Сегодня и вечно

      — Здравствуйте, теть Вер!       — Здравствуй, Анечка. Чего ж ты так поздно-то с работы идешь? Опять сутки дежурила?       — В хозяйственном была, теть Вер, там порошок стиральный выбросили, вот удалось две пачки купить.       Аня поставила авоську на грязный подъездный пол и принялась искать в сумке ключи. Под руку попадалось что угодно, но только не они: и очечник, и записная книжка, и тюбик помады, даже облигации, которые на днях продавали в больнице.       — Ох, и тяжело тебе одной, девка, — продолжила причитать застывшая в дверном проеме соседка. — Когда уже мужик твой вернется?       Ключи наконец нашлись, и Аня быстро подхватила авоську и распахнула дверь.       — Не знаю, теть Вер. И знать не хочу.       Войдя внутрь, она бросила сумку на комод, расстегнула пуговицы плаща и с наслаждением сбросила туфли. Как и всегда к вечеру, ноги болели просто невозможно.       — Вик, ты дома? — крикнула, шевеля освободившимися от тисков пальцами.       Ответа не было, и Аня прошла по длинному узкому коридору на кухню, привычно вздохнув при виде запертой двери в бывшую комнату Ирины Никаноровны. Несколько месяцев прошло с тех пор, как соседка умерла, но грусть от потери лишь слегка приглушилась, не более.       — Вик, ну ты что? Я кричу тебе, кричу…       Она замерла на пороге, не договорив. Вика стояла на широком кухонном подоконнике, вытянув руки вверх: мыла окно и напевала что-то себе под нос. Из-под задравшейся на спине старой футболки было видно белесую спину с острыми пуговками позвонков, едва заметный шрам на пояснице (последствия детских шалостей на стройке), и резинку тренировочных штанов, заменявших Вике домашнюю одежду.       Осторожно, чтобы не напугать (свалится еще), Аня сделала шаг вперед и шепотом позвала:       — Вика…       Обернулась, заулыбалась, тряхнула отросшими за зиму до плеч светлыми волосами.       — Привет, — сказала, не прекращая возить тряпкой по оконному стеклу. — Я скоро закончу уже, включи пока плиту, пусть ужин греется.       Аня кивнула, но уходить не спешила. Почему-то при виде такой вот Вики губы сами собой растягивались в улыбку, а в груди становилось тепло и пусто — как будто все плохое оттуда вынули, оставив немного щемящего и еще чуть-чуть нежного.       — Андрюха через тетю Риту передал, что завтра в гости придет, — сообщила Вика, отжимая тряпку. — Может, что-то нашел наконец. А ты чего застыла? Включай плиту, голодная же, наверное.       — Да нет, не слишком, — ответила Аня, подивившись, каким хриплым стал вдруг ее голос.       — Ты заболела?       Вика спрыгнула с подоконника, подошла, на ходу вытирая руки о штаны. Коснулась ладонью Аниного лба, тревожно заглянула в глаза.       — Ань, ты чего? — спросила шепотом. — Тебе плохо?       Нет, ей не было плохо. Только сердце почему-то отчаянно билось в груди, а лицо горело огнем под касаниями Викиных пальцев.       — Я развелась с ним, — бухнула Аня, не в силах больше удерживать это внутри. — Вчера сходила в загс, и… развелась.       Вика вытаращила глаза. Она стояла очень близко, и ладонь ее лежала теперь на Аниной щеке, посылая в кожу чуть заметные удары тока и жара.       — К… как развелась?       — Так. Они сказали, что его согласия не требуется, я написала заявление, принесла копию приговора, и через месяц заберу свидетельство.       Говорить это вслух оказалось даже труднее, чем прийти в загс и объяснить хамоватой тетке, что произошло и чего она хочет. Труднее, чем сообщить новость матери по телефону. Труднее, чем все, что Аня делала до сих пор в своей жизни.       — Анька… Почему не сказала, глупая? Я бы с тобой сходила.       Она помотала головой, и от этого Викина ладонь упала, унеся с собой тепло и ласковые мурашки.       — Я должна была сама, понимаешь, Вик? Ты здесь ни при чем даже, это была моя ошибка, и мне нужно было ее исправить самой.       Вика заморгала часто-часто.       — Что люди скажут, Ань? Мама твоя, и соседи, и все… Он же сюда вернется, когда отсидит.       — Не вернется, — перебила Аня. — Я его выпишу, как только получу свидетельство о разводе. А без меня его в Москве никто не пропишет.       Она с силой втянула в себя свежий воздух, проникающий сквозь открытое окно, и, решившись, взяла Вику за обе руки сразу. Сжала ладони, неловко погладила большими пальцами.       — Прости меня, — рубанула, зажмурившись. — Я не должна была за него выходить, не должна была приводить его сюда, и уж точно не должна была позволять ему так с собой обращаться. Я дура, Вик, я просто полная дура, и просто хотела, чтобы моя жизнь была такой же, как у всех, чтобы был муж, была семья, чтобы ты… мы…       Сбилась, заторопившись, сглотнула подступивший к горлу ком.       — Анька, — услышала едва различимое. — Перестань, Анька. Все хорошо, слышишь? Я понимаю, правда. Все хорошо.       Она открыла глаза. Вика смотрела на нее так тепло, так ласково, что от этого сжималось что-то в груди. Неужели правда понимает? Неужели действительно не нужно объяснять?       — Включай газ под сковородкой, — Вика качнулась вперед и на мгновение коснулась губами Аниной щеки. — Накормлю тебя, а потом мы все обсудим, ладно?       Но обсудить толком не вышло. Вначале Аня долго мыла руки и переодевалась, потом Вика кормила ее разжаренной картошкой с тушенкой, потом пили чай, потом вдруг вспомнили, что по телевизору сегодня передача «До и после полуночи», которая шла раз в месяц и которую они старались не пропускать.       Сидели рядом на диване, привычно погасив свет и набросив на ноги старенькое одеяло. Смотрели в телеэкран, не отрываясь, но если Вика и впрямь наслаждалась просмотром, то Аня никак не могла сосредоточиться на передаче.       Почему-то до сих пор у нее перед глазами стояла обнаженная полоска спины, капли пота на позвонках и след от резинки на нежной белесой коже.       Снова и снова задавалась она вопросом: кем стала для нее Вика теперь, когда они остались вдвоем? И кем она была раньше, до всего, что с ними случилось: подругой? Сестрой?       Но подруги не смотрят так друг на друга, а прикосновение сестры уж точно не должно заставлять кожу краснеть и гореть огнем, верно? Значит, не то и не другое, но тогда что?       Аня покосилась на лежащую в опасной близости Викину ладонь. Потрогать хотелось уже просто невыносимо, но что-то останавливало, мешало: как будто нужно было сначала разобраться с тем, что внутри, а потом уже, возможно…       То, что она чувствовала к Вике, выходило за любые привычные рамки. Такого она не испытывала ни к кому и никогда, и была уверена, что не испытает, потому что такое чувство не может быть многоразовым, оно одно, и только к одному человеку, и как бы Аня ни старалась этого отрицать, ее чувство было — к Вике.       Она вспомнила поцелуй. Неловкое «Это похоже на поцелуи с парнем?», и нежные теплые губы, и хоровод мурашек от шеи к пояснице, и запах клубничного шампуня, и что-то еще, очень важное, но настолько неуловимое, что она до сих пор не смогла подобрать этому названия.       Любовь? Нет, не любовь, что-то другое…       Господи, она же училась на врача, она уже практически была врачом, и точно знала все о своем собственном теле! Знала, что это тело может, а чего нет, знала, как оно реагирует на те или иные раздражители. Но почему-то оказалась совершенно не готовой к тому, как в последнее время это тело стало откликаться на Вику.       С Вадиком все было по-другому: они не были близки до свадьбы, и поцелуи с ним не доставляли Ане никакого удовольствия, да он и не стремился часто целоваться, предпочитая ощупывать ее тело в мягких местах, похлопывать по твердым и тыкаться в ладонь тем, что Аня не раз видела в анатомичке, но при виде чего всегда смущалась и опускала глаза.       После того как расписались, он сразу переехал к ней, и в первую же ночь лишил ее невинности — грубовато, быстро, совершенно не больно. Даже крови почти не было: Аня наутро внимательно разглядывала несколько капель на простыне и не могла понять, радоваться ей или огорчаться.       Брачные ночи у них случались не часто: раз-другой в месяц, но Аня использовала эти редкие минуты для того, чтобы попытаться изучить собственное тело, понять, почему процесс оставляет ее настолько равнодушной. И очень скоро стало ясно: Вадик все делал не так, как нужно. Он ни на секунду не задумывался о том, что чувствует она, Аня, не пытался найти лучший угол, не обращал внимания на реакции ее тела. Все его действия сводились к пошлой шутке, часто гуляющей среди студентов-медиков: «Сунул, вынул и пошел».       В порядке эксперимента в прошлом году она откликнулась на ухаживания однокурсника и деловито отдалась ему на отгороженной самодельной занавеской койке в общежитии. И снова все свелось ровно к тому же самому: несколько неловких минут, небольшое неудобство между ног, рваные бездумные толчки, и — ничего. Ровным счетом ничего.       Девчонки-однокурсницы при обсуждении «этого» делились на два лагеря: одни опускали глаза и говорили, что половой акт нужен для зачатия детей, а не для удовольствия, другие же (числом поменьше) в подробностях расписывали нереальные в своей красочности постельные приключения.       Поразмыслив, Аня решила, что ей не нравится ни один из предложенных подходов. Фригидной она себя считать не начала, но к половой жизни стала относиться несколько снисходительно и рассматривала ее как необходимое зло, без которого никак не обойтись.       До недавнего времени.       До тех пор, пока Вика не вернулась домой и они не остались вдвоем.       Нет, существенно ничего не изменилось — они ходили по дому в той же одежде, что и раньше, и касались друг друга столько же, разве что говорили друг с другом чаще, но в остальном все было по-прежнему. Кроме одного: ощущений, которые возникали в Анином теле, когда Вика была рядом.       Вначале ей стал ужасно нравиться ее запах — запах волос, запах кожи, запах одежды. Потом она поймала себя на том, что тайком разглядывает Вику, и от этого разглядывания что-то происходит с ней самой, что-то странное, незнакомое раньше. А после она начала реагировать на прикосновения.       Обычные, случайные, не опасные, — но если раньше от простого поглаживания по плечу становилось просто приятно и тепло, то теперь от этого наливалась грудь и поджимался живот. Если раньше они могли спокойно гулять по улице, держась за руки, то теперь от ощущения Викиных пальцев в своих, Аня как будто шалела, начинала кружиться голова, заходилось в груди рваными толчками сердце.       Это не было возбуждением — уж его-то она бы точно узнала! Это было чем-то другим, чем-то, чему она никак не могла подобрать названия.       — Анька, ты что? Ань!       От неожиданности она вздрогнула всем телом, от макушки до пят. Экран телевизора блестел помехами, а сидящая рядом Вика смотрела на нее, вытаращив глаза и приоткрыв рот.       — Что случилось? — спросила Аня, на всякий случай отодвигаясь по дивану подальше.       — Да я уже несколько минут пытаюсь с тобой поговорить, а ты уставилась в одну точку и сидишь как неживая!       Надо же, неужели так задумалась, что вообще ничего не слышала и не видела?       — Вик, все нормально, успокойся. Я просто задремала, наверное.       Вика не поверила ни единому слову: придвинулась ближе, взгляд из испуганного стал просто внимательным, а, может, так просто казалось: в темноте комнаты было трудно разглядеть детали.       — Анька, — почему-то шепотом сказала она. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит, ты сама не своя уже который день. Расскажи мне, а? Это из-за развода?       Из Аниных губ сам собой вырвался смешок.       — Развод тут ни при чем, — тоже шепотом ответила. — Я просто устала: сама знаешь, как трудно совмещать работу и учебу, а скоро сессия, и…       Мягкая ладонь легла на ее губы, и Аня замолчала, испуганная. Почувствовала, как скользят по губам теплые пальцы, и не выдержала — коснулась их кончиком языка: на мгновение, меньше, чем на секунду, но этого оказалось достаточно для того, чтобы в ушах зазвенело, а босые пальцы ног свело судорогой.       Она ждала, что Вика уберет руку, но ничего подобного не произошло. Напротив: она еще раз провела кончиками пальцев по Аниным губам — слева направо и обратно.       — Ты тоже это чувствуешь? — спросила чуть слышно.       — Да.       Вика придвинулась еще ближе, и теперь в темноте можно было различить румянец на ее щеках, приоткрытый рот, даже собранные резинкой волосы. Она переместила ладонь на Анину щеку, опустилась на шею, а с нее — на плечо.       — Я не знаю, что мне делать, — вырвалось у Ани хриплое. — Никогда ничего подобного не испытывала, и это пугает меня до смерти.       — Тебе не обязательно что-то делать, — услышала она в ответ и почувствовала, как сжимают ее плечо Викины пальцы. — Мы можем просто делать вид, что ничего не происходит, и оно пройдет само.       Анино сердце пропустило удар.       — А если нет? Если не пройдет, Вик?       Пальцы сжались еще сильнее.       — Тогда мы придумаем, как с этим быть. Обещаю. ***       Ее выписали из госпиталя зимой, вскоре после наступления нового, сорок третьего, года. Тетка дежурила, и встречать их с новорожденной дочерью было некому, поэтому Лиля, плотнее запахнув телогрейку и закутав дочь в платок, сама побрела пешком по заснеженной Москве в сторону дома.       Роды прошли очень трудно, но ребенок на удивление родился здоровым. Когда врач спросил, какое имя писать в документе, Лиля не думала ни мгновения: «Маргарита». Конечно, Маргарита, как же иначе? И пусть старая жизнь рассыпалась как карточный домик, но обещание есть обещание, а она поклялась когда-то назвать дочь именем подруги.       За все эти месяцы Рита не написала ей ни одного письма. Не то чтобы Лиля всерьез ждала — она знала, что писем не будет, но всякий раз, когда в госпиталь приходил почтальон, сердце вздрагивало в отчаянной надежде: а вдруг? А потом затихало снова.       Ребенок плакал, и Лиля, еле передвигая ноги по московским сугробам, покачивала завернутый в платок комок, и согревала дыханием, и пыталась успокоить. Она понятия не имела, что делать дальше: в госпитале добрая нянечка долго объясняла ей, как кормить, как купать, но Лиля не запомнила ни слова.       Она по-прежнему ничего не чувствовала: ни к себе, ни к ребенку, ни к кому. В груди было мертво и холодно, и казалось, что ничто и никогда не сможет согреть этот холод.       До дома добралась только к вечеру и удивилась незапертой двери. Из кухни доносились голоса: мужской и женский, кажется, спорили. Лиля прошла в комнату, уложила заснувшую дочь на кровать и вышла в кухню.       Там за столом сидел мужчина в майорских погонах, а рядом с ним — Лиля глазам своим не поверила — Вика, подруга из мединститута, арестованная несколько лет назад и отправленная в лагеря.       Видеть ее было то же самое, что увидеть воскресшего мертвого. Ведь оттуда не возвращаются. Не возвращаются же, так?       — Чего встала? — хмуро спросил мужчина. — Заходи, садись. Прости, что мы тут похозяйничали.       Лиля сделала шаг вперед и уставилась на выпрямившуюся Вику. Она все еще не могла поверить:       — Как? — вырвалось у нее.       — Освобождена досрочно с поражением в правах, — сквозь зубы ответила Вика. — Днями уезжаю на фронт медицинской сестрой.       В это было невозможно поверить. Но вот же она, живая, настоящая, даже не слишком изменилась за прошедшие годы — разве что осунулась, да лицо стало еще более сухим и суровым.       — Я разрешил Вике пожить в комнате отца, — сказал мужчина, поворачиваясь к ним и пыхтя самокруткой. — Не против?       И только тут Лиля наконец его узнала.       — Лешка, это ты? — выдохнула она. — Как я рада тебя видеть! Живой, Лешка…       Обнялись. Пока обменивались радостными «а ты-то как здесь?», «а почему», «да вот так как-то», Вика вытащила завернутый в одеяло чайник и разлила по кружкам кипятка.       Топили, похоже, плохо: даже в телогрейке Лиля отчаянно мерзла, изо рта вырывались клубочки пара.       Она сходила в комнату проверить дочь, вернулась и уселась за стол, согревая руки о чашку. Ждала.       — Сашка умер в тридцать девятом, — рассказала Вика так сухо и безэмоционально, что у Лили сердце сжалось. — Я бы и не узнала, но товарищи по этапу передали. Сказали, заболел, попал в тяжелый этап, и дойти не смог. Лежит теперь где-то в сибирских снегах, не похороненный, не оплаканный…       — А ты? — тихо спросила Лиля.       — А что я, — усмехнулась Вика. — Жила, работала, выла в меру, в обслугу лагерную не рвалась. Работали на лесоповале: пять сотен баб каждое утро на работу выгоняли, а назад возвращали уже меньше. Кто от холода, кто от голода, кто от цинги, а кого просто деревом пришибет.       Она руками изобразила диаметр деревьев, которые им пришлось спиливать, и тут ахнул даже Алексей.       — Месяц назад приехал в лагерь большой чин, со списком. И давай фамилии выкликать — кто до лагеря на какой специальности работал. И меня выкликнул. Ты, говорит, помнишь что-то из того, что в институте учила? Помню, говорю. На фронт пойдешь? Пойду. Выписал на меня какую-то бумажку, так с этой бумажкой я в Москву и добралась.       Слушать это было невыносимо тяжело, но Лиля терпела. Винить больше было некого: Катя, которая громила Вику на райкоме, мертва, защищавший ее Никита — на фронте, как и само руководство райкома. Всех раскидала жизнь, никого не пощадила.       — Ну, а ты? — спросила Вика. — Военврач? Где воюешь?       Лиля опустила глаза.       — Воевала на Западном, была ранена, потом лежала в госпитале, а теперь…       Она боялась посмотреть на Алексея. Боялась услышать то, чего вдоволь наслушалась за последние месяцы: «дезертирствуешь», «уклоняешься», «нашла способ». Но Алексей молчал. Пил чай, курил папиросу и посматривал на Лилю веселыми, как в детстве, глазами.       — Как ты здесь-то оказалась? — спросила Лиля у Вики.       Та пожала плечами, вытащила кисет, поискала глазами бумагу. Алексей подвинул к ней по столу обрывок газеты.       — А куда мне было идти? Ни родных в Москве, никого…       — Я приехал трое суток назад, — перебил Алексей. — В управлении транспорта дела закончил, прихожу — сидит воробей на ступеньках. Тетки Иры дома не было, так я ее пустил, подумал: что уж, пускай поживет, раз идти некуда.       Из комнаты послышался крик: сначала тихий, едва различимый, а затем — набирающий силу. Лиля тяжело поднялась на ноги, прошла по коридору, заглянула: ребенок проснулся и орал: то ли от голода, то ли замерз.       Она села на кровать, размотала на груди теплый платок, расстегнула пуговицы рубахи. Дочь зачмокала у груди, засопела что-то, а Лиля до боли прикусила губу. Она не слышала, как скрипнула дверь, не слышала, как подошла и села рядом Вика.       — От кого?       Вздрогнула, покосилась, перехватила дочь удобнее.       — Помнишь Никиту, который тебя на райкоме защитить пытался? От него.       И снова она ждала обвинений в трусости, но их опять не случилось. Вика просто сидела рядом и разглядывала ребенка так, будто это был не маленький человек, а что-то невероятное, выходящее за рамки ее понимания. Возможно, она ждала каких-то объяснений, но Лиле нечего было сказать.       Не расскажешь же другому человеку всю свою жизнь — не получится, да и не нужно оно, ни к чему. А если даже и наберешься сил и смелости, и сумеешь облечь в слова то, что так долго и трудно терзает душу, — все равно никто не поймет чужую боль. Даже если очень захочет, все равно не сумеет.       — Что дальше думаешь делать? — спросила Вика.       Лиля помолчала, прежде чем ответить.       — Пойду в санитарное управление, буду на фронт проситься.       Ребенок в ее руках затих, даже причмокивания прекратились. Лиля аккуратно положила ее на кровать, накрыла теткиным платком. Поднялась на ноги, подошла к стоящему у окна столу, скользнула взглядом по фотокарточке в простой рамке, и, закрыв глаза ладонями, разрыдалась.       Плакала долго, но Вика не торопила: молча сидела на кровати и разглядывала давно выцветшие обои на стенах. И только когда Лиля перестала вздрагивать и нашла в себе силы обернуться, грубо сказала:       — Сядь и расскажи. Так рыдаешь, будто из тебя всю душу вынули.       Лиля послушно села рядом, вытерла рукавом мокрое лицо.       — Ну? — поторопила Вика. — Убили его или новую зазнобу нашел?       Она даже не сразу поняла, о ком идет речь. А когда поняла, выдавила кривую улыбку.       — Я не по нему плачу. Он расписаться предлагал, а когда отказала — на фронт уехал.       — А чего же тогда?       И вдруг неожиданно для себя самой Лиля начала говорить. Какой-то частью сознания она понимала, что делать этого нельзя, но другая часть — большая — торопилась вылить наружу все то, что бесконечный год терзало изнутри, выжигало, раздирало на части.       Она говорила о смоленских лесах — таких темных, что порой не различить было, день сейчас или ночь. Говорила о запахе крови, въевшемся в кожу так сильно, что ничем не отмыть, и преследующем ее до сих пор. Она говорила о людях, имен которых не помнила и о тех, кого помнила даже слишком хорошо.       Вика слушала, отвернувшись, и было видно, как вздрагивает порой ее сухопарое тело, обожженное морозами и непосильным трудом. А Лиля все говорила, и никак не могла остановиться…       Снова и снова, с каждым произнесенным словом, она задыхалась от бессилия, до крови прикусывала губу, чувствовала, как страшно скрипит в груди то болезненное, горькое, колючее, что до сегодняшнего дня не могло найти выхода.       И только об одном она так и не смогла рассказать. О том, как смотрела на нее стоящая на коленях Рита, как менялось ее лицо — от любящего к презрительному, как уходила она, такая родная, такая близкая, и такая… чужая.       — Да, девка, потрепала тебя война, — сказала Вика, когда Лиля нашла в себе силы замолчать. — Но знаешь, что? Мы, бабы, от мужиков тем и отличаемся, что нас так просто не сломить, слышишь? У каждого сейчас такое горе, что врагу не пожелаешь, но если всякий свою беду мусолить начнет, куда мы тогда придем, а?       Лиля пожала плечами: ей нечего было ответить.       — Вот именно. Я тебе так скажу: брось это все и забудь, поняла? Хочешь на фронт — добивайся направления, хочешь дочку нянчить — оставайся в Москве и иди в госпиталь работай. А что было — забудь.       — Да как же забыть? — вырвалось у Лили горькое. — Как забыть, Вика?       — А как я забыла, — резко ответила та. — Думаешь, сахарно жила эти годы? Уж так сахарно, что порой спать не могу от снов проклятых, просыпаюсь мокрая вся и чуть не до падучей. Только если этому поддаваться, так лучше сразу в гроб, поняла?       От силы, прозвучавшей в ее голосе, Лиля вздрогнула и отодвинулась. А Вика схватила ее за руку цепкими пальцами и больно сжала:       — Чувствуешь?       Лиля кивнула.       — Раз чувствуешь — значит, живая. А раз живая — сопли подбери и живи, поняла? Хоть через силу, хоть как, но живи. Большего от тебя сейчас не требуется. ***       В дверь звонили и стучали одновременно. Вика испуганно бросилась из кухни в прихожую: от какофонии звуков у нее немедленно заболела голова, а от страха к горлу подступила тошнота.       Трясущимися пальцами она кое-как сняла цепочку и распахнула дверь, готовая к чему угодно, но только не к тому, что взъерошенный Андрей отпихнет ее в сторону, прогрохочет ботинками по коридору и исчезнет на кухне.       Ничего не понимая, она закрыла дверь и побежала следом. Он стоял, наклонившись над раковиной, и крупными глотками пил воду из-под крана, хмуря покрасневший лоб и зажмурив глаза.       — Что случилось? — следом за Викой в кухню ворвалась полуодетая Анька. — Андрей, с тетей Ритой что-то?       Он сделал еще несколько глотков и дернул головой — видимо, это означало «нет». Умылся, высморкался, и только потом перекрыл кран.       — Чайник ставьте, — скомандовал, глядя на них веселыми глазами. — Я такое нашел, что вы ахнете.       Вика с Анькой переглянулись.       — Сначала скажи, — попросила первая.       — А то перепугал нас, а теперь чаю ему давай, — проворчала вторая.       Андрей шмыгнул носом и торжествующе махнул рукой.       — Я нашел протокол допроса Маргариты Рагонян, — заявил он, едва удерживая горделивую улыбку. — Капитана ВВС РККА Маргариты Рагонян, понимаете?       Вика ахнула, Анька схватилась за сердце.       — Она что, была арестована?       Андрей наградил ее взглядом «ничего ты не понимаешь, дуреха».       — Она была в немецком плену, — объяснил он, торжествуя. — Ну что, заработал я на чай?       Вика и Анька одновременно бросились к плите.       За чаепитием Андрей рассказал, что, закопавшись в архивах, так и не смог найти ничего на Соловьева Юрия Михайловича — именно так полностью звали Анькиного деда. Зато нашел кое-что другое.        — Вот они, копии-то, — хвастался Андрей, показывая замершим Вике и Аньке несколько листов бумаги с бледноватым текстом и следами от чернил. — Разобрать местами трудно, кое-где на машинке печатали, а где-то и ручкой писали. Но в целом картина ясна.       Из документа следовало, что в августе сорок второго года Маргарита Рагонян была допрошена старшим лейтенантом госбезопасности Игловым М. Ф. на предмет выяснения обстоятельств нахождения в немецком плену.       Вопрос: Разъясните, где и в каких обстоятельствах вы попали в плен.       Ответ: Во время воздушного боя над деревней Ивановка мой самолет был подбит и я была вынуждена зайти на посадку, вследствие чего и была взята в плен двумя немецкими солдатами.       Вопрос: У вас было при себе оружие?       Ответ: Да, был пистолет.       Вопрос: Почему вы им не воспользовались?       Ответ: Немцы появились неожиданно, я не успела достать оружие.       Андрей зачитывал вслух, иногда прерываясь на то, чтобы отхлебнуть еще чаю, а Вика стискивала под столом Анькину руку: слишком волнующе и странно было слышать казенные, официальные слова, и понимать, что все это говорила Рита — та, молодая, красивая, улыбающаяся на фото и, похоже, весьма суровая в жизни.       Даже читая ее письма, Вика не испытывала настолько сильных чувств. Это было похоже на прикосновение к живой истории, дышащей, настоящей, трепетной и бесконечно важной.       Вопрос: Уточните, куда вы были отправлены после пленения.       Ответ: В попытке оказать сопротивление я была контужена и пришла в себя только в кузове автомашины.       Вопрос: Кто находился рядом с вами?       Ответ: Рядом со мной находилась младший лейтенант Пермякова.       Вика ахнула, и Андрей вопросительно глянул в ее сторону.       — Валюшка… — прошептала она ошеломленно. — Это же фамилия Валюшки! Но она ничего не рассказывала о том, что была в плену!       Вопрос: Что произошло с вами дальше?       Ответ: Нас заставили выйти из автомашины и отвели в блиндаж. Там забрали документы и гимнастерки.       Вопрос: Кто осуществлял допрос?       Ответ: По званию полковник, фамилию я не запомнила.       Вопрос: Какие именно вопросы вам задавали?       Андрей прервался и глотнул чаю.       — Тут дальше не разобрать кусок, — объяснил он. — Наверное, пролили что-то на бумагу, и чернила расплылись.       Вопрос: Уточните обстоятельства совершенного вами побега.       Ответ: Нас конвоировали в лес, чтобы расстрелять, но младший лейтенант Пермякова оттолкнула одного из немцев и бросилась бежать, я побежала в другую сторону.       Вопрос: За вами гнались?       Ответ: Да. Прочесывали лес, но я укрылась в овраге, и меня не заметили.       Вопрос: Что произошло с Пермяковой?       Ответ: Судя по всему, ее поймали и она осталась в немецком плену.       Теперь пришла Анькина очередь вскрикивать.       — Как поймали? — удивилась она. — Ничего не понимаю.       Андрей продолжил зачитывать.       Вопрос: Расскажите, каким образом вам удалось перейти линию фронта.       Ответ: В этом мне помогли бойцы партизанского отряда Нижне-Чирского района.       Вопрос: Каким образом вы к ним вышли?       Ответ: Они сами встретили меня ночью в степи.       Вопрос: При вас были документы и вооружение?       Ответ: Нет.       Вопрос: Знаки отличия?       Ответ: Нет.       Вопрос: Были ли вы подвергнуты опросу?       Ответ: Нет.       — Ерунда какая-то, — пробормотал Андрей, отложив листы в сторону. — Встретила партизан ночью в степи, без документов и знаков отличия, а те ее под белы рученьки и через линию фронта? Слабо верится.       Вика вопросительно посмотрела на него.       — Ерунда, — повторил он со злостью. — Вот если бы ее расстреляли на месте, в это я бы скорее поверил. Пусть она трижды баба, но все равно — кто такая, откуда идет, зачем, — взяли и поверили на слово?       Анька под столом крепко сжала ее руку, но Вика успела среагировать.       — Андрюш, давай не делать выводов о том, чего мы не знаем, — попросила она, успокаивающе поглаживая Анькины пальцы. — Ты что, реально допускаешь, что Маргарита сама сдалась немцам, а потом вернулась к нашим, чтобы… что? Шпионить? Саботировать?       Он недовольно дернул плечом, но возражать не стал. Похоже, и сам понял, насколько глупо все это звучало.       Вопрос: В каком именно месте вы перешли через линию фронта?       Ответ: В районе хуторов Крепенский и Зимовской.       Вопрос: Имеются ли у вас на руках документальные подтверждения вашей истории?       Ответ: Нет.       Вопрос: Имеются ли у вас подтверждения того, что младший лейтенант Пермякова не по собственной воле осталась в немецком плену?       Ответ: Нет.       Андрей снова остановился и перевернул последний листок.       — Дальше только заключение, — растерянно пробормотал он.       — Читай! — то ли попросила, то ли потребовала Анька.       Заключение.       Я, старший лейтенант госбезопасности Иглов М. Ф., изучив материалы проверочного дела Рагонян М. В., полагаю учетное дело Рагонян отправить в фильтрационный лагерь НКВД для дальнейшего рассмотрения.       — Подождите, тут еще приписка… — сказал Андрей. — Написано что-то вроде… «Отрицаю». А еще ниже… Не могу разобрать…       Не выдержав, Вика выхватила у него листок и вгляделась в едва различимые буквы.       — Опрошенную Рагонян М. В. отправить в летную часть номер… Черт, не могу разобрать! Проверочное дело закрыть. Подпись… Батальонный комиссар Еремин. Или Ершин…       — Выходит, ее допросили, а потом просто отправили обратно в часть? — спросила Анька.       — Получается, так, — кивнула Вика и посмотрела на Андрея. — Андрюха, я только одного не пойму: чем нам все это поможет?       И снова этот снисходительный взгляд «Если ничего не понимаешь, то слушай, что тебе умные люди скажут».       — Ты до конца-то дочитай, — усмехнулся Андрей.       Вика пожала плечами и снова опустила взгляд на листок.       — Я не разберу, что здесь внизу написано, — пожаловалась она.       Андрей вырвал бумагу из ее рук и прочитал торжественно и громко:       — Личность Рагонян М. В. подтверждаю. Командир четвертого батальона сто восьмидесятого стрелкового полка Соловьев Юрий Михайлович. ***       В центр защиты ЛГБТ Танька и Маша приехали вдвоем. Долго петляли по узким улочкам среди старых домов в поисках нужного: по понятным причинам ни вывески, ни указателя у центра не было.       Да и центром назвать это небольшое помещение можно было с большим трудом: три кабинета, стойка администратора на входе, украшенная радужным флагом, — на центр все это не тянуло никак.       Виктория Павловна встретила их у дверей.       — Привет, девчонки, — поздоровалась ласково. — Проходите, располагайтесь, я быстро с делами закончу, чаю налью, и буду вся ваша.       Танька и Маша кое-как протиснулись мимо огромных стопок каких-то бумаг, в беспорядке разложенных прямо на полу, хором поздоровались с парнем, что-то печатающим на компьютере, и — смущенные — присели на краешек дивана.       Ждать пришлось долго: сначала Виктория Павловна разговаривала с кем-то по телефону, задумчиво покусывая колпачок от ручки, потом они с секретарем долго шептались над записной книжкой, после пришли какие-то девушки, и сурового вида мужчина, и еще кто-то, и еще…       Наблюдать за всем этим было ужасно интересно: Танька даже дыхание затаила, следуя взглядом за Викторией Павловной. Активная, живая, но при этом мягкая и теплая, она ласково улыбалась, изредка касалась плеча собеседника, двигалась очень плавно, будто перетекая из одного конца комнаты в другой.       Наконец, она вспомнила и о них с Машкой: что-то прошептала секретарю, прошла в дальний кабинет и оттуда поманила их пальцем, приглашая зайти.       Они послушно переместились.       Это помещение было еще меньше, чем предыдущее: большое окно, стол, заваленный бумагами и книгами, несколько стульев, — больше сюда вряд ли бы что-нибудь поместилось. Даже личные вещи Виктории Павловне приходилось хранить на подоконнике.       — Простите, девчонки, — сказала она, забравшись за стол. — Всех дел не переделаешь, но так хочется, правда? Рассказывайте, с чем пришли.       Танька шмыгнула носом и покосилась на Машу. Та молча смотрела вниз, не поднимая взгляда.       — Мы хотели узнать, откуда у вас эти письма? — быстро сказала Танька. — То есть… Нам удалось проследить судьбу Лили и Маргариты до определенного момента, но дальше мы уткнулись в тупик, и подумали…       Ее прервал стук в дверь: секретарь принесла чай. Пока освобождала место на столе и расставляла чашки, все молчали: Маша вертела между пальцами ремешок от сумки, Виктория Павловна покусывала уже новый колпачок, а Танька смотрела то на одну, то на другую.       — До какого момента вы добрались?       Танька заторопилась.       — Мы узнали, что Лиля родила ребенка в январе сорок третьего года, и в том же году Маргарита погибла. Но что дальше стало с Лилей, и почему она… почему она забеременела, что произошло между ними, — этого нам выяснить не удалось.       Виктория Павловна улыбнулась и подвинула к себе одну из исходящих паром кружек.       — Они виделись в Москве весной сорок второго года.       — Точно?       — Вы уверены?       Танька и Маша переглянулись, взволнованные, а Виктория Павловна засмеялась, глядя на их ошеломленные лица.       — Да, я уверена, девчата. Думаю, это была последняя их встреча — в московском госпитале, где лежала на излечении Лиля Левина.       — Вы знаете, что между ними произошло? — спросила Маша. — Почему они перестали друг другу писать?       Виктория Павловна задумчиво посмотрела на нее и покачала головой.       — А вы уверены, что они перестали? То, что письма не были доставлены, еще не означает, что они не были написаны, верно?       Танька ахнула.       — Так вы отдали нам не все? — она аж на стуле приподнялась от волнения. — У вас есть еще?       Маша дергала ее за пояс штанов, но Танька не обращала внимания. Она всей душой надеялась и молилась, чтобы ответ был «да», чтобы Виктория Павловна открыла ящик стола, покопалась там, и достала еще одну пачку — да пусть даже не пачку, а тонкую стопку! — пожелтевших от времени писем.       Но увы — Виктория Павловна покачала головой.       — Нет, девочки, других писем у меня нет и не было. Однако, мне довелось быть знакомой с сослуживицей Маргариты, и она рассказывала, что после возвращения из госпиталя Маргарита вовсе не перестала писать письма, но перестала их отправлять.       — Значит, они все же поссорились тогда, — сказала Танька. — Еще бы: приехать и обнаружить, что твоя женщина беременна от какого-то мужика…       Маша наступила ей на ногу и Танька осеклась. Виктория Павловна засмеялась.       — В вашем возрасте я бы подумала точно так же, — сказала она. — Но теперь, по прошествии всех этих лет, я вполне могу понять их обеих: и Лилю, и Риту.       Она наклонилась и принялась что-то искать в столе, а Маша наклонилась к Таньке и зашептала:       — Ты забыла, зачем мы здесь? Спроси лучше, откуда она письма взяла.       Ответить Танька не успела: Виктория Павловна выпрямилась, в руках у нее была обернутая в кожаную обложку толстая тетрадь.       — Вот, — сказала она, аккуратно передавая тетрадь в дрожащие Танькины руки. — Прочтите, а после поговорим. ***       Во второй раз к Ишхану Рагонян Вика поехала одна. Если бы кто-то спросил ее о причинах такого решения, едва ли она смогла бы объяснить: то ли не хотелось звать с собой целиком ушедшую в поиски деда и ставшую равнодушной к судьбе Риты Аньку, то ли просто назрело желание побыть одной и немного подумать.       После того, как Андрей нашел в архивах протокол допроса Риты, Вика и Анька поссорились: одна предлагала немедленно брать билеты и ехать в Ленинград к Валюшке, другая же хотела погрузиться в документы и проследить дальнейшую боевую судьбу деда. К общему знаменателю они так и не пришли — проспорили до поздней ночи и разошлись по своим комнатам сердитые и обиженные друг на друга.       На следующий день Анька уехала в больницу на суточное дежурство, а Вика, бесцельно пошатавшись по квартире, вдруг поняла, что не одна только Валюшка может пролить свет на странную историю с пленом. Осознав это, она быстро собралась, заперла дверь и понеслась к остановке.       В электричке людей практически не было, Вика заняла крайнее место у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу и заулыбалась, глядя на пролетающие мимо подмосковные весенние пейзажи.       Мысли привычно унеслись сначала в зачитанные до дыр письма, затем — в тишину и уют старой любимой квартиры, а после — как обычно, к Аньке.       То, что они чувствовали друг к другу, было странным и пугало, пожалуй, немного сильнее, чем Вика готова была признать. С каждым днем надежда на то, что это пройдет само собой, таяла, оставляя на душе накипь горечи и предчувствия новой потери. Слово «гомосексуалистка» по-прежнему никак не укладывалось в Викиной голове, оно было колючим и скользким, и совсем не объясняло нежности, мурашками пробегающей по позвоночнику и тепла, укутывающего плечи и грудь.       Анькино решение развестись ошеломило Вику. Она скорее снова поверила бы в Деда Мороза, чем в твердое намерение подруги закончить приведший к стольким бедам брак. Но это случилось, и теперь им обеим предстояло как-то на это реагировать, как-то с этим жить.       Но как? Уйти с головой в пугающее чувство, попрощавшись с надеждой однажды встретить хорошего человека и создать с ним семью? Или по-прежнему проводить вместе большую часть времени, притворяясь, что ничего странного не происходит, что все в порядке и они по-прежнему подруги?       Ответов у Вики не было, но одно она знала совершенно точно: настанет момент, когда придется решать, и тогда никто не сможет поручиться за то, что они хотя бы останутся в жизни друг друга.       Задумавшись, она чуть было не пропустила нужную станцию: успела выпрыгнуть лишь в последний момент перед тем, как закрылись двери. Небо было чистым, в глаза светило ласковое весеннее солнце, и, улыбаясь ему, Вика пошла по знакомой тропинке между огромных и пахнущих скорым летом сосен.       Дверь ей открыла тетя Света, жена Ишхана Николаевича.       — А Иши нет, — растерянно сказала она. — Но ты все равно заходи, раз уж приехала, я тебя обедом накормлю, у меня пироги как раз подходят.       Вика не стала отказываться: разулась, прошла в светлую и нарядную кухню, уселась к столу и с удовольствием придвинула к себе предложенную кружку компота.       — Как ваши поиски продвигаются? — спросила тетя Света, накрывая на стол и поминутно поглядывая в сторону духовки. — Удалось отыскать госпиталь, где лежала Маргарита?       — Госпиталь мы нашли, но это ничего не дало, — объяснила Вика. — Зато вчера выяснилось, что она была в немецком плену. Вы знали об этом?       Тетя Света как раз доставала из духовки противень с пирогами и ответила не сразу, но почему-то Вика почувствовала, догадалась: знали. И тетя Света знала, и Ишхан Николаевич. Но почему не сказали?       — Теть Свет, мне очень важно понять, что тогда произошло. Не в плену, а между Ритой и Лилей, понимаете? Если вы еще что-то знаете — прошу вас, расскажите.       Перед Викой на столе вдруг оказалась вышитая салфетка, а поверх нее — тарелка с огромным пирогом. Тетя Света села рядом, налила себе компота из графина и выпила несколькими глотками.       — Ише не говори, что я тебе рассказала, хорошо? Он у меня военный до мозга костей, ему трудно это нормально воспринимать.       Вика затаила дыхание.       — В общем… — тетя Света вздохнула. — Когда еще был жив отец Ишхана, Николай, он все пытался собрать побольше информации о сестре: хотел, чтобы память о ней в семье сохранилась. Архивы тогда закрыты были на пудовые замки, но у Николая Викторовича полмосквы в друзьях ходило, так что помогли добрые люди, и нашел он в итоге документы про плен этот проклятый.       — Почему проклятый, теть Свет?       — Да потому что поссорились они из-за этого страшно, Иша и отец. Иша все кричал, что тетка струсила, раз имея оружие в плен сдалась, а отец на него чуть не с кулаками бросался — не смей, мол, теткино имя порочить.       — Но она же сбежала… — пробормотала Вика.       — Сбежала, а боевого товарища оставила, вот-вот. Это тоже для Иши было трусостью, понимаешь? А отец доказывал, что нас там не было и всех обстоятельств мы знать не можем, а раз так и судить не имеем права.       Она вытерла щеку рукавом халата, и Вика поняла, что эта тема до сих пор оставалась болезненной и тяжелой в семье Рагонян.       — Да ты ешь давай, а то остынут пироги-то.       Вика послушно надкусила пирог и положила обратно, не ощутив никакого вкуса.       — Но они потом помирились? — спросила.       Тетя Света махнула рукой.       — Какое там… Два упрямых остолопа: разве ж хоть один навстречу пойдет, ошибку признает? Несколько лет я между ними бегала как дурочка, а они гордые, упрямые, куда там… Так до самой смерти отца и не помирились.       Теперь стало ясно, почему при первой встрече Ишхан Николаевич ни словом об этом не обмолвился: видимо, до сих пор считал этот эпизод позорным пятном их семьи.       — Когда отец умер, мы разбирали его вещи, — продолжила тетя Света. — Записные книжки, дневники, наброски — сама понимаешь, у корреспондентов такого добра много, все не перечитаешь. А как-то прихожу домой со смены, смотрю: Иша сидит над тетрадкой, и черный весь, как будто в старика превратился.       Вика вся подалась вперед. Почему-то снова заколотилось в груди сердце.       — Что там было? — спросила шепотом.       Тетя Света качнула головой, налила еще компота и выпила.       — То ли дневник, то ли еще что, я и не поняла толком. Иша мне читать не дал, стукнул по столу кулаком и сказал, что больше о тетке ни слышать, ни говорить не желает.       — Но с нами же говорил, — пробормотала Вика. — Когда мы приезжали.       — Это он отошел уже к тому времени, — объяснила тетя Света. — Решил, видимо, оставить в памяти хорошее, а плохое отбросил. Я все это к чему тебе говорю: если думаешь вопросы свои ему задавать, будь осторожна и бережна, ни к чему теперь старые раны ворошить, не стоит оно того.       Ишхан Николаевич вернулся домой только к вечеру, дав тем самым Вике время подумать. Она хорошо понимала, что спрашивать про плен нет никакого смысла — права тетя Света, только раны бередить. Но ей не давала покоя тетрадка, оставшаяся от Николая Рагонян. Что в ней было: дневник военного корреспондента?       Или, возможно, просто его воспоминания? Но если так, то каким образом тетрадь была связана с Маргаритой, и почему после этого Ишхан Николаевич рассердился на тетку еще сильнее, чем раньше?       К приходу мужа тетя Света подогрела пироги, начисто вытерла стол и положила на него уже три вышитые салфетки. Вика съежилась в углу, стараясь стать как можно незаметней: трусила. Однако, Ишхан Николаевич появился на кухне в хорошем, можно даже сказать веселом настроении.       — Кто это к нам пожаловал? — спросил он, целуя жену в щеку и подмигивая притихшей Вике. — Поисковой отряд?       — Здравствуйте…       — Здравствуй-здравствуй, — он помахал руками, разминая плечи, и присел за стол. Тетя Света тут же поставила перед ним тарелку с пирогами и кружку пышущего паром чая. — С чем пожаловала?       Вика поймала внимательный предупреждающий взгляд, но заставила себя ответить:       — Ишхан Николаевич, я в прошлый раз не все спросила, понимаете? Мы продолжили поиски и выяснили…       Тут она сбилась. Как подвести разговор к тетради? Спросить прямо — значит сдать с потрохами тетю Свету. А если не прямо — небось и не ответит ничего.       — Иша, я рассказала Вике про тетрадку, которая от отца осталась. Там же точно что-то было про тетку Маргариту, верно?       Вика замерла, напуганная. Ишхан Николаевич посмотрел на жену, затем на Вику, а после одним резким движением отодвинул от себя тарелку, тяжело поднялся на ноги и вышел из кухни.       — Зачем вы, теть Свет… Я бы сама. А теперь он сердиться будет, а вы…       Она не успела договорить: послышались тяжелые шаги и Ишхан Николаевич вернулся обратно. В руках у него была потрепанная общая тетрадь. 3 января 1943 г.       Знаешь, Маргоша, я раньше думала, что почти любую ошибку в человеческой жизни можно исправить. Попросив прощения, загладив вину поступками или исправив последствия совершенного. Теперь же для меня стало абсолютно ясным: есть поступки, за которые придется расплачиваться вечно, потому что даже просить о прощении после такого не поднимется рука.       Ты никогда не прочтешь этого, и я никогда не наберусь смелости снова посмотреть в твои глаза, но за прошедшие годы я настолько привыкла говорить с тобой, думать о тебе, что теперь для меня это словно воздух, без которого нет и не может быть никакой жизни.       Родная, я не могу представить, как больно и горько было тебе в те проклятые минуты, когда ты узнала о моем предательстве, я не могу представить, какую горечь ты увезла с собой на фронт (а в том, что ты сейчас на фронте, у меня нет ни малейших сомнений). Поверь, за эти месяцы я стала для себя самым строгим и безжалостным судьей, вот только увы — стать палачом у меня не хватило духа.       Скоро рассветет. Я так и не смогла поспать этой ночью: ребенок плачет почти беспрерывно, не помогает ни молоко, которого с каждым днем становится все меньше, ни укачивание, ничего. Иногда мне кажется, что она чувствует и знает, какой подлой и двуличной стала ее мать. И своим криком дает понять, что не хочет такой матери так же, как мать не хотела ее.       Если бы я все еще умела ненавидеть, то сказала бы, что самое ненавистное для меня — это обязательство жить. Я должна заботиться о дочери, должна кормить ее, купать и успокаивать, когда она плачет. Должна ли я любить ее? Не знаю. Не думаю, что когда-нибудь смогу.       Вика перевернула страницу и только тогда поняла, что все это время не дышала. Ее щеки были влажными от слез, а в груди сжималось что-то колючее и острое.       — Ишхан Николаевич, что это? — прошептала она, силясь сдержать слезы.       — Дневник теткиной подруги, я полагаю, — ответил он. — Не спрашивай, как это оказалось у отца: я не знаю. Если ты прочтешь дальнейшее, то поймешь, что твои поиски не имеют никакого смысла. Человек, способный причинить такую боль другому, не заслуживает того, чтобы его искали.       Его слова звучали сурово и жестко, но Вика почему-то ему не поверила. Может, оттого, что он все-таки отдал ей тетрадь? Или от того, каким жестом он держал в своих ладонях руку присевшей рядом тети Светы?       Она опустила глаза и перелистнула еще несколько страниц, испещренных выцветшими от времени буквами. 6 января 1943 г.       Когда над Москвой появляются вражеские самолеты и объявляют воздушную тревогу, мы спускаемся в бомбоубежище. Здесь холодно и сыро, люди жмутся друг к другу в надежде получить хоть толику тепла и защищенности. Тетка говорит, что сейчас стало совсем безопасно, не сравнить с сорок первым годом, когда налеты случались постоянно и то и дело приходилось откапывать людей из-под разрушенных бомбами зданий.       Ритка, я не знаю… ЗАЧЕРКНУТО       Даже делая эти записи и зная, что ты никогда их не прочтешь, я не могу говорить как раньше. Много думаю о покаянии — что это и возможно ли это для меня. Покаяться — значит сознаться в совершенном? Покаяться — значит найти в себе смелость сказать?       Но что сказать, родная? Сказать о том, что мир перестал быть миром, а жизнь — жизнью, сказать о том, что во мне больше нет ничего живого, ничего чистого, ничего светлого, сказать о том, что ни один ад не сравнится с тем, в который я отправила тебя своим поступком?       Так глупо и нелепо — называть поступком то, что невозможно, никак невозможно простить, но еще глупее то, что мысленно я все же ищу этого прощения, ненавижу себя за это, понимаю всю подлость и низость этого, но все равно ищу.       Я больше не понимаю, человек ли я, Ритка. Все жду наказания, а оно никак не приходит, и в этой бессмысленной пустоте становится ясно, что она, пустота, и есть мое наказание, мое покаяние, мое никогда не попрошенное и никогда не полученное прощение.       — За что она просит прощения? — спросила Вика, закрыв тетрадь и взяв у тети Светы протянутый платок. — Что она сделала, Ишхан Николаевич?       — Родила ребенка в военное время. Лежала в госпитале, сошлась с мужчиной, от этой связи появился ребенок.       — И все? — вырвалось у Вики. — Только это?       Ишхан Николаевич помрачнел, отвернулся.       — Кто ж знает, что там еще могло произойти, — пришла на помощь тетя Света. — Может, Маргарита восприняла это как дезертирство, а, может, между ними случилось еще что-то. Теперь уже не узнаешь.       Вика коснулась тетради кончиками пальцев, погладила шершавую обложку.       — Я дружу с внуком Лили, — сказала она. — Его зовут Андрей, а его маму, Лилину дочь, Маргаритой. Не понимаю, как такое чудо, подарившее жизнь, она может называть предательством?       — Ты не дочитала до конца, — ответил Ишхан Николаевич. — Можешь забрать это с собой, прочтешь и тогда, вероятно, у тебя больше не будет вопросов. Но имей в виду: ничего приятного ты там не вычитаешь.       Он проводил Вику до станции и проследил, чтобы она села в электричку. Когда поезд тронулся, Вика долго смотрела в окно, как остается вдали фигура этого человека — сильного, жесткого, но все еще умеющего сопереживать и чувствовать. Всю дорогу до Москвы она думала о том, стоит ли показывать тетрадь Андрею. ***       — Старший лейтенант госбезопасности Иглов Михаил Федорович. Представьтесь.       — Капитан военно-воздушных сил РККА Рагонян Маргарита Викторовна.       Иглов смотрел на нее исподлобья, на его толстых губах играла усмешка.       — Так и запишем, — сообщил он, доставая перо и чернильницу. — Со слов, конечно, поскольку подтвердить эти слова вам нечем.       В блиндаж заглянул боец, но увидел, что Иглов занят и вышел, прикрыв за собой дверь. Рита проводила его тоскливым взглядом.       — Итак, Рагонян, разъясните, где и при каких обстоятельствах вы сдались в немецкий плен.       Она вспыхнула, рассердилась.       — Есть разница между тем, чтобы попасть в плен и сдаться немцам, — сказала весомо и твердо. — Я в плен не сдавалась.       Иглов облокотился локтями на стол.       — Не играйте словами, Рагонян, отвечайте по существу. Где и когда произошло ваше пленение?       Рита говорила, он записывал. Скрипело перо, пахло деревом и чернилами, глаза то и дело норовили закрыться от накопившейся усталости, но Рита щипала ладонь, чтобы не заснуть.       — Почему вы не воспользовались имеющимся у вас вооружением?       — Потому что я бы даже не успела достать пистолет. Их было двое и у них были автоматы.       Иглов насмешливо поднял брови.       — То есть оказаться в немецком плену для вас было предпочтительней, чем геройски погибнуть, сражаясь до конца?       Сухой тяжелый ком подступил к горлу, но Рита сдержалась.       — Есть разница между тем, чтобы сражаться до конца и просто погибнуть из-за собственной глупости. Я пыталась бороться, но меня ударили и я лишилась чувств.       — Бороться пыталась, но пистолет доставать не стала, — подчеркнул Иглов. — Ладно, допустим. Что было дальше?       Рита потерла собственные плечи: кофту, которую дали ей партизаны, утром отобрали, а в нательной рубахе было холодно несмотря на царящее вне блиндажа лето.       — Я очнулась в кузове грузовика, когда выглянула наружу, поняла, что нас везут куда-то вглубь немецких позиций — возможно, в тыл.       Иглов нехорошо усмехнулся.       — «Нас»?       — Да, нас, — сквозь зубы проговорила Рита. — Меня и младшего лейтенанта Пермякову.       На его лице было явно написано «ах, какая интересная история». Он записал еще несколько слов и принялся разглядывать извлеченное из ручки перо.       — Пермякова тоже сдалась в плен, имея при себе личное вооружение?       — Она не сдавалась в плен, — прошипела Рита. — Ее самолет подбили, она спрыгнула с парашютом и была найдена немцами.       Иглов отложил перо в сторону и вытащил из планшетки карандаш. Глядя, как он зажимает карандашный огрызок толстыми чистыми пальцами, Рите почему-то отчаянно захотелось вцепиться в эти пальцы зубами и отгрызть их к такой-то матери.       — Так, что же было дальше, Рагонян?       — Через некоторое время машина остановилась, нас под дулами автоматов отвели в блиндаж к немецкому полковнику. Он забрал наши документы, прокомментировал звания, и приказал расстрелять.       — Вот так сразу? — мясистые брови снова поднялись вверх. — Что ж вас сразу не расстреляли при взятии?       Рита вспыхнула.       — Откуда мне знать?       — Откуда мне знать, товарищ лейтенант! — рявкнул Иглов, с силой ударяя ладонями по столу. Его лицо исказилось злостью. — Отвечайте на поставленные вопросы четко и точно, Рагонян, вы и без того уже наворотили дел, не осложняйте собственное положение.       Ее будто в живот ударили. Никто и никогда не смел говорить с Маргаритой Рагонян в таком тоне, подразумевая при этом самое страшное преступление, которое только можно было представить.       — Товарищ лейтенант, вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить, — сквозь зубы прошипела она, из последних сил сдерживаясь, чтобы не нахамить. — Немецкий полковник велел нас расстрелять, это все, что я знаю.       Он еще несколько секунд смотрел на нее, скривив губы, а потом хмыкнул, отложил карандаш и снова принялся писать ручкой.       — Ладно, допустим. Каким же удивительным образом вам удалось сбежать?       — Все было очень быстро, лейтенант Пермякова оттолкнула одного из конвоиров и бросилась бежать, а я побежала в другую сторону.       Иглов издал непонятный звук.       — Откуда вы знали, куда бежать?       — Я не знала. Просто бежала, пока не свалилась в овраг, там обнаружила, что подвернула ногу и бежать дальше не могу. Накрылась стланником и решила переждать.       — Что именно переждать?       Рита проглотила подступившее к горлу «вы что, идиот, товарищ лейтенант?»       — Переждать погоню — я слышала выстрелы, а потом слышала, как немцы прочесывают подлесок.       — Но вас они не обнаружили?       — Нет.       Было ясно, что ничем хорошим это не кончится, но помимо предчувствия Ритой овладело ощущение, что она недостаточно ясно и четко рассказывает о случившемся.       — Послушайте, — сказала она быстро. — Я понимаю, что это выглядит как большая удача, но тем не менее, все было именно так, как я рассказываю. Неужели вы думаете, что…       — Ага!       Иглов резко встал из-за стола и вышел, оставив Риту в недоумении сидеть на стуле. Через несколько минут вернулся, бросил на стол какую-то папку, и зевнул во всю ширь рта.       — Так что, Рагонян? Что вы там мне плели?       На этот раз сдержаться было еще сложнее, Рита даже зубы стиснула и незаметно ущипнула себя за ладонь. А Иглов уставился на нее въедливым взглядом и начал задавать вопросы очень быстро, не давая ей подумать:       — Что случилось с Пермяковой?       — Я не знаю.       — Как это вы не знаете?       — Так. Боюсь, что ее поймали и она осталась в плену.       — В какой момент вы и Пермякова решили избавиться от документов?       — Что? Мы не избавлялись от документов, их отобрали немцы.       — Хватит мне здесь вкручивать!       Он заорал, приподнявшись и опираясь ладонями на стол. Лицо раскраснелось, шея под расстегнутым воротом гимнастерки пошла нездоровыми пятнами.       — Где самолет, Рагонян? Где вооружение, которое выдала вам партия для борьбы с врагом? Где документы, подтверждающие вашу личность и звание? Где это все?       Рита молча смотрела на него, и он вдруг успокоился, сел обратно, принялся что-то строчить на бумаге.       — Каким образом вам удалось перейти линию фронта?       — В степи меня встретили партизаны отряда Нижне-Чирского района, они же тропинками переправили на нашу сторону. Это произошло в районе хуторов Крепенский и Зимовский.       — И что, партизаны просто поверили вам на слово? Вам, идущей по степи в одиночестве, без документов, без знаков отличия, зато в бриджах, — он промычал что-то сквозь зубы, наверное, выругался, — в бриджах комсостава?       Рита молчала, до краев наливаясь яростью.       — Кто именно командовал партизанским отрядом?       — Товарищ Параскевич.       — Он хотя бы опрос провел, прежде чем через линию фронта вас тащить?       — Товарищ лейтенант, — вырвалось у Риты, — вы, похоже, не совсем хорошо представляете себе обстановку. Партизанский отряд здесь, под Сталинградом, — это всего десяток человек, в меру своих сил сражающихся с фашистами. Какой опрос должен был проводить Параскевич? Почему он должен был отнестись ко мне с недоверием? Что такого невероятного в том, что немцы отобрали у меня документы?       Иглов стукнул кулаком по столу, но Рита не испугалась, только злобно глянула на него.       — Вот как ты заговорила, Рагонян, — процедил он. — Значит, я, лейтенант госбезопасности, недостаточно хорошо представляю обстановку, а ты, баба, которой доверили штурвал самолета и которая его прос…ла, хорошо представляешь?       Рита стерпела и «бабу». А Иглов заорал:       — Мы еще разберемся, взяли тебя в плен или сами с подружкой сдались и технику врагу в руки отдали! А потом одна с фрицами осталась, а вторая в шпионки подалась, чтобы сведения о наших авиа-частях передавать.       Закружилась голова, тело с ног до головы пронзило крупной дрожью. Перед глазами снова встало Валино лицо — круглое, веселое, в рыжих веснушках. И зазвучало в ушах надрывистое: «Ритка, беги!», и отзвуки стрельбы, и неизвестно откуда донесшийся вой.       Рита поднялась на ноги и сделала шаг к столу.       — Да что ты знаешь, сволочь мордастая? — громко, ясно, с силой произнесла она. — Ты хоть раз из горящего самолета или танка выбирался? На твоих глазах товарищи заживо сгорали? Приходилось под себя оправляться, потому что вылеты боевые один за другим и даже до кустов добежать некогда? Что ты вообще можешь знать, подлец и провокатор?       Иглов бледнел на глазах. Его рука скользнула вниз — похоже, к кобуре. А Рита стояла перед ним, вытянувшаяся в струну, и думала, как глупо и обидно будет умереть не от снаряда и не от пули врага, а от руки ублюдка, неизвестно почему носящего на плечах форму политсостава.       За ее спиной послышался топот шагов, а после знакомый до боли голос произнес:       — Товарищ лейтенант, у меня вопрос по одному из… Что здесь происходит?       Иглов перестал тянуться за пистолетом, выпрямился, одернул гимнастерку.       — Товарищ капитан, провожу допрос задержанной гражданки. Интересные байки рассказывает, баба, что с нее взять!       Юра подошел и встал рядом с Ритой, пристально разглядывая ее лицо — как будто не слишком верил, что это она.       — Здравствуй, — сказала Рита, и тогда он поверил.       Обнялись. Иглов от удивления только рот раскрыл, а Юра похлопал Риту по спине, отстранил, еще раз оглядел с головы до ног и снова обнял.       — Товарищ капитан…       — Я могу подтвердить личность вашей «гражданки», — сказал Юра, с презрением глянув на Иглова. — Это Маргарита Рагонян, по званию лейтенант РККА. Или капитан уже, а, Ритка?       Она выдавила улыбку и подтвердила: да, капитан.       — Заберу у тебя твою задержанную, хорошо? — это прозвучало скорее как приказ, нежели просьба. — С начала войны ее не видел, пока приказа по батальону на завтра не поступало, поговорим хоть.       Иглов ничего не ответил, и Юра с Ритой рука об руку вышли из блиндажа.       — Товарищ капитан, — подскочил боец. — Что там с Овясиным?       — Ах ты ж черт, — покачал головой Юра. — Так обрадовался встрече, что из головы вылетело. Скажи Овясину, завтра с лейтенантом поговорю. Сейчас он не в том настроении, чтобы с просьбами идти.       Боец козырнул и убежал куда-то, а Юра усмехнулся.       — Не повезло тебе, а? Если нашему писарю на перо попадешься — не вырвешься. Сидит как гвоздь в сапоге и строчит свои бумажки без перерыва.       Он привел ее в землянку, где уже сидел на лавке пожилой лейтенант.       — Борисыч, погуляешь?       Сели, посмотрели друг на друга. Юра пошарил за спиной и набросил Рите на плечи старое истонченное одеяло.       — Смотрю и насмотреться не могу, — сказал, улыбаясь. — Вот они, дороги войны, как людей сводят.       Рита не разделяла его веселья, и он очень скоро это понял. Заставил рассказать все, что случилось, слушая, мрачнел на глазах.       — Попробую по проводу в твою часть дозвониться, — сказал, когда она закончила. — Если б ты Иглову не хамила, еще можно было бы самим все решить, а так, боюсь, без участия вашего комиссара не обойдемся.       — Не нужно никуда звонить, — равнодушно ответила Рита. — Пусть пишет что хочет и делает что хочет. Я не буду хлопотать.       — Тебе никто и не предлагает, — в Юрином голосе прорезались металлические нотки. — Знаешь, что бывает за такое? Расстрелять вряд ли расстреляют, все-таки…       Он осекся, а Рита в ярости уточнила:       — Все-таки баба, да? Что с нее взять?       Вскочила на ноги и принялась ходить туда-сюда по землянке.       — Как мне надоело это слушать, если бы ты знал. В училище, потом на фронте, и в госпитале тоже все в одну дуду: баба и баба. Чтоб ты знал, мне предлагали в женский авиа-полк перевестись, так я отказала, понял? Как летала с мужиками наравне, так и летаю.       Юра примиряюще поднял руки.       — Рита, сядь, успокойся. Дело в не в том, мужик или баба, а в Иглове одном: я его знаю, стервеца, как раздует кадило — всю часть дымом провоняет. А оно тебе надо? Сейчас особенно, когда немцы к Сталинграду прут.       Риту словно по голове ударили.       — В обороне стоите? — спросила она резко.       Юра выругался сквозь зубы.       — Мне нужно обратно в часть, — сказала Рита. — Тебя пустят к проводу? Надо поговорить с нашим замполитом Васюковым. Он поможет.       — Попробую. Да сядь ты уже, бешеная. Расскажи хоть в двух словах, как воевала, как жила. Столько времени не виделись.       Проговорили до самого утра, а после Юра ушел и долго не возвращался. Рита ходила туда-сюда по землянке, никак не могла успокоиться. После всего, что она увидела внизу, на земле, после коротких разговоров с партизанами и унизительного допроса, она хотела только одного: снова подняться в небо. ***       Ночью Аня лежала в постели и никак не могла заснуть. Сквозь приоткрытую дверь она видела полоску света, выбивающуюся из Викиной комнаты, слышала тяжелые шаги, и думала: «Приходи ко мне. Просто прекрати это бессмысленное мучение и войди ко мне в комнату, сядь рядом и скажи, что тоже всего этого хочешь».       Объяснение произошло минувшим вечером: Вика приехала расстроенная, по ее покрасневшему лицу было ясно: плакала. Аня испугалась, подумала, что кто-то обидел, но Вика молча помотала головой и протянула ей потрепанную общую тетрадь с серой обложкой.       С первых же прочитанных строк Аня тоже не смогла удержать слез. 8 января 1943 г.       Была в санупре, просилась на фронт. Отказали и дали направление в госпиталь. Поверить не могу, что согласилась, поверить не могу, что не стала добиваться.       Я трус, Ритка. Я не хочу туда снова, и ты была права, когда выкрикивала мне в лицо все эти ужасные слова. Все было правдой, я трус и предатель, и я обрадовалась, узнав, что меня оставляют в Москве.       Какое счастье, что там, в госпитале, ты не дала мне произнести ни слова. Какое счастье, что, выкрикнув все это мне в лицо, ты просто ушла, не дав мне возможности оправдаться. Мне нечем было оправдываться и нечего было сказать. Нет, я не хотела этого ребенка, Ритка. Но какая-то часть меня радуется ему как причине, по которой я могу остаться вдали от фронта и ужаса войны.       Как трудно и горько осознавать себя подлецом. Как тяжело смотреть в зеркало и видеть в нем человека недостойного и низкого. Я предала не только тебя, я предала всех своих фронтовых товарищей, сложивших головы и все еще живых, я предала саму себя, и — самое ужасное — я предала Родину. 10 января 1943 г.       Три часа стояла в очереди за хлебом. Выпал снег, отчего Москва стала похожей на старую, довоенную, и я вдруг вспомнила, как несколько лет назад ты прибежала ко мне домой — раскрасневшаяся, вспотевшая, в пальто нараспашку, и принесла с собой полные ладони первого чистого снега.       Имею ли я право хранить в себе эти воспоминания или должна выбросить их из сердца, из памяти?       Я не знаю, родная. У меня больше нет ответов.       Когда дневник был прочитан полностью, Аня вернула его Вике и молча ушла в ванную. Открыла кран с водой, умыла лицо, напилась. Сердце билось так отчаянно, что едва не выпрыгивало из груди, а в висках колотилось что-то новое, незнакомое — возможно, решимость?       Она вышла в коридор и, прислушавшись, прошла на кухню. Вика сидела на подоконнике и смотрела в окно, больше не пытаясь вытирать со щек соленые слезы. Аня подошла к ней, встала рядом, взяла за руки.       — Они любили друг друга, — прошептала Вика отчаянно. — Ты понимаешь, Анька? Любили.       Аня кивнула, не в силах произнести ни слова.       — Как можно причинять такую боль тому, кого любишь, Ань? Почему Маргарита не выслушала ее, почему просто ушла? И как могла Лиля отдаться какому-то мужчине, зачем она это сделала?       Последние слова вырвались у Вики с пугающим хрипом, и Аня, испугавшись, притянула ее к себе и обняла крепко-крепко.       — Вик, может, она испугалась? Может, они обе боялись того, что чувствуют?       — Пусть так, — услышала она едва различимое. — Но если ты любишь, если правда любишь, неужели это не важнее любого страха?       Аня не знала, что ответить. Судьба Риты и Лили в эти мгновения так остро напомнила ей ее собственную, что стало еще тревожнее и страшнее. Она вспомнила о том, как торопливо выходила замуж за Вадика, как жила с ним, надеясь на чудо, как прятала от самой себя растущие и крепнущие внутри чувства.       — Вик, — выдохнула она, чувствуя прикосновение щеки на собственном плече. — Помнишь, ты спросила, зачем я тебя поцеловала?       Вика отодвинулась рывком, заглянула в глаза. Аню трясло, она едва удерживалась от того, чтобы сбежать, и только прочитанное ранее, казалось, придавало ей сил остаться.       — Помню. Ты хочешь ответить?       — Да. Я поцеловала тебя, потому что уже очень давно мне кажется, что я люблю тебя, и в тот день я больше не смогла убеждать себя в том, что это не так.       На душе парадоксальным образом стало легче, разжался тяжелый ком в груди и стало проще дышать. Аня видела, как приоткрылся Викин рот, как расширились и стали огромными глаза. Молчала — ждала.       — Как любишь? — тихо пролепетала Вика.       — Вот так, — ответила Аня, и тут же осознала, что спрашивают ее про другое. — Не как сестру и подругу, иначе.       — Как иначе?       — Не знаю. Я кроме тебя ни к кому такого не чувствовала, всегда знала, что должна испытывать это к Вадику, но ничего подобного не было. Рядом с тобой я так много всего хочу, а без тебя — нет. Ты уехала сегодня, а я весь день думала: что было бы, будь ты мужчиной, или я.       Глаза стали еще шире.       — И что бы было?       Аня фыркнула, сердясь.       — Я бы целовала тебя, — со злостью бросила она. — Ты это хочешь услышать? Целовала бы, обнимала, спала бы с тобой под одним одеялом и заботилась бы о тебе всю свою дурацкую жизнь. И не смотри на меня так, пожалуйста! Это невыносимо, когда ты так смотришь.       Вика тогда послушно отвела взгляд, и Аня ушла, с шумом оттолкнув попавшуюся под ноги табуретку. Скрылась в своей комнате, упала на тахту, накрылась с головой одеялом и лежала так, ненавидя себя и глотая редкие слезы.       Она слышала, как Вика ходит по квартире, слышала шум воды, доносящийся из ванной, слышала скрип раскладываемого дивана, и думала:       — Неужели на этом все закончится? Неужели вот так просто, из-за дурацкого признания, кончится все?       Сожалела ли она о сказанном? Нет. Не в ее привычках было жалеть, да и все равно рано или поздно это вырвалось бы наружу, а трусить после всего, что она прочитала в дневнике Лили Левиной, оказалось невозможным и стыдным. И пусть Вика больше никогда с ней не заговорит, пусть никогда не посмотрит, пусть даже навсегда уйдет из ее жизни, — все равно…       — Ань? Ты спишь?       Она дернулась, вытряхиваясь из-под одеяла и не веря тому, что услышала. Вика стояла в дверном проеме, куталась в старый халат. Тусклый свет падал на ее заплаканное лицо, на рассыпавшиеся по плечам волосы, на заломленные в жесте отчаяния руки.       — Что? — хрипло спросила Аня. — Вик, что?       Она подходила медленно, будто сомневаясь или страшась, но когда оказалась рядом и присела на тахту, страх куда-то испарился, исчез, уступив место чему-то другому, новому.       — Ты обиделась, да? — шепнула Вика. — Прости меня, я просто должна была все это обдумать, понимаешь?       Аня кивнула, затаив дыхание.       — Я тоже много чего чувствую к тебе, — отпустило, стало снова возможно дышать. — Но мы обе женщины, Ань. Между нами ничего такого не должно быть и не будет.       За окном что-то упало с оглушительным шумом. Аня закрыла глаза. *** 11 января 1943 г.       Если бы ты попросила, я отдала бы тебе все, что у меня есть — душу, тело, память, все, что угодно. Я бы стояла на коленях у твоих ног и умоляла бы время остановиться, повернуться вспять, не дать мне совершить то, что я натворила.       Как много подлости кругом, Ритка, я не ожидала, что в такое сложное время ее будет еще больше, чем обычно! А потом сама привнесла еще немного.       Или много? Как сосчитать твои слезы, родная, как сосчитать бессонные ночи, терзающие тебя по моей вине? Как сосчитать километры фронтовых дорог, навсегда отделивших нас друг от друга?       Каждое мгновение моей нелепой жизни ты была и остаешься рядом, порой мне кажется, что я все еще чувствую на плече твое дыхание, слышу твой голос, вдыхаю твой запах.       Всякий раз, когда мне кажется, что я больше не могу и дальше идти некуда, ты вновь и вновь приходишь в мою память, смотришь укоризненно, качаешь головой, и я поднимаюсь с колен, иду вперед, иду туда, куда должна идти, туда, где когда-нибудь, возможно, снова будет светить солнце и петь птицы.       Как хорошо, что ты никогда этого не прочтешь.       Я люблю тебя, Рита, и всегда буду любить, что бы ни произошло. 18 января 1943 г. Ее больше нет. Уезжаю на фронт. Л. Л.