивлялась. Она с головой ушла в повседневные занятия, учебные полеты, и отчаянно ждала боевых вылетов.       И настал день, когда капитан Семенов отдал приказ:       — Первое звено, к машинам!       На ходу застегивая комбинезон, Рита побежала к самолету. Сердце колотилось в груди, но голова оставалась холодной и ясной. Забравшись в кабину, Рита проверила приборы, натянула на голову шлемофон, взялась ладонью за ручку управления.       — Рагонян! — Семенов забрался на крыло и перекрикивал шум винта. — Слушай боевую задачу. Прикрывать группу штурмовиков в районе Боровское-Шаталово. В наземный бой не ввязываться, ваша задача — сохранить «Илы», поняла?       — Так точно, товарищ капитан! От винта!       Семенов спрыгнул на землю, а Рита начала разгон самолета. По сравнению с И-15, нынешняя машина была немного быстрее, и высоту набирала лучше.       Взлетели. Рита оглянулась, увидела самолеты Киры и Вали, и взяла курс на Боровское-Шаталово.       Несколько минут в небе царила тишина и спокойствие. Но как только внизу появилась группа штурмовиков, белые облака раскрасили черные кляксы зенитных разрывов.       Штурмовики перешли в пикирование, но наблюдать за ними было некогда: Рита тревожно вглядывалась в синеву неба, ожидая противника. И когда над облаками появились тени, она сразу поняла: летят.       Потянув за ручку, помахала крыльями самолета, подавая сигнал. Два «мессера» быстро приближались, превращаясь из едва заметных теней в грозные черные машины. Рита легла на вираж, надеясь, что Валя и Кира сделают то же самое, и увидела еще четыре самолета.       Три «ишака» против шести «мессеров»? Что ж, почему нет? Ведь не раз говорил им инструктор в летном, товарищ Игнатюк: «Не желай летать, как я, желай летать лучше».       Два самолета спикировали к штурмовикам, но Рита вышла из виража, поймала в прицел черную машину, и выпустила залп снарядов. Судя по черным вспышкам впереди, Кира и Валя сделали то же самое. Самолеты противника ушли вверх, перестраиваясь для новой атаки.       Рита подала крыльями сигнал: «Готовиться к обороне». О том, чтобы нападать, нечего было и думать: скорость «мессеров» намного превышала их собственную, да и количеством их было больше.       В памяти всплыло вдруг Колино лицо — осунувшееся, худое, и слова Агаши: «Иринка-то должна была двадцать второго вернуться из Минска, но так и не приехала».       Ярость и ненависть к сволочам, напавшим на их Родину, захлестнула Риту с головой.       Немцы снова спикировали, совсем близко пронеслось крыло со свастикой, и Рита дала очередь по этому крылу, сцепив зубы от перегрузки и ненависти, наполняющей грудь. Снова вираж, и еще один, и заход в хвост противнику. Рука вся потная, но ручку держит крепко — не оторвать. Гул в ушах такой сильный, что едва не перекрывает шум винта, а Рита снова и снова ловит в прицел самолет, и нажимает на гашетку.       Пули и снаряды струились вокруг. В горячке боя Рита едва не упустила момент, когда штурмовики закончили бомбить противника и пошли обратно на аэродром. Она подала сигнал: «Возвращаемся», и зашла в хвост Вале, чтобы прикрыть отход.       Поздно: пара «мессеров» атаковала Риту, и пришлось снова заложить вираж, чтобы выйти на противника лоб в лоб. О таком способе ведения боя несколько раз предупреждал капитан Семенов: в лобовой атаке «ишак» имел преимущество благодаря широкому «лбу», защищающему летчика.       Но как же это оказалось страшно! Идти на большой высоте, навстречу грозным черным машинам, сквозь черные кляксы разрывов, сквозь стрекочущие по фюзеляжу пули.       Рита подавила желание зажмуриться. Она стиснула зубы и снова нажала на гашетку, увеличив скорость до предела. Мессеры рассыпались в обе стороны, это была победа.       Вернувшись на аэродром, Рита посадила самолет и осталась в кабине. Не было сил ухватиться руками, подтянуться и вылезти — оказалось, что весь комбинезон пропитался потом, и мышцы отчаянно болели.       Капитан Семенов забрался на крыло и помог ей вылезти. Усадил на землю, отеческим жестом вытер мокрый лоб.       — Молодец, Рагонян! Не подвела! Молодцы, девчонки!       С того дня они ежедневно участвовали в боевых вылетах. Прикрывали штурмовиков, били по переправам и скоплениям наземных войск противника. Но далеко не все вылеты были успешны: за несколько недель августа полк потерял немало самолетов.       — Почему у нас нет радиосвязи? — орала Рита, вернувшись после очередного вылета и размахивая руками от злости. — Почему чертовы «мессеры» нападают сверху, а ведомые даже не могут предупредить об этом? Почему, а?       В один из дней ее вопли услышал находящийся на летном поле комиссар полка. Всю тройку вызвали в штаб, и Риту, как зачинщика, принялись песочить на чем свет стоит:       — Лейтенант Рагонян, доложите, как вы — командир Красной Армии — посмели разоряться о недостатках наших военных самолетов? — строго спросил Василюк.       — Товарищ старший политрук!       — Отставить «товарищ политрук»! Я задал вопрос, Рагонян. Извольте дать ответ.       Рита стояла перед ним, вся потная, красная, волосы растрепались, а щеки горели огнем. Валя и Кира стояли сзади, и она чувствовала их присутствие.       — Товарищ старший политрук, разрешите сказать! — попросила Рита громко. — Вчера погиб младший лейтенант Лепешко — его подбили, зайдя сверху, и мы видели, как приближается противник, но ничего не могли сделать!       — И вы считаете, что это вас оправдывает, Рагонян?       — Я считаю, что мне не за что оправдываться, товарищ старший политрук! Почему мы позволяем нашим летчикам гибнуть так глупо? Почему самолеты до сих пор не вооружены рациями?       Василюк на глазах наливался гневом — лицо покраснело, даже рыжие усы над губами как будто начали топорщиться.       — Лейтенант Рагонян! — рявкнул он, ударив кулаком по деревянному столу. — Вы прекрасно знаете, что начало войны застало нас врасплох. Да, мы пока не обладаем всей нужной для успешных боев техникой. Да, наши самолеты оснащены недостаточно. Но это не повод жаловаться и трусить!       — Я не трусила! — вспыхнула Рита.       — Молчать! Летние бои показали, что на наших самолетах можно, — он выделил это слово, — можно уничтожать противника. И в этом и есть цель ваша, вашей тройки и всего советского народа.       Рита открыла рот, чтобы возразить, но Василюк не позволил.       — Лейтенант Рагонян, доложите командиру эскадрильи, что я приказал не допускать вашу тройку к полетам. Займитесь технической проверкой самолетов, после доложите.       Вне себя от ярости, Рита козырнула, и, сделав разворот, вышла из штаба. Следом за ней спешили расстроенные Кира и Валя.       — Ну, и чего ты этим добилась? — выкрикнула Кира, уже на улице догнав быстро идущую Риту. — Теперь вообще к полетам не допустят!       — Куда они денутся, — с горечью сказала Рита в ответ. — Посмотри, что происходит, — она указала рукой на черные разрывы, видимые на горизонте. — Разве не ясно, что сейчас каждый летчик будет на счету?       Она оказалась права: уже на следующий день капитан Семенов снова допустил их к полетам. Пока в один из вылетов Рита не совершила большую ошибку.       Эскадрилья шла в бой в полном составе. Ритино звено было последним, и Рита первой заметила приближающиеся с высоты «мессеры».       Выругавшись сквозь зубы, она легла на правое крыло и набрала высоту, разрушая строй. Делать так было нельзя, и она это знала, очень хорошо знала, но руки действовали быстрее разума, с силой давя на ручку управления.       Прицел, черное крыло в нем, удар ракетой. Рита не поверила своим глазам: самолет противника задымился, начал терять высоту. Издав восторженный крик, Рита перешла в пикирование, не отпуская палец с гашетки.       Когда «мессер» скрылся далеко внизу, только тогда она, опьяненная первым успехом, догадалась посмотреть вверх.       Из горла вырвался крик. Четыре пары самолетов атаковали рассыпавшуюся в небе эскадрилью. Нечего было и думать о том, чтобы снова собраться в строй: отдельные машины стали легкой мишенью для немецких летчиков.       Ритин «ишак» набрал высоту и включился в бой. Она запретила себе думать о том, что сделала, запретила чувству вины терзать сердце, сейчас было важнее другое — на крутых виражах уходить из-под обстрела, не давая врагу подходить сверху.       На аэродром вернулись все машины, но три из них оказались подбитыми. Риту снова вызвали в штаб полка.       На этот раз Василюк не наливался гневом и не кричал. Он говорил холодно и сухо, и от этого было еще хуже.       — Лейтенант Рагонян, почему вы нарушили в воздухе строй и занялись самодеятельностью, поставив под угрозу жизнь товарищей и судьбу материальной части полка?       Ответить было нечего. Рита стояла, опустив голову, и прикусывала губу. А Василюк продолжал:       — Это поступок, недостойный звания лейтенанта Красной Армии. Более того, это поступок, недостойный комсомолки. Вы поставили под удар выполнение операции, подвергли риску своих боевых товарищей, и только чудом все самолеты вернулись назад. Вы понимаете это, Рагонян?       — Так точно, товарищ старший политрук, — она смело посмотрела ему в глаза. — Виновата.       Василюк усмехнулся.       — Виновата… Вольно, Рагонян. Садитесь. Давайте поговорим.       Она послушно присела на лавку, а Василюк положил локти на стол и пристально посмотрел на нее.       — Послушайте меня внимательно, товарищ Рагонян, — сказал он внушительно. — По долгу службы я обязан доложить о случившемся командиру полка, а он в свою очередь обязан отстранить вас от полетов и отдать под трибунал.       Рита вздрогнула. Отдать под трибунал?       — Но сейчас, когда немцы с каждым днем приближаются к Москве, мы не можем себе позволить терять ни одной единицы из списочного состава полка. Однако…       Он сделал паузу. Риту затрясло, и она судорожно вцепилась пальцами в деревянный стол.       — Однако, я хочу знать, собираетесь ли вы в дальнейшем исполнять такие художества и подводить под удар своих товарищей?       Она открыла рот, чтобы ответить, но он жестом остановил ее.       — В бою, Рагонян, самое главное — не скорость самолета и не технические характеристики. В бою самое важное — это иметь возможность положиться на товарища, быть уверенным в том, что строй останется строем, и в случае нападения тыл будет прикрыт. Понимаете?       Рита кивнула. Ее душил стыд от сделанного.       — То, что вы в одиночку сбили самолет, достойно похвалы, — продолжил Василюк. — Однако, авиаполк и эскадрилья — не место для индивидуального геройства. Вы прекрасно видите, что происходит, и должны понимать: единственный способ одолеть врага — это четко следовать приказам командования. Вы это понимаете, Рагонян?       — Так точно, товарищ старший политрук, — Рита посмотрела на него и тяжело втянула в себя воздух. — Я понимаю.       Василюк долго и внимательно рассматривал ее глаза, а после сказал:       — Идите. В ваше личное дело будет занесен строгий выговор, и учтите: если снова позволите себе такое, выговором дело не ограничится.       Рита выскочила из штаба, остановилась рядом с часовыми и задышала быстро, втягивая в себя горячий воздух. Радости не было: все перекрывал стыд, раздирающий грудь на части.       Она бегом добежала до палатки, упала на койку и закинула руки за голову.       — Ну, что? — спросила начищающая сапоги Валя. — Что сказал?       — Строгач дал, — сквозь зубы ответила Рита. — Пугал трибуналом, но кончилось строгачом.       Валя покачала головой, продолжая надраивать черную кожу сапог щеткой.       — Повезло тебе, Ритка. Мужики говорили, что за такое в военное время и расстрелять могут.       Но Рита отчего-то не чувствовала, что ей повезло. Может, потому, что Василюк не кричал? Может, потому, что она и сама понимала, какую ошибку совершила?       — Ну, прекрати, — сказала Валя, заметив ее тесно сжатые губы. — Хватит себя виноватить. Обошлось же все.       Да, но могло и не обойтись. И тогда кто-то мог погибнуть, и эта смерть была бы на Ритиной совести.       Она вздохнула, села на койке, достала из планшетки тетрадь и карандаш, и принялась писать письмо. ***       Целую неделю Вика не отрываясь читала книгу, которую дал ей Андрей. Многое было непонятно, а еще большее вызывало отчаянный стыд, от которого горели уши и щеки. От деда книгу приходилось прятать: если бы он только ее открыл, страшно представить, какой скандал бы устроил.       Из прочитанного Вика поняла, что влечение к другому человеку в первую очередь основано на сексуальности. Она долго привыкала к этому слову: среди ее родных и знакомых произнести «секс» было то же самое, что грязно выругаться. А Фрейд употреблял его почти в каждом абзаце.       Получалось, что человек может испытывать влечение хоть к кому: хоть к мужчине, хоть к женщине. Единственное, чего Фрейд не объяснял, так это того, что с этим делать.       Аньку Вика старательно избегала. На кухню и в туалет выходила, только удостоверившись, что Анька в комнате и им не придется столкнуться. Дед видел, что между ними что-то происходит, но вопросов не задавал, и Вика была ужасно ему за это благодарна.       Дочитав до конца, она отправилась к Андрею — вернуть от греха подальше книгу и обсудить прочитанное. Но, против ожиданий, Андрей обсуждать ничего не захотел.       — Смотри, — сказал он с порога, забрав из рук книжку и небрежно бросив ее на диван. — Я кое-что нашел.       По полу были разбросаны бумаги: линованные тетрадные листки, плотные карточки из блокнота, даже использованные перфокарты с дырочками, поверх которых было что-то записано.       Посреди всего этого хозяйства Андрей выглядел и вел себя как сумасшедший ученый: ползал на коленях, раскладывая листки в только ему понятной последовательности, то и дело встрепывал и без того неаккуратно торчащие волосы, бормотал что-то себе под нос.       Вика уселась рядом с ним на пол и приготовилась слушать.       Оказалось, что Андрей и впрямь узнал немало. Ему удалось выяснить, в какой дивизии в ноябре 1941 года оказалась бабушка. Самое удивительное, что никакого перевода не было: Лилия Левина вместе с многими другими просто влилась в ряды заново сформированной двадцатой армии генерала Лукина после прорыва смоленского котла.       — Смотри, что получается, — Андрей закончил раскладывать листки. — В ноябре бабушка служила в сто девяностом медико-санитарном батальоне стрелкового полка. И знаешь что? Я думаю, что именно с этим полком соединились остатки сто двадцать девятой дивизии, выходящей из смоленского окружения.       Вика завороженно кивнула.       — И что это значит?       — Это значит, что если я прав, то в октябре бабушка вместе с остальными попала под Вязьму, а после — уже в Вяземский котел.       — То есть получается, именно тогда она попала в плен? — уточнила Вика, и Андрей гневно посмотрел на нее.       — Ты вообще слушаешь? — сердито спросил он. — Я же сказал: в ноябре она все еще числилась в списках двадцатой армии. Значит, никакого плена не было.       — Андрюш, — тихо попросила Вика. — Я понимаю, что ты очень умный, честно. Но не мог бы ты объяснить тем, кто не так умен?       Он вздохнул и послушно принялся рассказывать.       — Смотри. Восьмого августа сорок первого остатки шестнадцатой армии — той, которая обороняла Смоленск, — были переданы в состав заново сформированной двадцатой. Моя бабка была среди них.       Вика кивнула. Так было уже понятнее.       — Таким образом, в августе сорок первого бабушка служила в одной из дивизий двадцатой армии. В октябре армия оказалась в окружении под Вязьмой, но некоторым частям удалось прорвать кольцо.       — И Лиля была среди них?       — Похоже на то. Я нашел списки заново сформированной армии на 30 ноября сорок первого. Раз фамилия бабушки там есть, следовательно, котел она все-таки пережила. Это подтверждает и декабрьское письмо, которое мы с тобой оба читали.       Он снова принялся раскладывать свои бумажки.       — Я проследил путь сто девяностого медико-санитарного батальона, в котором служила бабушка, и понял, что этот батальон в составе одной из дивизий зимой сорок первого оборонял Москву.       Вика вспыхнула.       — Получается, мы знаем, где конкретно служила твоя бабушка? — спросила она. — И можем поискать ее сослуживцев?       — Можем, — кивнул Андрей. — Но есть ли нужда?       — О чем ты? — снова не поняла Вика.       Андрей поморщился.       — След обрывается в марте сорок второго года. Из документов ясно, что бабушка была ранена и отправлена в госпиталь. В свой полк она уже не вернулась.       Он со злостью ударил кулаком по полу и прищурился на Вику.       — Понимаешь? — уточнил на всякий случай. — Сослуживцы, даже если мы их найдем, не смогут ответить, в какой госпиталь отправили бабушку. Там же была очень сложная эвакуационная система, скорее всего, ее просто посадили на медицинский поезд, а дальше отвезли куда-то в тыл, вот и все. И следов не найдешь.       — А документы? — спросила Вика.       — А документы, — передразнил Андрей, — отправляли вместе с раненым по пути следования. В полку оставался только лист убытия, в котором нет ничего полезного.       Он явно был расстроен, и Вика подползла ближе и погладила его по плечу.       — Андрюш, ну чего ты? — спросила она.       Он дернул плечом, сбрасывая ее руку.       — Я так надеялся, что это куда-то приведет, понимаешь? Я думал, что все нашел, а оказалось, что нашел только то, что мы и до этого знали.       — А что конкретно ты хочешь найти? — тихо спросила Вика. Она уже все поняла, но хотела услышать. — Что ты ищешь, Андрюш?       — Деда. Я хочу найти своего деда. ***       «Здравствуй, родная».       Лиля долго всматривалась в написанную на обрывке листа строчку, и никак не могла заставить себя продолжить.       Позади остался ночной прорыв, унесший безвозвратно жизни половины личного состава, позади была и радостная встреча с бойцами триста тридцать восьмого стрелкового полка, и баня, устроенная прямо на передовой, и долгий — почти на шесть часов — сон в блиндаже, в чистой постели. Все это стало уже прошлым для Лили, и для тех, кто сумел прорваться к своим. Вот только радости в груди не было ни на грош.       «Здравствуй, родная моя».       Как можно на листке бумаги написать обо всем, что было пережито за этот месяц? Разве можно написать, как изо дня в день они шли сквозь смоленские леса, и укрывались от авиации, и били фашистов, надеясь, что за следующим большаком, за следующим шоссе все-таки будут наши. А наших все не было и не было.       Разве можно было рассказать о том, сколько мальчишек сложили головы в стычках с немцами? Скольких из них приходилось бросать, тяжелораненых, но еще живых. Бросать, потому что тащить с собой не было никакой возможности, да и смысла не было тоже.       «Здравствуй, родная моя».       А как встречали их люди в редких деревнях и селах! На их лицах не было никакой радости, они как чумным совали им куски хлеба и недоваренную картошку, и махали руками: идите, идите скорее. Потому что здесь, на смоленщине, уже началась оккупация, и линия фронта давно сместилась дальше, к Москве.       — Товарищ военврач, вас вызывает командир полка.       Лиля аккуратно сложила листок, убрала его обратно в планшет и вышла из землянки вслед за Алешей.       — Почему не побрился? — спросила, разглядывая его солдатскую гимнастерку — чистую, выданную, видимо, вчера после бани.       — Не успел, товарищ военврач. На всех и бритв-то не напасешься.       Это было верно, и Лиля не стала настаивать. Она прошла по окопу к блиндажу, одернула собственную гимнастерку и вошла внутрь.       — Товарищ полковник, военврач третьего ранга Левина.       Помимо командира полка здесь были и майор Воробец — начисто выбритый, в потрепанной боями фуражке, и старший политрук Кондратьев, и еще двое — их имен Лиля не знала.       Все они сидели за столом у карты и пили чай.       — Садитесь, Левина, — приказал полковник, а Воробец, улыбаясь, поднялся и уступил ей место за столом. — Майор доложил, что вы достойно вели себя в окружении.       Лиля поморщилась. «Достойно вела себя» — это как? Отдавало чем-то из средней школы, как будто полковник не нашел для нее человеческих слов, а ограничился характеристикой.       — Доложите о прохождении службы, — велел один из незнакомых мужчин, судя по знакам отличия, капитан НКВД.       Лиля доложила. Рассказ получился недолгим: была распределена в санитарный батальон сто двадцать девятой дивизии, позже присоединилась к сводной группе майора Воробца, — вот и весь путь. А сколько пережитого стояло за этим, сколько крови и боли!       — Не буду скрывать от вас текущее положение, военврач, — сказал командир полка, когда Лиля закончила. — Сегодня раненые, которых вы вытащили из котла, будут отправлены эшелоном в Вязьму, а после распределены по госпиталям. Как военврач сто двадцать девятой, вы можете сопровождать их. Или, — он внимательно посмотрел на Лилю, — вы можете остаться.       Это было очень странно. За месяцы, проведенные на войне, Лиля привыкла исполнять приказы. О желаниях ее спрашивали впервые.       — Я могу отдать приказ, — подтвердил ее мысли полковник. — Но в сложившейся обстановке будет лучше, если вы сами примете решение. Майор Воробец, — он кивнул, — уже в курсе дела. Наш полковой медицинский пункт обескровлен. На текущий момент в строю осталось только семь человек, из них пятеро — санинструкторы. Пополнения в ближайшие дни не предвидится, а бои предстоят тяжелые.       Лиля поднялась на ноги и козырнула.       — Я поняла, товарищ полковник. Разрешите остаться?       — Говорил же тебе, — усмехнулся Воробец. — Эта в тыл не поедет, ей передовую подавай.       Он похлопал Лилю по плечу и вдруг обнял ее отцовским жестом.       — Знаешь, как она появилась перед моими глазами, Михалыч? — спросил весело. — Пришла, пигалица, после переправы, по форме одета, по форме доложила, да еще и раненых бойцов с собой приволокла, из Днепра вытащенных. Помирать буду, а не забуду такого появления.       Лиля смущенно отвела взгляд. Она считала, что говорить тут не о чем, но прервать майора не решалась.       — Значит, дело решенное, — заметив это, рубанул полковник. — Берите оставшийся личный состав санитарного батальона и двигайте к ПМП. Лейтенант Ванушкин вас проводит.       Майор Воробец вышел из блиндажа вместе с Лилей. Остановился, принялся самокрутку сворачивать.       — А вы дальше куда, товарищ майор? — спросила Лиля.       — Надеюсь, что вперед, Левина, — усмехнулся майор. — Достаточно мы от немцев пятились, пора и обратно их толкнуть. Если силенок хватит.       К вечеру Лиля с остальными добралась до полкового медпункта и познакомилась с новыми сослуживцами. Начальником оказался сердитый дядька с наголо бритой головой, чем-то напоминающий Лиле одного из профессоров института. Дядьку звали Михаил Кузьмич, и, как выяснилось, он был одним из лучших в Москве хирургов-полостников.       — Не знаю, чего ты там в окружении оперировала, — проворчал он, когда Лиля доложила о прибытии. — Здесь будешь ассистировать, пока не пойму, что можно тебе живого человека доверить. А если трусить будешь, тогда сразу — иди с глаз долой, и чтоб я тебя не видел.       Это звучало обидно, но Лиля отчего-то не обиделась. Ей ужасно захотелось объяснить этому сердитому дядьке, что она не напрашивалась на самостоятельное проведение операций, что так сложилось, а трусить — это точно не про нее. Но было нельзя, и она молча слушала, вытянувшись струной посреди одной из палаток ПМП.       — Чего стоишь? — спросил вдруг Кузьмич. — Иди, размывайся. Стоять некогда, работать надо.       И снова бессонная ночь, и бесконечные операции, и тошнотворный запах крови. Но на этот раз Лиля была не одна, и раненый лежал на настоящем операционном столе, над которым горела подключенная к движку лампа.       Она следила за быстро двигающимися руками Кузьмича и понимала, что руки эти действительно золотые: они без тени сомнения делали разрезы, убирали лишнее, соединяли еще живое.       К концу второй операции Кузьмич велел медсестре зашивать, а сам кивнул Лиле — пойдем, мол, выйдем.       На улице было прохладно, и Лиля с наслаждением подставила лицо холодному ветру. Кузьмич закурил — папиросу ему подносила одна из санитарок, тетя Лена, как ее здесь все звали.       — Не куришь? — покосился он на Лилю.       — Никак нет, товарищ военврач второго ранга.       Он усмехнулся, а тетя Лена прыснула от смеха.       — Забудь ты про ранги эти, — проворчал между затяжками. — Второго, третьего, пятого… Ерунду придумали, язык сломаешь звания вслух произносить. Зови Кузьмичом, как все зовут, а в строю — товарищем военврачом, без рангов этих.       — Слушаюсь, товарищ военврач.       Лиле очень хотелось сесть, но она понимала, что не сможет подняться, не испачкав перчаток, которые и здесь, за пределами окружения, были на вес золота. Поэтому она продолжала стоять, переминаясь с ноги на ногу.       — Что у тебя с ними? — спросил вдруг Кузьмич, и Лиля испуганно посмотрела на него. — С ногами что?       — Ничего. Устала просто.       — Не врать! — рявкнул он. И добавил уже тише: — Я этого не люблю, поняла? Что с ногами, отвечай.       — Артроз коленных суставов, товарищ военврач, — с вызовом ответила Лиля. — Но работе это не мешает, не беспокойтесь.       Он хмыкнул и выплюнул остаток папиросы на землю. Затушил подошвой сапога, кивнул бабе Лене.       — Скажите там следующего готовить. А ты, — посмотрел на Лилю, — со мной пошли.       Привел он ее не в операционную, как надеялась Лиля, а в смотровую, где один из фельдшеров обрабатывал рану лейтенанту.       — Сядь, покажи, — велел Кузьмич, не обращая внимания на приветствия.       — Что показать? — Лиля подумала, что ни за что не станет снимать бриджи, но оказалось, что Кузьмич имел в виду совсем не это.       — Спиной повернись и гимнастерку задери.       И как он узнал? Лиля вздохнула и послушно расстегнула ремень, а после подняла гимнастерку, обнажая рану сзади на пояснице. Кузьмич за ее спиной что-то ворчал, но слов было не разобрать.       — Вот дуры-бабы, — в сердцах рявкнул он, закончив осмотр. — Вот как есть дуры-бабы!       Лиля собралась было ответить, но Кузьмич уже повернулся к фельдшеру:       — Ивашка, зашей мне военврача, да как следует, понял? А ты, — он бросил взгляд на Лилю. — Чтоб всю ночь спала как штык, а с утра — приходи работать.       И вышел из палатки.       Лиля ничего не понимала. Как он догадался? Ей казалось, что она хорошо скрывала свое ранение, да и не ранение это было вовсе, а так — царапина. Алеша обработал зеленкой да сверху бинтом прикрыл, и зажило бы все.       Фельдшер закончил с бойцом, вымыл в тазу руки и подошел к Лиле. Это был средних лет мужчина, которому никак не подходило равнодушное «Ивашка», брошенное Кузьмичом.       — Поворачивайтесь, — сказал фельдшер, доставая набор для шитья. — Три стежка сделаю, больше тут и не надо.       Лиля стоически вытерпела боль. Поверх раны ей наложили новую повязку, а в руки выдали таблетку.       — Завтра заходите, перевяжу, — на прощание сказал фельдшер, прислушиваясь к реву самолета над палаткой. — Если, конечно…       Он не договорил, но и без того все было ясно.       Поселили Лилю вместе с Марусей в землянке личного состава ПМП, вместе с тремя санитарками. Сейчас все они спали на покрытых сеном земляных кроватях, в центре землянки чадила керосинка, и Лиля потихоньку прикрутила фитиль, чтобы никого не разбудить.       Она прилегла рядом с Марусей и тут же заснула, не успев даже, как обычно бывало, подумать о Рите. ***       Анька поймала Вику, когда та возвращалась после занятий из института. Выскочила из-за угла, схватила за ремень сумки и потащила за собой, не дав сказать ни слова.       Привела в парк, где раньше они любили гулять вечерами, и где по причине рабочего дня сейчас никого не было. Только тут Вика наконец вырвалась из ее хватки и заговорила:       — Ты что творишь?       — Ничего, — Анька упала на скамейку и похлопала ладонью рядом с собой. — Хватит уже от меня бегать. Садись, поговорим.       Говорить не хотелось. Вернее, хотелось, но было ужасно страшно: а вдруг Анька заведет речь о том поцелуе? Вдруг окажется, что это было именно то, чего так боится Вика?       Но Анька заговорила о другом.       — Я ездила к маме, — сказала она, и Вика, подумав, все же присела рядом с ней на скамейку. — Спрашивала у нее про деда, браслет, и все такое.       — И что она сказала?       — Что браслет дед привез бабушке вместе с ней. Ребенка, браслет и пачку писем.       Вика только рот открыла от удивления. Пачку писем? Но ведь это подтверждает теорию о том, что Маргарита была Анькиной настоящей бабушкой. Или нет?       — Ты забрала письма? — спросила она.       Вместо ответа Анька достала из сумки пачку, перевязанную бечевкой, и кинула Вике на колени. Только тут Вика поняла, что что-то не так.       — Ты расстроилась? — спросила она, пристально вглядываясь в холодное, будто замороженное лицо. — Почему?       — Потому, — грубо ответила Анька. — Прочти, поймешь.       Вика пожала плечами и, сняв бечевку, развернула верхнее письмо.       Здравствуй, родная моя.       Сегодня я наконец-то вырвалась в Москву, и зашла домой к твоей тетке. Не представляешь, как я счастлива, что ты нашлась и я могу написать тебе, надеясь на то, что письмо ты получишь и сможешь прочесть.       Не знаю, найду ли я слова, достаточные для того, чтобы выразить все, что чувствовала, глядя на твою комнату, на кровать, в которой мы провели вдвоем столько ночей, на забытые тобой тетради и книги.       Милая моя, родная, прошу тебя только об одном: помни. Каждый день, каждую минуту помни, что я верю в тебя, верю в твои силы, верю в то, что ты пройдешь невредимой сквозь пекло войны и однажды вернешься домой.       Тетя Ира показала мне твои письма, и я не знаю, радоваться или огорчаться тому, что знаю теперь, где ты служишь. Очередная ирония судьбы: наш авиаполк скоро передислоцируется практически туда же, где ты сражаешься за жизни людей, а мы, взлетая в воздух, будем отбирать эти жизни.       Знаешь, я видела сегодня сына дяди Яши — Алексея. Помнишь ли ты его? Он тебя — да. Он и рассказал мне, что дядя Яша умер, и мне кажется, ты должна об этом знать.       Надо заканчивать. Клянусь тебе, родная, самое главное мое желание сейчас — узнать, что ты жива, и продолжаешь сражаться. Пиши мне на номер полевой почты, пиши сразу как получишь это письмо.       Я буду ждать письма. Буду ждать тебя.       Твоя Маргарита.       — И что? — спросила Вика, дочитав. — Не понимаю, что тебя так расстроило? Анька шмыгнула носом.       — Из всех этих писем только два адресованы деду, — прошипела она. — А все остальные — этой самой Лиле.       — И что?       Она не ожидала, что в ответ на это Анька вскочит на ноги и заговорит быстро, сбивчиво, размахивая руками.       — А то, что подруга, выходит, значила для нее больше, чем дед! Ты видела, что она ей пишет? Милая, родная… А прочти, что она писала деду.       Анька выхватила из Викиных рук письма и, быстро перебрав, достала одно. Развернула и прочла вслух:       Здравствуй, Юра.       Рада, что ты сумел найти меня, хоть и не понимаю, сколько усилий тебе пришлось для этого приложить. Прости, что письмо будет коротким: слишком много времени отнимают боевые вылеты, и после них сил хватает только на ужин и сон, больше ни на что.       После окончания училища мне присвоили звание лейтенанта и оставили инструктором, но я настояла на своем и в итоге отправилась в летную часть.       Войну встретила в ВЫМАРАНО, мы были, наверное, первыми, кто поднялся в воздух этим тревожным утром.       Скажу тебе одно, Юра: я горжусь тем, что мы оба на фронте, бьем фашистскую сволочь и будем исполнять свой долг до самого конца.       Обнимаю тебя, Маргарита.       — Понимаешь? — спросила Анька, дочитав. — Видишь разницу?       Конечно, Вика видела разницу. Ей было чуть проще: она ведь до этого уже читала Лилины письма к Маргарите, и уже тогда удивлялась нежности, скользящей в них. В письме для Юры нежности не было вовсе.       — Словом, теперь я еще больше хочу узнать, что произошло, — услышала Вика сердитое. — Если Маргарита не любила деда, то зачем рожала от него маму? И почему дед, оставив письма, уехал, а не остался? Это же его ребенок! Как он мог, Вик?       Вика увидела слезы, катящиеся по Анькиным щекам, и все обиды и недомолвки тут же отошли на второй план. Перед ней стояла, растрепанная и заплаканная, ее лучшая подруга, самый близкий человек. И она вскочила на ноги, и обняла Аньку, прижимая ее к себе и тихонько укачивая.       — Мы все выясним, Ань, обещаю. Мы найдем тех, кто знает, что произошло, и все выясним.       Шее было мокро от прикосновений Анькиной щеки, но это не вызывало никаких противных чувств, одну только нежность. И беззащитное, будто воробьиное тело, бьющееся в ее руках, больше не пугало, а вызывало лишь желание защитить, успокоить.       «Про это Фрейд не писал, — подумала Вика, покрепче прижимая к себе плачущую Аньку. — Да и куда ему, старому». ***       Ишхан Николаевич Рагонян доживал свой век в уютном дачном домике, расположенном в семидесяти километрах от Москвы. Ехать к нему пришлось на электричке, да еще и две пересадки делать, но Таня и Маша, посоветовавшись, отправились туда сразу после посещения его непутевого сына.       В дороге почти не разговаривали: Таня сидела, отвернувшись к окну, а Маша, хоть и хотела поговорить, никак не могла подобрать слов.       Неужели Таня так расстроилась из-за похоронной? Но ведь и без того было ясно, что и Рита, и Лиля уже давно мертвы. Будь они живы, им было бы уже за девяносто, а до такого возраста мало кто доживает.       Да и сколько их вообще осталось, ветеранов этой страшной войны? Каждый год на девятое мая Маша с друзьями запасалась цветами и ездила на Поклонную, и каждый год встречающихся ветеранов становилось все меньше и меньше.       — Тань, — не выдержала вдруг она. — Посмотри на меня. Что с тобой?       Вместо обычного обжигающего взгляда зеленых глаз ей достался какой-то потухший, смущенный, расстроенный. Даже рыжие Танины кудри перестали отливать всеми оттенками солнца и как будто приобрели серый оттенок.       — Танька, в чем дело? Скажи.       Она вздохнула и отвела взгляд.       — Я пытаюсь приспособиться, понимаешь? А это непросто.       Ах, вот она о чем. Что ж, самой Маше тоже было не слишком легко. Одно дело принять решение о расставании, и совсем другое — это расставание пережить. Особенно теперь, когда вновь появилась возможность находиться рядом, дышать одним воздухом, изредка касаться друг друга случайно бедрами или руками.       Конечно, Маша скучала. Она больше не злилась, и на смену злости пришла грусть от того, что все закончилось так глупо и нелепо. Безусловно, эти отношения в любом случае однажды закончились бы, но чтобы вот так…       Ей не хватало Таниного смеха, безумных поступков, вечной усмешки на пухлых губах. Она скучала по долгим прогулкам, по украденным поцелуям, по ночам, проведенным вместе, когда родители уезжали на дачу или в гости.       Но решение было принято, а Маша не привыкла отступать от своих решений.       — Мне тоже нелегко, — призналась она вслух. — Думаю, понадобится больше времени, чтобы все стало нормально.       Таня вздохнула и снова отвернулась к окну электрички. Мимо них прошла громко ругающаяся бабка с ведром и тяпкой, но место она, по счастью, присмотрела себе подальше, и Таня с Машей по-прежнему остались сидеть вдвоем, без компании.       — Что в твоем понимании «нормально»? — спросила Таня. — Дружба?       — Наверное. Не знаю, Тань. Я пока не могу понять, честно.       — Вот и я не могу.       Да, нелегко в одночасье из любимых превратиться в непонятно что. То ли друзья, то ли приятели, то ли ни то, ни другое, а что-то третье, пока неизведанное, неясное.       — Знаешь, чего я больше всего боюсь? — Танин голос зазвучал тускло и грустно. — Что однажды ты начнешь встречаться с каким-нибудь парнем. И я боюсь не самого факта этого, а того, что я почувствую. Ужасно боюсь.       Маша вздохнула и, поколебавшись, обняла ее за плечи. Притянула к себе, пригладила непокорные кудри на голове.       — Я тоже этого боюсь, Тань. Очень.       Вскоре электричка остановилась на нужной станции, и они выскочили на перрон. Поселок был небольшим, и нужный дом они нашли очень быстро. Отворили калитку, заглянули внутрь.       — Ишхан Николаевич! — позвала Маша. — Вы дома?       Он появился из ниоткуда и ужасно их напугал. Только что никого не было, и вдруг буквально в двух метрах от них из высокой травы вырос старик с угрожающего вида секатором в руках.       — Ой, — в один голос воскликнули девчонки.       — Что такое? — засмеялся Ишхан Николаевич. — Простите, что испугал, я тут клубнику подрезал, задумался.       Пробравшись через траву, он вышел на покрытую плиткой дорожку и, положив секатор, протянул Маше руку.       — Ишхан Николаевич Рагонян, — представился строго. — А вы?       — Мы Маша и Таня, — пискнула в ответ испуганная Маша. — Мы… Ненадолго.       Он оглядел их внимательно, улыбнулся совсем не старческой, а вовсе даже молодой улыбкой, и пригласил пройти в дом.       На веранде, где они устроились в итоге вокруг стола, уютно пыхтел самовар, свешивались с потолка зеленые листья цветов и пахло почему-то клубникой и медом.       — Слушаю вас, — сказал Ишхан Николаевич, разливая по чашкам одурительно пахнущий чай. — С чем пожаловали?       Маша под столом толкнула Таню ногой: говори, мол. И Таня, покосившись на нее, сказала:       — Мы ищем следы Маргариты Рагонян. Она ведь была вашей тетей, верно?       Если он и удивился, то вида не подал. Подвинул к каждой из них чашки, положил рядом с блюдцами ложки, помешал налитое в плошку варенье.       — Да, Маргарита была моей тетей, — сказал он наконец. — А зачем вы ее ищете?       Машу захлестнуло странное чувство. Впервые они подошли так близко, впервые видели перед собой живого родственника той, чьи письма так надолго захватили их сознание и разум.       — Понимаете, — заторопилась она, — к нам в руки попали письма Маргариты и ее подруги, Лили Левиной. Но письма обрываются на декабре сорок первого, и мы очень хотим узнать, что стало с ними дальше.       Ишхан Николаевич кивнул, принимая объяснение, и сказал:       — Чай-то пейте, девчонки. Когда остынет, вкус у него совсем не тот.       Он насыпал сахару, помешал ложкой, сделал глоток.       — Нас на службе как учили: то, что смог съесть горячим, дает полную пользу, теплым — полпользы, а от холодного пользы никакой.       — На службе? — переспросила Таня. — А где вы служили?       — А служил я, девушки, в погранвойсках советской армии, — с удовольствием ответил Ишхан Николаевич. — В шестьдесят втором призвали на действительную, потом — училище, далее — везде. А потом, видите ли, на пенсию выперли, сказали — стар стал Ишхан, иди на даче помидоры выращивай.       Он засмеялся, и впервые Маше почудился в его голосе акцент. Даже не акцент, а просто что-то восточное, может быть, грузинское.       — Дед мой до полковника в свое время дослужился, — продолжил Ишхан Николаевич. — А я его перегнал, до генерала дорос. Так что вот, выдали на старость участок, дом, да еще грозятся сюда интернет провести, чтобы генерал, значит, не зачах в одиночестве.       Теперь засмеялись Маша и Таня. Им ужасно нравился этот подтянутый спортивный старик, с такой легкостью смеющийся над собственной жизнью. И без вопросов стало понятно, почему он не живет с сыном: видимо, не желает каждый день видеть опустившегося алкоголика.       — Что касается тетки Маргариты, — Ишхан Николаевич в несколько глотков осушил чашку и налил еще, — то вы немного опоздали, девушки. В восьмидесятые ко мне уже приходили интересоваться ее судьбой, и письма, какие у меня были, забрали.       — Кто приходил?       — Кто забрал?       Они заговорили одновременно, и смущенно посмотрели друг на друга.       — Две девчушки, на вас чем-то похожие. Одна сказала, что она вроде бы Маргаритина внучка, но уверенности у нее не было. А другая — егоза такая, все спрашивала, что я помню, чего не помню, так насела на меня, что хоть плачь.       Маша ничего не понимала. Маргаритина внучка? Значит, Маргарита все-таки успела выйти замуж и родить ребенка? Но из того, что они узнали в архиве, следовало, что она погибла в сорок третьем, и никаких детей у нее не было и быть не могло.       — Ишхан Николаевич, — взмолилась она. — Расскажите, что помните, пожалуйста. Нам это очень важно.       — Вот, еще одна, — засмеялся старик. — Пейте чай и плюшки ешьте, тогда расскажу.       Маша послушно схватилась за чашку, а Ишхан Николаевич принялся неторопливо рассказывать.       — Сразу скажу: тетку свою я никогда не видел. Родила меня мама в сорок втором году, в оккупации, и про это время я совсем ничего не знаю: сам не помню, естественно, а отец никогда не рассказывал. Знаю, что после победы отец нашел меня и забрал в Москву, привез в квартиру на окраине, там мы и поселились — он, я и баба Агаша.       — А кем был ваш отец? — тихо спросила Таня.       — В газете работал, корреспондентом был, значит.       — А мама?       — Маму расстреляли весной сорок второго, — с грустью сказал Ишхан Николаевич. — Мне тогда и двух месяцев не было. Отец говорил, что вначале мы с ней в гетто жили, а после того, как ее убили, меня тетка забрала, и растила, пока День Победы не настал.       Маша не выдержала: протянула под столом руку и ухватила Танину ладонь. Так слушать было пусть немного, но все же легче.       — Про тетку отец больше, чем про маму, рассказывал. Говорил, она после школы в институт поступила и на заводе работала, а потом по парткомовской путевке уехала в летное училище. Так что к началу войны она уже была при звании, летчицей, и служила в действительных частях красной армии.       — Это мы более-менее знаем, — сказала Таня. — Нас больше интересует, что было потом.       — Потом были письма. В те времена, девушки, людей по всей России раскидывало, и порой найти друг друга было весьма сложной задачей. Отец говорил, что в начале войны два месяца ничего не знал о судьбе сестры, пока она самолично в Москву не приехала — вроде авиаполк их передислоцировали в Тушино, а ей увольнительную дали.       Ишхан Николаевич долил чаю в их чашки, и они принялись сосредоточенно пить, лишь бы он не прерывал рассказ.       — Потом Маргарита воевала под Ельней, участвовала в битве за Москву, отец говорил, что ее тогда первой медалью наградили. Зимой сорок второго, как раз когда я родился, она служила на Ленинградском фронте, прикрывала с воздуха машины, перевозящие хлеб по Дороге Жизни.       Маша слушала, приоткрыв рот. В этом скупом рассказе для нее было так много нового, так много картинок возникало в голове от уверенного и спокойного голоса Ишхана Николаевич.       — Там ее первый раз ранили, в госпиталь она попала подмосковный, и отец говорил, что нашел ее там, а узнать сразу не смог.       — Почему? — завороженно выдохнула Таня.       — Ранение было тяжелым, крови потеряла много, а медицина в те годы похуже была, чем сейчас, так что на восстановление много времени ушло. Когда выписали, отец забрал ее в Москву, ожидать медкомиссии, но она в итоге дожидаться ничего не стала: в один прекрасный день забрала свой сидор и уехала, записку только оставила: «Еду на фронт. М.»       — Когда это было? — уточнила Маша. Ей ужасно хотелось начать записывать, но она боялась об этом попросить.       — Когда… — Ишхан Николаевич задумался. — Весной сорок второго, если мне память не изменяет. Представляете, что за время было? Окончание ржевско-вяземской операции, немцев тогда хорошо от Москвы отбросили, и все разговоры только о наступлении велись. Видимо, поэтому Маргарита ждать не смогла: прибыла на фронт, а там уже ее направили в авиаполк.       — В какой? — спросила Таня. — Где она дальше служила?       Ишхан Николаевич смущенно потер затылок.       — Вроде где-то на юге, девушки. Знаю, что к концу лета сорок второго она уже была под Сталинградом, отец говорил, что орден ее оттуда. Оттуда орден, оттуда зимой и похоронка пришла.       Про похоронку Маша и Таня уже знали, но слышать об этом все равно было грустно.       — Вы знаете, как она погибла?       — Знаю, в похоронной написано было, — Ишхан Николаевич поднял глаза вверх, вспоминая. — Третьего января сорок третьего года, кажется, Маргарита выполняла боевой вылет, и ее подбили. Не знаю, почему она не катапультировалась — то ли обстановка не позволяла, то ли еще что. В похоронных тогда мало писали, отец после войны пытался что-то узнать дополнительное, хотя бы где похоронена, но так и не сумел.       Расспрашивать дальше было неловко, но Маша заставила себя переступить через это чувство. В конце концов, на лице Ишхана Николаевича никакой грусти видно не было: он просто рассказывал, будто о чужом человеке.       — А вы читали письма? — спросила Маша. — Может быть, там какие-то подробности?       Он пожал плечами.       — Письма я читал, но не все, и никаких подробностей в них не было. Во-первых, писала Маргарита преимущественно подруге, и военных деталей мало упоминала, а если и упоминала, то цензура все вымарывала. Отец говорил, любили они друг друга крепко — Маргарита и подруга ее, с детства всегда вдвоем, всегда вместе.       Маша смущенно опустила глаза. Любили?       — В сорок втором, когда Маргарита в госпитале лежала, отец возил ее одним днем в Москву, чтобы с подругой увидеться. Но получилось ли, и чем закончилось, не помню.       — Как не помните? — воскликнула Таня, вскочив на ноги. — Ишхан Николаевич, но это ведь самое главное!       Пришлось дернуть ее за футболку, чтобы села обратно. Она подчинилась, но вздохнула до того горестно, что Ишхан Николаевич даже заулыбался ей успокаивающе.       — Я вам дам телефон девочки, которая в восьмидесятые письма у меня забрала. Она оставила, на случай, если еще что найду. Не знаю, сохранился ли у нее тот же номер, но попытайтесь, девчата. Может, найдете, тогда она вам и письма покажет.       Маша и Таня переглянулись. Перед ними яркими лучами заблестела новая надежда. ***       В начале октября немцы захватили Спас-Деменск и Юхнов, а еще через несколько дней кольцо окружения сомкнулось вокруг Вязьмы.       Авиаполк, в котором служила Рита, спешно перебросили ближе к Москве. Теперь, поднимаясь в воздух, она могла видеть вдалеке аэростаты заграждения, а с другой стороны фронта — бесчисленную линию наступающих на столицу немецких танков.       Это были страшные недели для всех летчиков и технического персонала полка. Сама мысль о том, что линия фронта подошла так близко к Москве, не укладывалась в голове. На собраниях политрук эскадрильи постоянно упоминал об этом, но слова его встречали лишь глухое молчание.       «Не отдадим Москву». Эта простая фраза в те дни билась в сердце каждого летчика, каждого механика, каждого политработника. Каждый раз, забираясь в самолет, Рита смотрела в небо и мысленно клялась: «Если умереть, то за Родину. Если сражаться, то за Москву».       Их полк действовал на можайском направлении, помогая удерживать линию обороны, но самолетов было слишком мало, а гудящих черной тучей «мессеров» с каждым днем становилось все больше и больше.       Они несли потери. Двенадцатого декабря погиб командир эскадрильи, капитан Семенов — его самолет был подбит, но он не вернулся на аэродром, а направил самолет в лоб преследующему его фашисту, и погиб в воздухе, в гари и огне взорвавшихся машин.       Это был первый таран, совершенный летчиком их полка, и на собрании тем же вечером каждый летчик эскадрильи поклялся кровью отомстить за смерть командира.       На следующий день Риту вызвал к себе Василюк. Он и до этого не раз говорил ей, что пора вступать в партию, но на сей раз был особенно настойчив.       — Командир полка хочет назначить тебя командиром эскадрильи, — сказал он, едва Рита вошла в блиндаж. — Но для этого ты должна подать заявление на вступление в партию.       Она только головой мотнула, а Василюк рассердился:       — Объясни хотя бы, почему не хочешь? Обязана дать объяснения комиссару полка, Рагонян!       Но что она могла сказать? Как объяснить, что на партсобрании ей пришлось бы лгать? Как объяснить те чувства, которые она с огромным трудом сумела принять в себе, но не готова была отказаться от них ради вступления в партию?       Это противоречие раздирало ее изнутри. Она знала, что не сможет выйти на собрание, не сможет, глядя в глаза товарищам, сказать, что у нее нет секретов и тайн, и что она — верная дочь своей Родины. Потому что это больше было не так.       Отказаться не от партии, а от Лили? Выбрать партбилет взамен на те чувства, которых за время войны стало лишь больше? На это она тоже не готова была пойти.       — Товарищ старший политрук, — сказала она вслух ожидающему ответа Василюку. — Я не стану подавать заявление, пока не буду уверена в том, что достойна стать членом партии. Вы должны меня понять: я не могу идти против совести.       В результате командиром назначили недавно прибывшего с пополнением лейтенанта Кузнецова, а Рита осталась его заместителем. С Кузнецовым сработались легко и быстро: он оказался отличным парнем, готовым и шуткой поддержать, и надавить при необходимости.       Таким образом, перспектива вступления в партию снова отдалилась, и стало чуть легче. Вот только писем до сих пор не было, и это беспокоило Риту с каждым днем все сильнее.       Каждый раз при виде почтальона она бежала к нему в отчаянной надежде, и каждый раз натыкалась лишь на покачивание головы и короткое:       — Прости, Рагонян.       Тревога за Лилю и тревога за Москву сливалась в ее душе в одну, но огромную, бесконечную. Как будто отстоять Москву значило бы спасти Лилю, а спасти Лилю значило бы отстоять Москву. Но если на первое Рита могла влиять, то на второе — нет.       Раз в неделю она отправляла письма на свой московский адрес, раз в две недели — на адрес Лилиной тетки. Но ответов не было. Только в конце октября, когда дела на фронте пошли совсем плохо, и можайскую линию обороны прорвали фашисты, почтальон наконец передал Рите засаленный треугольник.       Письмо было от Коли.       Здравствуй, сестренка.       Надеюсь, что ты жива, и по-прежнему доблестно сражаешься в небе с фашистской сволочью. Бей их насмерть, Ритка, бей их всех до единого, не разбирая, хороший или плохой, бей их за все, что они натворили, за всех, кого уничтожили, за все разбитые жизни и судьбы.       Сообщаю тебе, что завтра я отправляюсь на фронт. Редактор не хотел меня отпускать, но я подключил отца, и у него не осталось выбора. Я ухожу вместе с дивизией народного ополчения, собранной для обороны Москвы.       Прости меня, сестренка, за то, что я делаю, но пойми своего непутевого брата. Я не могу сидеть в редакции и писать статьи, когда на пороге моего города стоит враг. Я не могу есть отцовский паек, зная, что моя жена и ребенок — в оккупированном городе, и только бог знает, что им приходится там переживать и через что проходить.       Я не знаю, почему так все вышло, почему мы оказались не готовы к этой войне, но я знаю, что пока жив хотя бы один русский человек, немцы не смогут взять Москву.       Видела бы ты, что творилось здесь неделю назад. Погром, разруха, паника — как крысы с корабля, люди пытались сбежать из города. А теперь все изменилось — порядок восстановили, всюду ставят оборонительные сооружения, противотанковые ежи.       Не удивляйся, что я пишу так откровенно: письмо уйдет с оказией, без цензуры, поэтому я могу называть вещи своими именами.       Знай одно, Ритка: Москва цела и невредима, только вчера я видел башни Кремля — их, конечно, замаскировали, но на них не упала ни единая бомба.       Оставляю тебе свой номер полевой почты. Пиши, когда сможешь, буду рад и горд получить весточку от сестры, защищающей наше бывшее когда-то мирным небо.       Твой брат Николай.       Это письмо прочитал каждый из эскадрильи — Рита, предварительно посоветовавшись с Василюком, пустила его по рукам, чтобы каждый знал, что Москва цела, что люди сражаются, что порядок остался порядком, и им до сих пор есть, что защищать.       Ведь одно дело — лекция политрука, и совсем другое — живое письмо от того, кто видел все своими глазами.       — Как думаешь, отстоим Москву? — спросила Кира, прочитав письмо и вернув его обратно Рите.       — Даже сомневаться не смей, — ответила та. — Ни на секунду.       Но с каждым следующим днем обстановка становилась все хуже и хуже. В ноябре полк снова передислоцировался, на сей раз на Коломенский аэродром, совсем близко к Москве. Привезли два новых «ишака» взамен уничтоженных противником, и новенький МиГ-3, который до сих пор видели только однажды.       Вместе с самолетом прибыл и инструктор, к нему немедленно выстроилась очередь желающих выучиться летать на новом самолете.       — Ритка, пойдем! — звала ее возбужденная Валя. — Хоть посмотришь, он такой красавец!       — Кто, инструктор? — усмехалась Рита.       — Да самолет же, дура! Пойдем!       Но Риту красота самолета не интересовала. О технических данных МиГ-3 она знала достаточно для того, чтобы не стремиться на нем летать. Пусть «ишак» и уступал «мигу» в скорости, зато у него была открытая кабина, а значит, лучше обзор, а также лучше маневренность — на малых и средних высотах МиГ-3 превращался в с трудом управляемый утюг.       Миновав столпившихся у нового самолета летчиков, Рита подошла к раскоряченному на низких шасси «ишаку». Номер восемь, заплатки на фюзеляже, и красная звезда, слегка косоватая, но все равно внушающая трепет.       — Что такое, Рагонян? — послышался рядом голос. — Тосковать изволим?       Она мотнула головой: комэска Кузнецов. Стоит, улыбается, руки в карманах комбинезона, а между губами папироса зажата.       — Сводки видел? — спросила Рита по-свойски. — Радоваться нечему.       — И то правда, — согласился Кузнецов, подходя ближе. — Мне политрук сказал, что ты должна была вместо меня на эскадрилью пойти, но отказалась. Почему?       Рита вздохнула и положила ладонь на холодный фюзеляж самолета. Объяснять не хотелось, тем более Кузнецову — что он мог о ней знать?       — Я еще комсомолка, и в партию вступать пока не готова.       Он так удивился, что даже папиросу выплюнул.       — Ого, Рагонян, — в голосе звучало то ли восхищение, то ли насмешка. — А если пойдешь на вынужденную, а там — немцы? Будешь Лазаря петь про то, что беспартийная?       — Застрелюсь, — сквозь зубы ответила Рита и отвернулась.       На следующее утро получили боевую задачу: прикрывать переправу, к которой немцы непрерывно посылали тяжелые бомбардировщики. Вылетели вчетвером: Кузнецов, Рита, Кира и старый знакомец — лейтенант со смешной фамилией Павлючок.       Работать парами взамен устаревших троек было гораздо легче. Рита шла ведомой у Кузнецова, держась за хвост его самолета, рядом в таком же порядке шли Кира и Павлючок.       Тупые носы истребителей рубили винтами холодный воздух, уши закладывало от набранной высоты, но в душе вдруг возникла неизвестно откуда взявшаяся уверенность: «Не отдадим Москву».       Вдруг самолет Кузнецова взмыл в небо, делая крутую горку. Рита последовала за ним, изо всех сил натянув ручку управления и давя на педали. Из облаков показались юнкерсы.       Их Рита видела впервые, но из занятий по теории знала, как сильно они отличаются от ставших уже привычными «мессеров». Следом за Кузнецовым она зашла в хвост одному из «юнкерсов», и открыла огонь.       Она видела, как самолет завалился на крыло, как из кабины повалил дым, и закричала во весь голос: «Так тебе, фашистская сволочь!»       Слева и справа к ней подбирались еще два, но страшно не было. Куда им с максимальной скоростью двести восемьдесят! Давайте, подходите, сволочи!       Крен вправо, педаль газа — в пол, ручку на себя, вираж, еще один, — и вот в перекрестье прицела снова горбатая кабина с чернеющим стволом пулемета. Палец жмет на гашетку, и небо взрывается всполохами разрывов.       Рита даже не заметила, как истекло время. Опомнилась, лишь когда Кузнецов подал сигнал: «На аэродром». Навстречу им уже шла сменная четверка истребителей, среди которых был и новенький МиГ, красавец, пришедшийся по душе большинству летчиков.       Приземлялась Рита уже на остатках горючего. Заглушила мотор, отстегнула ремни парашюта, кое-как выбралась из кабины. Механик Тимур подал руку, помог спрыгнуть, спросил:       — Матчасть в порядке, товарищ лейтенант?       — В порядке, — кивнула Рита. — Только шасси проверь, натужно выпускались сегодня.       По летному полю к ней уже спешил Кузнецов. Он на ходу стащил с головы шлемофон и очки, подскочил к Рите и с силой хлопнул ее по плечу.       — Молодец, Рагонян! Молодец, чертовка, так держать!       Рита засмеялась, а он вдруг стал серьезным и добавил уже строго:       — Имей в виду: если бы ты все-таки решила в партию вступать, я бы тебе рекомендацию не глядя дал.       За ужином в столовой полка было весело и шумно. Политрук зачитал вечернюю сводку:       «В течение 29 октября наши войска вели бои с противником на Волоколамском, Можайском и Малоярославецком направлениях. Наши части отбили ряд ожесточённых атак противника. За 29 октября под Москвой сбито 39 вражеских самолётов».       И пусть все понимали, что это не победа, что немцы все еще слишком близко к Москве, но почему-то именно в этот день уверенность, поселившаяся в Ритиной душе, передалась и остальным.       «Не отдадим Москву».