Сегодня и вечно

Номер телефона, который им дал Ишхан Николаевич, оказался в списке несуществующих. Видимо, в девяностые, когда в Москве повсеместно меняли телефонные сети, этот номер заменили на другой. На Таню было страшно смотреть, так она расстроилась. Маша утешала как могла: уговаривала, что это не последняя зацепка, что в понедельник выйдет передача «Жди меня», и, возможно, кто-то из потомков Лили Левиной откликнется. Ничего не помогало: Таня как будто опустила руки и решила сдаться. Чтобы хоть как-то поддержать, Маша даже проводила ее до дома и согласилась подняться на чай с плюшками. Танина мама встретила их радушно и ласково. — Машенька, — обрадовалась она. — Что-то ты давно к нам не заходила, я думала — может, поссорились? — Нет, тетя Тома, все хорошо. Просто дел много было. Таня с мамой даже не поздоровалась: кивнула, сбросила сандалии и ушла в свою комнату, захлопнув с силой дверь. Маша виновато посмотрела на тетю Тому: — Простите ее, она просто… Но что именно она «просто», договорить не смогла. К счастью, тетя Тома расспрашивать не стала: ушла на кухню ставить чайник, а Маша поскреблась в Танину дверь и вошла внутрь. Таня лежала на диване ничком: рыжие кудри рассыпались по спине в беспорядке, плечи подрагивали то ли от волнения, то ли от сдерживаемых рыданий, и весь вид выражал обреченность и потерю смысла. Маша тихонько присела рядом и погладила между лопаток. — Тань, — прошептала она. — Ну что ты так расстроилась? Это всего лишь номер телефона. — Нет, не всего лишь! — всхлипнула Таня и вдруг, каким-то странным движением перевернувшись на спину, села и мокрыми глазами посмотрела на Машу. — Как ты не понимаешь? Это связь! Связь между прошлым и настоящим. Если бы телефон оказался работающим, мы могли бы найти… Найти и поймать эту связь. А теперь ничего этого не будет. Сердце защемило от нежности при виде этого покрасневшего от слез лица, этих огромных, наполненных влагой, глаз, и приоткрытых губ. Вспомнилось вдруг «мой бронетранспортер», и «навсегда вместе», и «только не бросай меня, ладно?» — Танька… Маша сама не поняла, как так вышло, но руки сами потянулись и сомкнулись вокруг Таниных плеч. Обняли, притягивая к себе, успокаивающе, ласково. И внутри стало тепло. Как будто прикоснулась к чему-то знакомому, очень родному, к чему-то важному и любимому. — Мы найдем их, — зашептала Машка прямо в лезущие в лицо кудри. — Обещаю, мы их обязательно найдем. Телефон — не единственная связь, будут и другие, я уверена. Мы найдем их, и… Но что «и…», она не знала. Узнать всю правду? Но разве дело до сих пор было в этом? Нет, конечно нет, и уже давно. Найти остальные письма? Да, это тоже, безусловно, но не только, не только же. Погрузившись во встрепанные мысли, Маша упустила момент, когда Танины ладони легли на ее спину, и — как раньше! — сжали, натягивая ткань блузки. Через секунду они уже целовались. Целовались яростно, с силой, будто понимая, что не должны этого делать, и торопясь успеть, пока еще можно, пока еще возможно списать все на стресс, на разочарование, на порыв. В лицо лезли волосы, носы глупо натыкались друг на друга, но Маше было все равно. Она откликалась губами на Танины поцелуи и думала о том, что у Риты и Лили не было даже этого. И, черт возьми, как можно добровольно отказываться от того, за что другие не пожалели бы и полжизни? Они не услышали звука открывающейся двери. В комнату вошла Танина мама. *** — Я думаю, твой Фрейд не прав. Само собой, Андрей вытаращил на нее глаза и открыл рот. Ну, конечно, раз в книжке написано — значит, как топором высечено, но дело было в том, что Вика больше так не считала. Они вдвоем стояли в очереди: на Маросейке в продуктовом выбросили мороженую курицу — по две тушки в одни руки, и Андрей час назад позвонил с телефона-автомата и предложил постоять вместе. Очередь двигалась медленно, Вику то и дело пихали в спину, но она больше не могла сдерживаться и сказала то, что давно хотела сказать. — Что ты имеешь в виду? — протолкнувшись еще немного, спросил Андрей. — В чем это Фрейд не прав? — В том, что он все сводит к… — Вика замялась. — К сексуальности? — Да. Влечение, мол, и все такое. А я думаю, что помимо этого есть еще множество других чувств и факторов, влияющих на… — На что? — Андрей, кажется, насмехался над ней. — На выбор полового партнера? Вика почувствовала, как по щекам и шее разливается краска. — Да нет же! — возмутилась она, локтем отпихивая настырную бабульку, лезущую вперед. — На выбор вообще. Можно же просто любить человека, и все. Бабулька, которую Вика отодвинула, вдруг наступила ей на ногу, а когда Вика глянула на нее, заголосила: — Нет, ну вы только посмотрите! О чем нынче молодежь разговаривает, а? Да за такие слова вам языки надо с мылом вымыть и тальком присыпать! Андрей нахмурился, Вика схватила его за руку и крепко сжала. А в бабкин монолог вдруг включился стоящий рядом мужчина. — И правда, мать, слышать срамно. Сексуальность, смотри ж ты, да половые партнеры! Где вы слов-то таких набрались? Очередь прислушивалась, и было ясно, что назревает скандал. Вике было отчаянно стыдно, а вот Андрею, похоже, совсем нет. Он вырвал руку из Викиных пальцев и взмахнул ею, жестикулируя: — Простите, а вы полагаете, что сексуальное образование — это лишнее в наше время? На дворе восьмидесятые, если вы забыли, и люди нашего поколения имеют право… — Да что вы там имеете? — заголосила бабка. — Какие такие права? Ты вон женись на девке своей, а потом рассуждай! Повадились книжки срамные читать да ужас в кино смотреть, а потом в подоле приносят, и делай что хочешь. — При чем тут это? — попытался перекричать ее Андрей. — Разве нормально, что человек в двадцать лет понятия не имеет, как обращаться с женщиной? Вика изо всех сил пихала его в бок, но он не обращал внимания. Завелся, глаза горят, руками машет. Очередь заколыхалась, отовсюду послышались реплики: — Ты как с пожилой женщиной разговариваешь, сопляк? Она за тебя на войне кровь проливала, а ты? — Вот оно, воспитание-то нынешнее! Хамье вырастили. — А девка тоже хороша, держала бы в узде мужика своего. Все это было отвратительно и ужасно, и Вике отчаянно хотелось провалиться сквозь землю, но Андрей не унимался: — Старость — не повод для того, чтобы унижать тех, кто младше тебя, — резко заявил он. — И я имею право на собственное мнение, я не должен думать, как все! Теперь на него накинулся мужик. — Слышь, давай-ка выйдем, и я тебе все объясню про мнение твое, а, пацан? Давай-давай, пошли. Ишь ты, мнение у него! Под одобрительный гул очереди Андрея выволокли на улицу, следом проталкивалась заплаканная Вика. — Не бейте его! — кричала она, пытаясь нагнать мужика. — Не смейте! Я милицию вызову! — Ишь, сопля, еще пугать меня вздумала. От удара Андрей отлетел к стене магазина и сполз по ней, прижимая к себе ушибленную руку. Вика закричала еще громче и со спины напрыгнула на мужика, хватая его за плечи и пиная ногами. — Оставьте его! Слышите? Оставьте его в покое! Где-то рядом послышался свист. Мужик одним легким движением сбросил с себя Вику и сплюнул. — Связываться еще с вами, — заявил он, скривившись. — Еще раз увижу — проучу, имейте в виду. И скрылся в толпе очереди. Вика кое-как поднялась на ноги и помогла подняться Андрею. Его рука висела как плеть, лицо было измазано, а волосы растрепаны. — Идем домой, — сказала она, приглаживая его челку. — Или в травмпункт? — Домой, — решил Андрей. — Мама сама вывих вправит, ей не впервой. Медленно и тихо они побрели по Маросейке — зареванная Вика и грязный, побитый Андрей. Ощущения торжества не было. Но и ощущения проигрыша не было почему-то тоже. *** — Товарищ военврач, вас Кузьмич зовет. Говорит, срочно. Лиля кивнула, вытерла руки полотенцем и приказала Марусе: — Обработай рану и иди к Светлане в операционный. Будешь нужна — позову. Вместе с Алешей они вышли из палатки и побрели по лесной тропинке к полковому медпункту. Лиля молчала: сил не было, последние две недели спать удавалось совсем мало, да еще и холод, аномально сильный для октября, отбирал остатки сил. — Говорят, теплое обмундирование подвезли, — сказал Алеша, будто прочитав Лилины мысли. — Да только мало, в основном разведчикам раздали. — Правильно сделали. Им нужнее. Кузьмич встретил Лилю неласково: с тех пор, как началось отступление, он вообще перестал улыбаться. — Доложите обстановку, — приказал, едва она вошла в палатку. — Сто тридцать пять раненых, почти половина — тяжелые, — едва удерживаясь на ногах, сказала Лиля. — Товарищ военврач, разрешите спросить? Будут машины или нет? Мы каждый день теряем людей из-за несвоевременной эвакуации. Кузьмич отвернулся. — Не будет машин, Левина, — глухо сказал он. — Час назад доложили приказ: занять оборону по устью реки Вязьма. Все в груди налилось болью. — А раненые? — Все, кто может передвигаться самостоятельно, идут с нами. Остальных придется оставить. От того, чтобы броситься на него с кулаками, Лилю удержало лишь одно: она заметила вдруг поникшие плечи Кузьмича, его напряженную, чисто выбритую шею, и поняла, почему он отвернулся. — Левина, — услышала она, выходя из палатки. — Держи при себе санитарную сумку. Все было ясно: полковой медпункт не передислоцировался, он, по сути, распускался. И судя по шуму, доносящемуся с направления Вязьмы, в ближайшие дни всему личному составу останется только одно: перевязывать как можно больше раненых, и отходить вместе с остальными, чтобы не попасть в окружение. Наверное, у Лили все было написано на лице, потому что ждущий у входа в палатку Алеша не задал ни единого вопроса. Молча пошел рядом по тропе, привычно напряженный и готовый в случае чего прикрыть Лилю собой от случайной мины. К ночи вышли к реке. Лиля велела раненым окапываться вместе с остальными, и сама схватилась за саперную лопатку, но Алеша отобрал и велел отдыхать. Но отдыхать Лиля не могла: сели вместе с Марусей на промерзшую землю и принялись перекручивать выстиранные вчера и не успевшие высохнуть бинты. — Что будет, Лиль? — тихо спросила Маруся, когда над головой появились первые звезды. — Что будет, а? — Будем драться. Не можем же мы вечно отступать. И на нашу улицу придет праздник, Марусь. Непослушные пальцы автоматически работали, скручивая влажную ткань, а мысли были где-то далеко-далеко, в Москве весны сорок первого, с той, при мысли о ком хоть какое-то тепло наполняло Лилино сердце. *** — Рит… Ритка, ты спишь? Ну, я же вижу, что не спишь. Поговори со мной, а? Она и впрямь не спала. Лежала на койке, накрывшись с головой одеялом, и мысленно сочиняла очередное письмо Лиле. Здравствуй, родная. Страшно осознавать, что я пишу это письмо, находясь всего в нескольких десятках километров от Москвы. А впереди — враг, огромные, нескончаемые тучи врагов, подходящих все ближе к столице нашей Родины. Каждый день, поднимаясь в небо, я думаю о том, что где-то там, внизу, воюет в дивизии народного ополчения мой непутевый Колька. Думаю о том, где сейчас отец — в последнем письме он сообщил, что уходит на фронт комиссаром полка, и с тех пор известий от него не было. И, конечно, каждый день, каждую минуту я думаю о тебе. Жива ли ты? Верю, что да, верю, что иначе я знала бы, почувствовала бы. Практически каждую ночь я вижу тебя во сне, Лилька. И в каждом из этих снов я вновь и вновь спасаю тебя, увожу от беды, — как будто во снах прорывается наружу то, что я не могу сделать в действительности. Где же ты, родная моя? Сколько писем я отправила за последний месяц, но ни на одно из них не получила ответа. Грею себя надеждой, что твои треугольники в пути, затерялись на фронтовых дорогах. Только эта надежда дает мне силы продолжать сражаться. Потому что если ты погибнешь… Пустое, оставим. Поздравь меня с радостью: мне присвоили очередное звание, и теперь я капитан ВВС РККА. Меня по-прежнему уговаривают вступить в партию и стать командиром эскадрильи, а я по-прежнему не могу этого сделать. Знай одно: что бы ни случилось, я всегда с тобой, всегда — зримо и незримо, в пекле войны и холоде ночи. Я с тобой, родная. Жду тебя. Всегда жду. Твоя М. — Ну, Ритка же! Рита отбросила одеяло и посмотрела на Валю. Та сидела на койке, будто воробушек — нахохлившаяся и сердитая. — Прости, Валюш, задумалась, — Рита поднялась, пересела поближе и обняла Валю за плечи. — Что случилось? Валя покосилась на спящую Киру и зашептала в ухо: — Рит, я просто думаю… Но я не знаю, потому что такая война… Но я же живая и не могу не думать! Рита спрятала улыбку. Неужто Валюшка наконец решилась признать то, что уже давно стало очевидно всему списочному составу полка? — Кузнецов, да? — спросила она. — Валь, ну что ты плачешь-то, дура! Война любви не отменяет, слышишь? А Валя рыдала, уткнувшись в Ритино плечо и заливая слезами нательную рубаху. — Мне кажется, я предатель, — горячо шептала она. — Предатель Родины, понимаешь? Я же должна быть сильной и смелой, а я… — Ох, Валька… Рита поняла, что убеждать здесь бесполезно. Она дала Вале выплакаться, обнимая ее за плечи и поглаживая свободной рукой макушку. Сидела, слушая спящее дыхание Киры и всхлипывания Вали, и думала о Лиле. Нет, не права Валя, говоря, что во время войны не может быть места любви. Конечно, может, иначе зачем вообще все это? Неужели война способна отменить чувства, способна отменить то светлое, что было у них до и что будет после? Нет, ни за что. И сами собой нашлись вдруг слова. — Валюшка, — Рита крепко сжала руку и заставила Валю посмотреть на себя. — Любовь — единственное, что не поддается человеческому руководству, понимаешь? Все остальное можно подчинить, а любовь нет. Она сама приходит, ни у кого не спрашивая, и раз она пришла во время войны — это же счастье, дуреха! И не смей больше рыдать. Утром после подъема Кира подозрительно смотрела на них — не выспавшихся, но Рита лишь головой показала: не моя, мол, тайна. Быстро провели зарядку, быстро выпили чаю в столовой, и — к самолетам. — Слышала новость, Рагонян? — спросил техник, помогая Рите забраться в кабину. — Говорят, наших под Вязьмой в кольцо взяли, народу погибло — тьма-тьмущая. — Чушь и байки, Иваныч. Меньше слушай паникеров. На крыло заскочил Кузнецов. — Правильно, Рагонян, — весело сказал он. — К черту панику, есть дела поважнее. Слушай боевую задачу: идете звеном на Тулу, прикрываете штурмовики. Они будут наносить удар по танковой колонне, а ваша задача — чтобы все они целы остались. Задача ясна? — Так точно, товарищ капитан. — Тогда действуй. Видишь, как оно, Рагонян? Теперь мы с тобой как в книжке — два капитана. Слыхала? Но к ночи от двух капитанов остался только один. Вернувшись после очередного вылета и на ватных ногах ковыляя от самолета к палаткам, Рита обратила внимание на летчиков, собравшихся в круг. Протолкалась вперед и увидела: на плащ-палатке Кузнецов, как живой, только гимнастерка на груди мокрая от крови, да десяток дырок на ней. — Что случилось? — сердце дрогнуло, ноги чуть не подкосились от мгновенно обрушившегося горя. — Мессер случился, что еще, — мрачно ответил один из летчиков и изо всех сил хлопнул пилоткой по колену. — Эх, Кузнецов-Кузнецов! Отлетался сокол. Рита вместе со всеми постояла немного, глядя на бледное лицо теперь уже бывшего комэска. Больше всего, пожалуй, ее удручала внезапность смерти: еще утром был человек, улыбался, завтракал, начищал зубы. А теперь — только тело и осталось, ни улыбки, ни души, ничего. Она вдруг вспомнила о Вале: знает или нет? Оказалось, что уже знала — лежала в палатке ничком и рыдала, вцепившись зубами в подушку. Рита молча подошла и села рядом. Сказать ей было нечего. *** — Мама, что ты делаешь? Мама, прекрати! Танька бегала вокруг матери и пыталась оторвать ее руки от Машкиных волос. Но та держала крепко: вцепилась пальцами и тянула, тянула, будто оторвать пыталась. — Ах ты, стерва! Ах ты, курва бесстыжая! Я тебя как дочь принимала, а ты? Машка от испуга даже не сопротивлялась толком, только лицо руками закрывала, и болталась, будто кукла. — Да что ж такое делается, а? Это ж как это так вообще? Пришла в дом, и такое творить, а? Да я вас обеих! Не знаю, что сделаю! — Мама, хватит! Таньке удалось наконец оторвать маму от Машки. Сцена была отвратительная, но Таньку заботило сейчас не это. Она спрятала Машку за собственную спину и смело посмотрела на растрепанную, раскрасневшуюся маму. — Чтоб ноги ее в нашем доме не было! — велела та, задыхаясь. — Чтоб даже духу! — Мама, остановись, пожалуйста. Ты говоришь много лишнего. — Я говорю много лишнего? — она снова сорвалась на крик. — Да ты что ж со мной делаешь, а? Хочешь в гроб меня раньше времени свести? Я-то думала, что нормальную дочь воспитала, а получается — урода вырастила? Было ясно, что говорить с ней сейчас бесполезно. Но в Танькиной груди от всех этих воплей ворохнулась обида — в ней было намешано очень много: и та жуткая ночь, когда она призналась ребятам, и дурацкие оправдания после того, как мама залезла в телефон, и вечное «я еще не нашла своего человека» сокурсникам и знакомым. — Я не урод, — это не она сама прошипела сквозь зубы, а обида, похоже. — Я человек, ясно тебе, мам? И хватит орать! Ты ведешь себя как дура. Мать моргнула удивленно и бросилась на Таньку, изо всех сил колотя ее руками по лицу и груди. — Я дура? Я дура? Это ты матери такое говоришь? Танька отступала, спиной отталкивая Машку назад, и в груди ее зрела холодная решимость. Она вдруг снова это ощутила: будто она — это не она вовсе, а Маргарита Рагонян из далеких сороковых, та самая Маргарита, которая грудью стояла, защищая дорогое ей чувство, та самая Маргарита, которая ни на одну секунду не отрекалась от своей любви. — Мама, остановись, — наверное, в Танькином голосе было что-то такое, потому что мать вдруг замерла. — Я люблю ее, поняла? Я люблю ее уже давно, и если ты считаешь, что дочь-лесбиянка — это хуже, чем никакой, то я немедленно соберу свои вещи и уйду. Машка за спиной прошептала что-то, но Танька не расслышала. Она вела первую битву в своей жизни. В этой битве не было разрывов мин и холода окопов, не было в ней и приказов командиров, и ночных перекуров под плащ-палаткой. Были только глаза: выцветшие от возраста, обрамленные сеточками морщин мамины глаза, которые смотрели на нее так, будто она и впрямь урод, ошибка, которую нужно и должно исправить. — Таня, — выдохнула мама, съежившись и став как будто меньше. — Как же так, Таня? Танькино сердце затопила жалость. Она почувствовала, как на глазах выступают слезы, а к горлу подкатывает комок. Мама выглядела такой растерянной и подавленной, будто она сама, Танька, только что ударила ее изо всех сил в самое беззащитное. — Мам, но ведь это все еще я, — прошептала Танька. — Ничего же не изменилось, мам. Ну, какая разница, кого я люблю? Разве это делает меня другой? На секунду ей показалось, что мама дрогнет и обнимет, но секунда прошла, и глаза из растерянных стали злыми. — Убирайся, — жестко и яростно произнесла мама. — Бери свою лахудру и идите вон отсюда. У меня больше нет дочери. Таньку будто в живот ударили. Она сумрачно кивнула и, обернувшись к Машке, сказала: — Посиди на диване, я соберу вещи. Машка послушно села на краешек. Кажется, она плакала. *** Домой Вика вернулась поздно: пока Андрея проводила, пока тете Рите помогла его ушибы обработать, пока пообедала… Думала, дед ругаться будет, но он вопреки обыкновению ни слова не сказал: встретил в прихожей, взял за руку и увел в комнату. — Дед, что случилось? — испугалась Вика, когда он запер дверь на задвижку. — Ничего не случилось, — проворчал. — Меньше знаешь, лучше спишь. Само собой, после этого Вика испугалась еще сильнее. Что-то с Ириной Никаноровной? С Анькой? С Вадиком? — С Анькой-встанькой, — пробормотал дед и вдруг — Вика давно такого не слышала! — выругался матом. А затем добавил: — Нечего тебе туда лезть, муж и жена, сами разберутся. Вика волком посмотрела на него, и, рывком отодвинув щеколду, выскочила в коридор. Из кухни доносился шум: кажется, там кто-то ругался. — Да я тебе, лахудре, все космы-то повыдергаю! Муж тебе сказал, так вынь и положь! Куда пошла, я с тобой разговариваю! Разгоряченная, запыханная, Вика вбежала на кухню и увидела страшную картину. Анька сидела в углу и плакала, зажимая пальцами разбитую губу, Вадик, одетый в трико и тельняшку, нависал над ней и потрясал кулаками. — С ума сошел? — Вика бросилась к Аньке и попыталась ее поднять. — Я милицию вызову! — Ой, только посмотрите на нее, а? Милицию она вызовет! А ну пошла отсюда, без тебя разберемся! От удара по затылку Вика пошатнулась и упала прямо на Аньку. Но тут же вскочила на ноги и заметалась взглядом по кухне. — Че смотришь? — наступал на нее Вадик. — Че смотришь, спрашиваю? Я сказал — пшла отсюда, вот и иди, пигалица. Без тебя разберемся. Я этой лахудре покажу, кто в доме хозяин. Вика наконец нашарила взглядом молоток, которым Ирина Никаноровна отбивала мясо, и схватилась за его деревянную ручку. — Беги к нам в комнату, — велела она ревущей Аньке. — Быстро беги, ну! За спиной послышался топот — кажется, Анька послушалась. Вадик взвыл и бросился следом, но Вика изо всех сил огрела его молотком, попав по плечу. Он завыл еще громче и выбил молоток из ее рук. — Вот ты как, значит? — угрожающе прищурился. — Ну, сейчас и тебе устрою, подстилка! Приближаясь, он пошатнулся и задел боком кухонный стол. Тот опрокинулся — ножка, держащаяся на соплях, окончательно сломалась. Зажатая в углу Вика поняла, что это конец. Сейчас ее убьют. В книжках она читала, что в самом конце перед глазами проносится вся жизнь. Но она почему-то вспомнила только про Андрея и про то, что они так и не успели обсудить ни Фрейда, ни сексуальность, ни право выражать свое мнение прилюдно. — А ну, отошел от нее, сучий потрох! Дед вбежал в кухню, будто ураган — Вика никогда не видела, чтобы он так быстро передвигался. Кулаком ударил Вадика в лицо и опрокинул на пол. За его плечом виднелась кричащая во всю глотку Анька. — Вадик, не смей! Вадик, не надо! Но Вадик и не думал шевелиться. Лежал на грязном полу и скулил, зажав ладонями лицо. Вика кое-как выползла из угла, она тяжело дышала, сердце отчаянно билось от пережитого. — Дед… Дед! Он бледнел на глазах: лицо словно присыпали мукой, морщины стали острыми и выпуклыми, а глаза закатывались вверх. — Дедушка! Вика не успела его поймать. Он рухнул на пол со страшным грохотом. Где-то вдалеке визжала Анька. *** — Товарищ капитан госбезопасности, военврач третьего ранга Левина. — Присаживайтесь, Левина. Чаю хотите? Лиля молча смотрела на него — такого милого, в такой чистой и отутюженной гимнастерке, в начисто вычищенных сапогах. На столе — прибор для письма, походная лампа, папки с документами. И — это заставило ее вздрогнуть — сухарница с бубликами. Он проследил за ее взглядом и, кажется, понял. Вздохнул, крикнул старшине: «Попов, чаю принесите», подвинул сухарницу поближе к Лиле. — Моя фамилия Мерзляков, Александр Семенович. Я хочу, чтобы вы понимали, товарищ военврач: я здесь не для того, чтобы чернить вас и оговаривать, а для того, чтобы со слов очевидца выяснить, что именно произошло. Лиля продолжала молчать. Ей казалось, что все это нереально — и чистая палатка, пахнущая сосновыми бревнами, и стул, и стаканы чая, заботливо поставленные старшиной на край стола. Даже чисто выбритый подбородок Мерзлякова, и тот был каким-то сказочным, не настоящим. — Поймите, товарищ военврач, я должен действовать по уставу. Вы же военнослужащая, должны понимать. Она вздрогнула и кивнула. Да, наверное, должна. Вот только кому и что она должна после того, что пришлось пережить? — Расскажите, что случилось одиннадцатого октября? Оглушающие разрывы минометного огня, немецкие самолеты, штормовыми тучами пролетающие над головой и сбрасывающие на узкие позиции несущие смерть бомбы. Легкий снег, присыпающий трупы — много, очень много трупов, и людей, и лошадей, — всех вперемешку. — Наш полк по приказу командования занял оборону в пойме реки Вязьмы. Весь личный состав полкового медпункта участвовал в сражении. Мы выносили раненых и делали перевязки. Больше мы ничего не могли. Земля впитывала кровь, словно губка. Ползти было тяжело: на коленях бриджей — рваные дыры, локти гимнастерки тоже протерлись, но Кузьмич как в бреду все повторял: «Не поднимай головы, Левина. Только головы не поднимай». Артиллерия лупила из всех стволов, но с каждым часом этих стволов становилось все меньше и меньше. — Около пятнадцати часов впереди появились танки. Люди выскакивали из окопов и бежали, в ужасе от надвигающейся громады. Командиры взводов и рот ловили их и сбрасывали обратно, но бегущих было слишком много, отчаянно много. Кузьмич, перевязывающий раненых в окопах, матерился, шевеля обросшим седым подбородком: «Ах ты ж, сучьи дети. Ах ты ж, мальчишечки». — Что было дальше, товарищ Левина? — тихо спросил Мерзляков. Он растерянно помешивал ложкой давно остывший чай. А дальше на бруствер окопа вылез комиссар полка — товарищ Ершиков, которого Лиля впервые встретила после Соловьевой переправы, и с которым прошла не один километр смоленских лесных дорог. Он вылез на бруствер и встал в полный рост с зажигательной бутылкой в руках. И заорал во весь голос: «Можно бить танки, хлопцы! Смотри, как я!» — Товарищ Ершиков личным примером показал бойцам, как метать бутылки с зажигательной смесью по танкам. Он лично уничтожил один из танков, но был тяжело ранен и вскоре погиб. Лиля с Марусей тащили его за шиворот гимнастерки — колючей от пота и крови, грязной, а он все пытался помогать им, отталкиваясь ногами, харкал кровью, но бормотал: «Можно бить танки, хлопцы. Можно». Он умер на руках у Кузьмича, тот успел лишь индивидуальный пакет достать, а Ершиков всхлипнул жалобно, будто щенок, и умер. — Командир полка передал по окопам приказ стоять до последнего. Ночью все стихло, и мы смогли помочь раненым. Еды и патронов почти не было, все сомневались, сможем ли удержать позиции назавтра. Живот сводило от голода, и Лиля то и дело принималась сосать подобранный с грязной, воняющей порохом земли, снег. Но его было слишком мало, и на губах оставалась грязь и привкус крови. Один из бойцов с пробитой насквозь ногой терпеливо выдержал перевязку, а после вытащил из-за пояса кусок сухаря и протянул ей: «Поешь, сестричка». Но она уже ушла по окопу дальше. — На следующий день пришел приказ отступать. На тот момент уже было ясно, что мы находимся в окружении, и единственной возможностью для прорыва было соединиться с другими частями. Они уходили в сторону леса, карабкались по пойме реки под непрерывным артиллерийским и минометным огнем, под бомбежкой немецких самолетов. Шли, не оглядываясь — в окопах оставались тяжелораненные и те, кто не мог идти сам. Кузьмич больше не матерился, он шагал рядом с Лилей, опираясь на вырубленную бойцом палку, и молчал, но в этом молчании было гораздо больше слов, чем в любом, даже самом затейливом, русском мате. — С какими именно частями вы соединились? — 1282 полк, 970 артиллерийский полк, 596 гаубичный полк. Позже подошел 1286 полк, в его состав мы и влились. На тот момент нас было около двухсот человек. В четыре часа дня артиллерия открыла огонь. От залпов «Катюш» заложило уши и шумело в голове, но полки пошли в прорыв. Кузьмича тяжело ранило уже вечером, когда занимали какую-то полусожженную немцами деревню. Среди суматохи и продолжающейся стрельбы Алеша на себе притащил его в один из сохранившихся домов и положил на стол. «Не трать время, — тихо, но властно велел Кузьмич. — Мне уже не поможешь. Иди помогай тем, кого можно спасти». Но Лиля не ушла. И Алеша держал Кузьмича за плечи, а еще двое бойцов — за левую ногу, пока правую, насквозь посеченную осколками, Лиля отпиливала пилой-одноручкой, найденной в сенях дома. Крики Кузьмича заглушали вой артиллерии и разрывы мин снаружи. Лиля обливалась потом, ноги едва держали ее, но когда операция была закончена и она, стянув кожу ноги, зашила культю, в дом принесли командира полка с кровавым месивом вместо челюсти, и все началось сначала. — Что было на следующий день? Рано утром прибежал связной и сообщил, что окружение прорвано и всем приказано в спешном порядке двигаться к деревне Спас. Но когда остатки полка подошли к деревне, фланги были прорваны, и котел сомкнулся вновь. — Одиннадцатого октября сводному 1284 полку был отдан приказ вернуться и занять оборону по реке Вязьме для прикрытия прорыва девятнадцатой армии. Немцы рвались на восточный берег, но до поздней ночи их сдерживали остатки бойцов. Прорыв не удался. Этой ночью двадцатая армия как подразделение перестала существовать. Развороченная взрывами земля, усеянная трупами — куда ни посмотри, везде тела — наши, немецкие, вперемешку. Груды исковерканного металла — остатки артиллерии, техники, минометов. Раненые лошади, стонущие от боли, — и только их стоны слышны на фоне зловещей тишины, мертвой тишины. Приказов не было. Оставшиеся в живых сколачивались в группы, чтобы самостоятельно выходить из окружения. Одну из таких групп возглавил старший лейтенант Иванов. — Вы были знакомы с лейтенантом Ивановым до выхода из окружения? — Да. Мы встретились рядом с Соловьевой переправой, и дальше служили в составе одного полка. Их было одиннадцать — они с Марусей, Алеша, Иванов с семью бойцами, и Кузьмич, которого несмотря ни на что по очереди волокли на самодельных носилках. Передвигались только ночью, днем спали, закопавшись в густые кусты и оставив боевое охранение. Пили воду из ручьев, обдирали с деревьев тугую кору. — Во время выхода из окружения вы не встречали другие группы бойцов? Встречали, но каждый раз выходило так, что лейтенант Иванов принимал решение идти дальше самостоятельно. В одной из групп был старший политрук в гимнастерке с сорванными погонами, в другой — командир арт-дивизиона вовсе без знаков различия. Про каждого из таких Иванов говорил сквозь зубы «сволочи», и на каждом привале натирал обшлагом потрепанной гимнастерки ромбы на петлицах. — В группе не было панических настроений? — Никак нет. Не было. Был долгий путь, страшный от своей безысходности, и беспросветная тоска, и голод, с каждым днем все сильней терзающий ослабевшее тело. Были короткие стычки с немцами и позорное бегство, после которого люди не могли смотреть друг другу в глаза. Были длинные ночи, и звезды на небе, и пробирающий до печенок холод, и стоны все еще живого Кузьмича, то впадавшего в бред, то теряющего сознание. — Два дня назад мы вышли к Наро-Фоминску. Ночью перешли линию фронта и оказались здесь. Простите, товарищ капитан госбезопасности, больше мне рассказать нечего. Мерзляков смотрел то на нее, то на нетронутый стакан с чаем. Лиле было все равно: пусть смотрит, если желает. Она хотела только одного — чтобы закончился этот унизительный разговор, и ее отпустили в медпункт батальона, к пока еще живому Кузьмичу. — Я должен спросить, — с сожалением сказал Мерзляков, выделив слово «должен». — Что произошло с Марией Кошенко? Лиля вздрогнула. В груди вдруг снова закололо болью, и эта боль после блаженного отупения оказалась еще страшнее, еще горче. Она вспомнила опушку леса, которую они проходили перед рассветом, и Васю Иванова, идущего первым, и автоматную очередь, надвое перерезавшую его сильное тело. Наверное, они напоролись на немецкий патруль — случайность, отнявшая еще несколько жизней. Бойцы, которые тащили Кузьмича, бросились бежать, один из них упал, подстреленный, и последним, что увидела Лиля, прежде чем Алеша схватил ее за руку и потащил за собой, была Маруся, подхватившая раненого и помогающая ему идти. — Она погибла на моих глазах в попытке вытащить раненого бойца, — сказала Лиля. — Ее застрелили, как и лейтенанта Иванова. — Вы уверены? — мягко спросил Мерзляков. — Остальной состав вашей группы говорит другое. Лиля смело посмотрела в его глаза и поняла, что он знает. Все знает и хорошо понимает, что произошло на самом деле. Но она знала и другое: Маруся рассказывала о стариках-родителях, у которых она была единственной дочерью. — Пособия родственникам попавших в плен военнослужащих выплачиваются только при условии четких доказательств, что сдача в плен не была добровольной, — тихо, будто бы самому себе сказал Мерзляков. — А пособия родственникам погибших доказательств не требуют. Лиля кивнула. — Она погибла. Я видела это своими собственными глазами. Мерзляков кликнул старшину и попросил еще чаю. Затем снова сел за стол и принялся писать что-то, то и дело макая ручку в чернильницу. Лиля молча ждала. — Вот и все, — сказал он десять минут спустя. — Подпишите и можете быть свободны. Лиля прочла написанное. Все точно, как она говорила, слово в слово. Она поставила подпись и протянула бумагу Мерзлякову. — Что с нами будет дальше? — спросила прямо. — А что с вами должно быть? — как будто удивился он. — Сейчас идите в медпункт, договоритесь об эвакуации военврача второго ранга. Будете сопровождать его до передвижного госпиталя, а дальше — на медкомиссию, и куда распределят. Лиля моргнула. И все? И это — все? — Идите, Левина, — тень улыбки мелькнула на губах Мерзлякова. — Идите и меньше слушайте байки, которые бойцы друг другу в окопах травят. Желаю боевого счастья. *** Таня выволокла в подъезд сумку, за ней — чемодан, и оглушительно захлопнула дверь. Маша стояла у лестницы и с тревогой смотрела на нее. — Даже не попрощалась? — спросила она. — Нет, — мотнула головой Таня. — Плачет сидит на кухне. Маша вздохнула и, подхватив сумку, помогла нести ее вниз. Таня сосредоточенно сопела, говорить она, по-видимому, не хотела, да Маша и не знала, что в такой ситуации сказать. Что все будет хорошо? Но ведь еще никто не знает, будет хорошо или нет. Что ей жаль? Как будто Таня и сама этого не понимает. — Куда ты пойдешь? — спросила она, когда они оказались на улице. — К Максу. Я ему уже позвонила, он ждет. Немного обидно было, что она даже не попросила. Нет, Маша скорее всего отказала бы, конечно, но все же попросить стоило. Она помогла Тане дотащить сумки до остановки автобуса, устроила ее на задней площадке и замерла. Надо было прощаться, но уйти, так ничего и не обсудив, казалось глупым и детским. А времени оставалось мало: с минуты на минуту автобус тронется, и тогда придется ехать к Максу вместе, а ехать вместе было никак, ну совсем никак нельзя. — Иди, — усмехнулась Таня. — Я все понимаю. Иди. Что она могла понимать, если Маша сама еще ничего не понимала? Этот соленый поцелуй, случившийся между ними, — он что-то менял? Или нет? И как вообще теперь будет строиться жизнь? А что, если Танина мама позвонит ее, Машиным, родителям? Что тогда? — Тань, я… Позвоню тебе. — Ладно. Иди. Маша вылезла из автобуса, чувствуя себя распоследним предателем. Она долго стояла на остановке и провожала взглядом уезжающую Таню, и не знала, что теперь делать и куда идти. А Таня-то какова! Всегда была сумасшедшей, но такой уверенности и силы Маша в ней никогда не видела. Как она защищала ее от мамы, как отстаивала собственные убеждения… Очень хотелось хоть с кем-нибудь об этом поговорить. Но с кем? Таня уехала, с Анжелой и Толиком ничего такого не обсудишь, а других друзей у Маши не было. Какие-то приятели — да, но представить, что она обсуждает с ними ЭТО было никак, совершенно невозможно. Маша вздохнула и медленно, пешком, побрела домой. Она по-прежнему чувствовала себя предателем, и ей совсем это не нравилось. *** Деда похоронили в пятницу. Выпал первый снег, и Вика отчаянно мерзла в своей куртешке, стоя у выкопанной ямы на кладбище и смахивая с мертвого лица не тающие снежинки. Она все никак не могла насмотреться на деда — пусть это был уже не он, а что-то, лишь отдаленно его напоминающее, но ей казалось, что пока крышку не прибили, пока гроб не опустили в землю, все еще можно как-то вернуть и как-то исправить. По настоянию Ирины Никаноровны, помогающей организовывать похороны, деда обрядили в военную форму — гимнастерку со стоячим воротником, бриджи бойцовские. Даже ремень на пояс повязали. А награды — большей частью послевоенные, юбилейные, сложили на подушечку, которая стояла теперь в головах, на привезенном с собой табурете. В этой форме дед выглядел моложе, чем был, и Вика никак не могла понять: почему его, такого не старого еще, нужно хоронить, и почему мужики с их двора уже несколько минут настойчиво посматривают на часы, и как теперь жить дальше, и стоит ли вообще? Ирина Никаноровна подошла и взяла Вику за руку. — Попрощайся с дедом, — сказала она срывающимся от слез голосом. — Что поделаешь, деточка, это жизнь. Вика послушно наклонилась и поцеловала холодный лоб. Вокруг сразу стало шумно: мужики пристроили крышку на гроб, заколотили гвоздями и на полотенцах опустили его в выкопанную яму. Все присутствующие по очереди бросили по горсти земли, а после мужики взялись за лопаты. Слез не было. Вика просто стояла и смотрела, как минута за минутой земля засыпает последнего родного ей человека, человека, который всегда был рядом, который воспитывал ее, защищал, вытирал ей сопли и лечил простуды. Когда над могилой вырос аккуратный холм, кто-то из мужиков воткнул в него наскоро сколоченный деревянный крест. — После денег скопим и обелиск сделаем, — объяснила Ирина Никаноровна. — И оградку, чтоб все честь по чести. Вика пожала плечами. Ей было все равно, сделают они оградку или нет — разве это имело значение, когда деда не стало? Разве теперь вообще что-то имело значение? Стол на поминки накрыли дома, в кухне. Вика безучастно сидела в углу, равнодушно глядя, как семь человек едят, выпивают, не чокаясь, и снова принимаются есть. Ирина Никаноровна, двое сослуживцев деда, четверо мужиков, помогавших нести и закапывать гроб, — вот и все люди, которые пришли проводить в последний путь самого важного в Викиной жизни человека. К вечеру, когда все закончилось, она помыла посуду и ушла в комнату. Легла на дедову кровать, накрылась его старой шинелью, и притихла, отчаянно мечтая заплакать. Но глаза были сухими, только в груди нарастала и занимала собой все ужасная тяжесть и боль. Дверь скрипнула и кто-то вошел внутрь. Присел рядом, положил руку на спину, погладил неловко. — Мне Анька позвонила, сказала, чтоб пришел. Пошли к нам, Вик, а? Не надо тебе тут одной. Голос Андрея был непривычно растерянным и каким-то жалким. И, возможно, именно это растопило лед в Викиной груди, камень разлетелся с оглушительным хрустом, и слезы наконец вышли наружу. Она плакала очень долго. Лежала, уткнувшись лицом в его бедра, а он тихо сидел и гладил ее по голове. И от этого ощущения — теплой руки, водящей по волосам, казалось, что что-то еще осталось, что все плохо, но когда-нибудь снова станет хорошо, и жизнь на этом не окончена, и что-то еще обязательно будет. Потом, когда Вика перестала рыдать, Андрей сам покидал в сумку ее вещи и за руку увел к себе домой. Тетя Рита, встретившая их в прихожей, ничего не спросила, только отвела Вику в комнату, заставила выпить кружку чаю и уложила в кровать, накрыв одеялом и накинув поверх принесенную Андреем дедову шинель. *** Зимой остатки авиаполка перебросили севернее, под Осиновец. Перед этим на грузовых машинах съездили на несколько дней в Москву, получили новые самолеты. Рита даже к Агаше не успела зайти: трое суток провела, занимаясь приемкой и доукомплектованием, а после — сразу на фронт. Положение по-прежнему было тревожным. Несмотря на то, что блицкриг немцев явно не удался, их многочисленные дивизии по-прежнему стояли в опасной близости от Москвы, а Ленинград задыхался в тисках блокады. — Ленинградцы в тяжелом положении, — говорил на общем собрании летчиков Васюков. — Норма выдачи хлеба уменьшена донельзя, люди погибают каждый день от голода, а ведь среди них много детей и женщин. Чтобы помочь ленинградцам, через озеро Ладога продолжили военную дорогу 101, она прошла прямо по льду, и ее пропускная способность невелика, но до весны она — единственное спасение погибающих людей. Его голос на этих словах дрогнул, и Рита знала, почему: Васюков сам был родом из Ленинграда, там остались его жена и дети. — Наша задача — не дать вражеским самолетам разбомбить Ладогу. Дежурить будем звеньями, по два на вылет. И помните: каждая бомба, упавшая на дорогу, лишит жизни нескольких десятков ленинградцев. Переброска под Осиновец принесла нечаянную радость: на аэродром прибыл старый знакомец, летный инструктор из училища, товарищ Игнатюк. Рита не поверила своим глазам, увидев его — в унтах, зимнем шлемофоне, с привычной хмуростью на суровом лице. Оказалось, Игнатюку была поставлена задача обучить личный состав авиаполка пилотированию новых самолетов — ЯК-1. Само собой, Рита, Кира и Валя вошли в состав учебной группы. Боевые вылеты по-прежнему совершали на И-16, но вскоре Игнатюк начал одним за других выпускать пилотов на ЯКах, и положение в небе немного изменилось. Управлять ЯКом было гораздо легче, чем «ишаком» — он был устойчивее и более маневренным, но ключевая проблема И-16 на нем так и не была решена. — Михаил Романович, — кричала Рита после очередного вылета. — Ну, хоть вы-то должны меня понять! Ну, как же так? Самолеты новые, а радиостанций на них так и нет. Игнатюк только плечами пожимал: что он мог сделать? Жили летчики в землянке у аэродрома. Командир эскадрильи — капитан Воробушек, назначенный вместо погибшего Кузнецова, сразу выбрал себе в заместители Риту. На возражения Васюкова только рукой махнул и сказал: «Нынче в небе, завтра в земле. Некогда рассусоливать, товарищ комиссар». Рассусоливать и впрямь было некогда. Даже Валюшка, все еще переживающая смерть Кузнецова, поддалась общим настроениям и плакала теперь только ночами, да так, чтоб никто не слышал. Всеми владела одна-единственная мысль: помочь гибнущему Ленинграду. В середине февраля Ритино звено дежурило в самолетах по готовности номер один. Это означало, что после взлета сигнальной ракеты самолеты должны были подняться в воздух не более чем за полторы минуты, и летчики сидели в ожидании либо в кабинах, либо под крылом. И вот ракета! Самолет разгоняется, покачиваясь, отрывается от земли и поднимается в небо. Рита знает, что задача на сей раз — отогнать группу мессершмитов, прикрывающих немецкие бомбардировщики. Шли тремя звеньями: Рита с Валей и Кирой, тройка Воробушка и тройка Михайлова, лучшего летчика в полку. Снизу в снежном тумане было ничего не разглядеть, только изредка казалось, будто глаз различает ползущие в беспросветном белом черные точки — полуторки с хлебом и боеприпасами. Командир эскадрильи качнул крыльями, и Рита насторожилась. Она не видела мессеров, но уже могла различить на слух знакомый гул приближающейся опасности. И когда сверху появились самолеты, она была готова. Тройка заложила вираж и поднялась выше, выходя на рабочую высоту. Рита подала сигнал: «Ждать», и пропустила мимо пару вражеских самолетов. Дождалась, пока они уйдут вниз на новый вираж и, поймав в перекрестье прицела ведущий мессер, дала длинную очередь из всех стволов. Самолет вспыхнул, за ним потянулся шлейф дыма, и через мгновение враг уже летел к земле под восторженный Ритин крик. — Так тебе, фашистская сволочь! Но стоило ей поднять глаза, как радость исчезла. Строй ЯКов, еще несколько секунд назад слаженно атакующий немцев, рассыпался, самолет Воробушка планировал к земле, а остальные бились по одному, не в состоянии снова собраться в рабочую группу. Это был конец. Рита поднялась выше, ударила по вражескому самолету, отгоняя его от Воробушка, но промахнулась. Один за другим, мессеры расстреливали практически беззащитные ЯКи, и в груди нарастали безудержная паника и отчаяние. Горючее заканчивалось. Рита подала сигнал возвращаться на аэродром, и только тут увидела Киру. Ее самолет горел, огонь охватывал правое крыло и подбирался к кабине. — Прыгай! — закричала Рита, вне себя от ужаса, но успев подать соответствующий сигнал. — Прыгай! Но Кира, по-видимому, решила, что сумеет дотянуть до аэродрома. Валин самолет не было видно, Рита пошла на бреющем, прикрывая Киру, рядом шел самолет Михайлова — помогал. Минуты тянулись, будто часы. Рита видела, как трясся в воздухе Кирин самолет, как огонь все ближе подбирался к кабине, оставляя за собой широкий дымный шлейф. Пахло гарью и порохом. И когда до аэродрома оставалось всего несколько километров, Рита увидела в воздухе шнуры трассирующих снарядов: ее атаковал мессершмит. Самолет пробило насквозь, острая боль пронзила Ритин бок, но она ничего не могла сделать. Продолжая держать курс на аэродром, Рита чувствовала, как стекает внутри комбинезона кровь, делая раскаленным и без того горячее тело. Она не знала, в какой момент поняла, что Кира погибнет. Возможно, когда ее собственный самолет затрясся, или когда сознание начало уплывать, в глазах появился туман, все стало нечетким и гулким. «Я люблю тебя, Лилька», — шептала Рита, глядя, как падает на землю Кирин самолет, и как взлетает от него вверх столб дыма. «Я люблю тебя больше всего на свете», — повторяла она, выпуская шасси и заходя на посадку. И когда самолет коснулся земли, когда его встряхнуло и Рита окончательно потеряла сознание, последней ее мыслью было: «Помни, родная. Всегда помни».