Сегодня и вечно

      В полку Рита получила строгий выговор и была понижена в звании. Васюков битых два часа кричал на нее, не жалея ни слов, ни эмоций. Потом спросил подробности о Вале, помрачнел лицом и отпустил — иди, мол, летай.       Положение на фронте было тяжелым: немцы рвались к Сталинграду. В августе советские войска вынуждены были отступить за Дон, и авиаполк в спешном порядке перебросили южнее, чтобы избежать окружения. 23 августа поднявшиеся в воздух летчики со слезами ярости смотрели, как тучи немецких бомбардировщиков идут на Сталинград.       В тот день в воздух был поднят весь летный состав полка. Рита шла в четверке «Яков», ведомый — Сережа Ковалев. В застилавшем небо дыму трудно было что-либо разглядеть, ориентировались по ленте Волги, струящейся на земле. Подлетев к городу и опустившись на рабочую высоту, Рита не смогла сдержать гневного возгласа.       Город горел. Огромные клубы дыма поднимались вверх угрожающими громадинами, огонь растекался по зданиям, по улицам, взмывался вверх и оседал пеплом. По правое крыло нарастал гул. «Юнкерсы».       Их было очень много: тридцать или сорок, и сопровождающие их «Мессершмиты» даже не пытались сохранять строй. Рита стиснула зубы и отдала команду «к бою».       Вираж, еще один, гул взрывов, вой трассеров. Петля, бочка, попытка зайти сзади — неудачная. Сбитый бомбардировщик завалился набок и, выпуская клубы дыма, спланировал вниз. По левое крыло что-то происходит: возможно, дерется другая эскадрилья. Видимости практически никакой, вражеские «Мессеры» то появляются, то исчезают в облаках.       Расстреляв весь боекомплект, Рита дала команду уходить. Все четыре самолета были целы, только у Ковалева пули пробили фюзеляж. Сели на первом попавшемся под крыло аэродроме, к мокрой с ног до головы Рите подбежал незнакомый техник.       — Что там? — спросил, перекрикивая шум самолета.       — Горит Сталинград, — прокричала она в ответ. — Снаряды и топливо есть?       — Есть!       — Заправляй!       Довели до комплекта и снова — в воздух. «Юнкерсы» и «Хейнкели» — много, очень много, и совсем близко. Видно было, как от их тяжелых брюшин отделяются бомбы, несущие окончательную смерть городу.       Об организованном бое нечего было и думать. Рита отдала команду на свободную охоту и с крепко повисшим на хвосте Ковалевым поднялась выше, к «Мессерам».       От перегрузки тошнота подступила к горлу и онемели ноги. Рита плавно потянула ручку самолета, вспомнив старого инструктора Игнатюка: «С техникой, Рагонян, надо обращаться осторожно, бережно». Вынырнув из облаков, увидела горящую внизу полосу и не поверила своим глазам: горела Волга.       — Сволочи, — прошипела сквозь зубы, ловя в перекрестье прицела едва различимый внизу силуэт идущего в паре «Мессершмита». — Давай, Ковалев, один тебе, один мне. И чтоб они сами сгорели, гады!       Трассеры ударили прямо в кабину, Рите даже показалось на мгновение, что она видит прошитого насквозь немецкого пилота. Самолет, потерявший управление, завалился носом вниз, а второй наоборот резким виражом поднялся вверх.       — Эх, Ковалев-Ковалев!       Горючее заканчивалось, нужно было возвращаться на аэродром, но Рита понимала, что второй «Мессер» не просто так ушел наверх, он готовился атаковать. Ковалев этого не видел, его самолет планировал в сторону очередной группы «Юнкерсов».       И результат не заставил себя ждать: «Мессер» вынырнул из облака и зашел в хвост Ковалеву. Рита выругалась в полный голос, легла на крыло и неприцельно дала очередь. В самолет не попала, зато Ковалев наконец заметил преследователя и уклонился от атаки.       Выпустив остаток боекомплекта, повернули к аэродрому. И снова тот же техник, и тот же вопрос: «Что там?»       — Волга горит, отец! Заправляй!       Еще трижды за этот проклятый день Рита поднималась в воздух и трижды возвращалась на аэродром для дозаправки. Уже поздно вечером посадила самолет на взлетной полосе своего полка. Для того, чтобы вытащить ее из кабины и донести до палаток, понадобилась помощь двоих техников. Сама идти она не могла.       Поутру выяснилось, что потери в части оказались ужасающими, но даже их затмили новости из разрушенного Сталинграда: город фактически был стерт с лица земли. Все ходили мрачные — оплакивали товарищей и стыдились за то, что допустили врага до Сталинграда.       Ковалева Рита нашла в столовой: он полулежал на столе и смотрел на стоящую перед ним кружку с крепким чаем.       — Что, Сережа? — спросила, подтянув комбинезон и сев рядом.       — Реймон погиб, — глухо ответил Ковалев. — Как же так, товарищ кап… лейтенант? Как же так, а?       Рита обняла его за плечи и погладила по голове материнским жестом.       — Надо сражаться, Сережа. Как бы ни было, надо сражаться. Ни шагу назад, помнишь? Ни шагу назад… ***       В ноябре Риту приняли в партию. Немалую роль в этом сыграл товарищ Васюков, да и полученный за осенние бои орден, возможно, повлиял на решение парткомиссии. Обычно кандидатский срок длился год, но для нее сделали исключение, закрыв глаза даже на утрату документов.       Получив партбилет, Рита долго смотрела на него, не понимая, что чувствует. Эта маленькая красная книжка олицетворяла собой очень многое: верность Родине, причастность к борьбе, а еще — окончательный и бесповоротный отказ от Лили.       За прошедшие месяцы боль не утихла, она лишь спряталась за тяжелой работой и почти непереносимыми нагрузками. Практически каждую ночь Рита видела во сне сухие светлые глаза: эти глаза будто молили ее о прощении, но всякий раз она просыпалась, зная, что не сможет простить.       Редкие свободные минуты Рита по-прежнему отдавала письмам. Она давно перестала их отправлять, но оказалось, что привычка говорить с Лилей через бумагу за минувшие годы въелась под кожу и стала ее частью. Как и раньше, она писала о своих мыслях, о чувствах, безуспешно стараясь избегать лишь одного: воспоминаний об их последней встрече в Москве.       Тяжело было, трудно, и не было больше рядом ни Киры, ни Вали, — только товарищ Васюков остался из тех, с кем рядом начинала Рита свой фронтовой путь.       Как можно любить и ненавидеть одновременно? Если бы потребовалось, я бы не задумываясь отдала за тебя свою жизнь. Несмотря ни на что.       Почему? Ответь, почему? Не как ты могла, — этого я не хочу знать, не желаю.       Почему, Лилька? Почему?       Единственным, с кем она смогла поговорить о случившемся, был, как ни странно, Юра. Его батальон вывели во второй эшелон пополняться, и благодаря этому он сумел дважды приехать на аэродром и провести с Ритой несколько часов.       — Ты не права, — категорично заявил он, впервые услышав ее короткую и полную горечи историю. — Даже если она специально забеременела, чтобы не возвращаться на фронт, ты все равно не должна была так ее оскорблять.       Они сидели на пожухлой осенней траве в стороне от гудящих самолетов. Юра курил, Рита смотрела в небо на пролетающие перья облаков.       — За свою жизнь я сделала много ошибок, но это ошибкой не было.       Юра затушил папиросу и зачем-то снял с Ритиной руки старенький браслет. Повертел между пальцами, разглядывая узор.       — Как думаешь, что самое плохое может сделать советский человек в своей жизни? — спросил он.       Рита пожала плечами.       — Предать.       — Нет.       — Нет? — она нахмурилась, глянула на Юру.       — Нет, — повторил он. — Самое плохое — это лгать самому себе, Ритка. И я поражен, что ты все еще это делаешь.       Она сжала губы и отвернулась. Поправила наброшенную на плечи куртку, распустила сложенные в узел кудри волос, чтобы дать коже на голове подышать.       — Может, остричь их к чертовой матери? — спросила задумчиво. — Одна морока.       Юра засмеялся.       — Не только лжешь, но и еще и трусишь? Не ожидал от тебя.       Странное дело: Рита ни капли не рассердилась, только вздохнула и легла на траву, вдыхая чуть прелый запах приближающейся зимы.       — Что ты хочешь услышать? — спросила она равнодушно. — Что я люблю ее и оскорбилась всего лишь потому, что она легла в постель с каким-то мужиком?       Юра молчал, и Рита продолжила:       — Считаешь, я не думала об этом? Считаешь, не ругала себя последними словами? И думала, и ругала. И да, я люблю ее, всегда любила и вряд ли перестану когда-нибудь. Это ты хотел услышать?       — Нет.       — Тогда что?       Юра прилег рядом, даже не пытаясь коснуться плечом или взять за руку, и Рита была благодарна ему за это.       — Этот мужик сделал то, чего тебе никогда для нее не сделать, — сухо сказал он. — А она предала тебя, приняв это. Вот что ты не можешь ей простить.       Дернулась, села — только пряди волос взметнулись и рассыпались по плечам.       — Как ты смеешь? — процедила.       — Брось. Сама себя послушай: тысячу причин нашла чтобы ненавидеть, а от единственно верной бежишь и прячешься. Ведешь себя так, как повел бы любой мужик, у которого баба от другого ребенка родила.       Рита вздрогнула и поднялась на ноги.       — Ну, знаешь ли…       — Сядь, — перебил Юра, и она непонятно почему послушалась. — Я в этих твоих чувствах ничего не понимаю и понимать не должен, а вот как поступаешь — вижу и замечаю. Сама ответь, любит тебя твоя подруга?       — Любит.       — Ну. Могла она нарочно забеременеть, чтоб на фронт не возвращаться?       — Нет, не могла.       — Видишь? — он усмехнулся. — Все просто, это вы, бабы, любите вокруг простого сложное громоздить. Любить любит и нарочно ничего не делала, значит была у нее другая причина тому мужику отдаться, а ты про ту причину спросила?       Рита вспыхнула, щеки немедленно залило огнем.       — Не спросила, — констатировал Юра. — Так что прекращай себе врать, Ритка, в военное время последнее это дело. Кроме того, я тебе еще до войны говорил: любовь для наших удовольствий придумана, а для жизни другое нужно. Дружба, опора, взаимовыручка. Понимаешь? Что будет, если я своих солдат вдруг любить начну? Возьму за руку и из окопа в тыл провожу, чтобы ни в коем случае немцы не подстрелили?       Засмеялась Рита, не смогла удержаться.       — Вот именно. Да и им моя любовь до лампочки, гораздо важнее, чтобы наступление было спланировано как полагается, чтобы боекомплект вовремя пополнили и махру выдали, да горячее питание подвезли, не задержали. Вот это для них — любовь, а остальное — тьфу, бабские разговоры.       — Зачем ты сравниваешь? — спросила Рита. — Это же другое.       — Чего это другое? — удивился Юра. — Солдаты не люди что ли, и любовь к ним не человеческая?       Он достал папиросы и закурил, выпуская между губ аккуратные кольца густого дыма.       — Ты со своими солдатами в постель не ложишься, — вырвалось у Риты.       Застыдилась тут же, рот ладонью закрыла.       — Так и ты со своей подругой не ложишься, — усмехнулся Юра. — И не ляжешь никогда. Я простой мужик, конечно, но по-моему, у баб для такого дела кое-чего не хватает, правда?       Рита покачала головой, пряча смущение. Странно было вот так откровенно говорить о том, о чем она и думать-то боялась. Но еще страннее было говорить об этом с Юрой.       — Помнишь, ты меня в Москве все замуж звал?       — Помню, было дело. Бегал за тобой как пацан сопливый, а ты все носом крутила. Теперь хоть ясно, почему. А если бы сейчас позвал — пошла бы?       Она не думала ни секунды.       — Нет.       — Даже после того, что твоя подруга сделала?       — Даже после этого.       Юра докурил, крякнул, потягиваясь, и посмотрел на часы.       — Пора? — спросила Рита.       — Пора, — кивнул, нахмурившись. — Проводи до КПП, может, с кем на попутке обратно доеду. Ноги-то не казенные, а, Ритка?       Прощаясь у порожней полуторки, обнялись. Только тут Рита вспомнила о браслете, но Юра не отдал.       — Другой раз увидимся, тогда отдам. Смотри, — он показал место, где узор был особенно тонким, — если так и дальше, скоро совсем распадется и потеряешь. А у меня во второй роте умелец есть, починит.       — Товарищ капитан, ехать надо, — высунулся с водительского места боец.       Юра заторопился.       — Если за неделю в бой не бросят, в субботу явлюсь, — сказал, держа руки на Ритиных плечах. — Ну а если уж бросят, тогда не обессудь — как выйдет.       Она кивнула.       — Ну, бывай.       Проводила взглядом удаляющуюся автомашину и пошла обратно на аэродром. Ей было о чем подумать. ***       — Товарищ замполит, разрешите?       — Давай, Рагонян, только быстро.       — Я вот здесь адрес записала. Если что случится…       — Рагонян, твою ж мать!       — Знаю, все знаю, товарищ замполит. Прошу вас, пожалуйста.       — Черт с тобой, давай. Чей адрес-то?       — Подруги. И фотокарточка вот наша с ней, довоенная еще. Если что случится…       — Да понял я, понял, Рагонян! Уйди с глаз моих! ***       Он дал тебе то, чего я никогда не смогла бы.       Неужели правда? Неужели именно поэтому мне до сих пор так больно? Неужели все дело именно в этом?       Нет, если и прав был Юра, то только наполовину. Я знала, что когда-нибудь у тебя появится мужчина, которого ты полюбишь, знала, что этот мужчина заберет тебя у меня. Но, черт побери, не во время войны! Не в то время, когда…       ЗАЧЕРКНУТО       Я действительно лгу сама себе, Лилька. Проклятая гордость не дает признать очевидное и в попытках спрятать это от себя я нагромождаю все новые и новые бессмысленные потоки лжи.       Разве мне недостаточно было все эти годы твоей любви?       Да. Недостаточно.       Ненавижу себя за это, ненавижу, ненавижу! Как я могу допускать мысль о том, что твоей любви мне было мало? Кто я после этого? Человек? Советский человек? Или уже нет?       ЗАЧЕРКНУТО       Я должна попросить у тебя прощения, но я не могу. Не могу заставить себя переступить через это и окончательно признать, что ошиблась, что обвинила тебя в том, в чем была виновата сама.       ЗАЧЕРКНУТО       ЗАЧЕРКНУТО       ЗАЧЕРКНУТО ***       — Товарищ лейтенант, разрешите?       — В чем дело, Ковалев?       — Товарищ Мурладзе велел передать, что рация установлена и машины готовы к взлету. Какие будут указания?       — Прогревайте моторы. Полная боевая готовность.       Зима пришла под Сталинград морозами и сильными ветрами. Поднимаясь в небо, летчики мерзли даже в теплых куртках, и после каждого вылета Рита до крови сгрызала с губ обветренную ороговевшую кожу.       Готовилось большое наступление. Конечно, официально об этом никто не сообщал, но все знали: немцев взяли в кольцо, скоро с ними будет покончено.       — Проверим связь, — скомандовала Рита, забираясь на крыло недавно полученного нового «ЯКа». — Ковалев, давай.       Она проговорила несколько слов, дождалась, пока Ковалев из своего самолета покажет большой палец. Затем ту же процедуру проделали с другим звеном.       — Другое дело, — проворчала, подмигнув технику и удобнее устраиваясь в кабине. Держать в руке микрофон рации было отчаянно непривычно. — Эскадрилья, слушай боевую задачу. Поддерживаем блокаду немецкого «котла», за пределы сектора не выходить, строй без команды не покидать. Особое внимание транспортным самолетам фрицев. Не дадим ни одной сволочи уйти! От винта!       Взревел мотор, самолет, покачиваясь, вырулил к стартовой отметке.       — Взлетаем парами по готовности, высота две тысячи.       Очки на лицо, педаль газа плавно в пол, набор высоты, шасси и закрылки убрать, полетели.       — Доложитесь, — скомандовала Рита в рацию. — Прием!       — Первая двойка, набираем высоту.       — Третья двойка, готовы.       — Вторая двойка, поднимаемся.       Внизу куда ни глянь — белым-бело. Тяжело наземным войскам воевать в такую погоду, а немцам — еще тяжелее. Как сводку ни прочтешь, душа радуется.       — Ковалев, в снежки сыграем? — засмеялась Рита, набрав нужную высоту.       — Так точно, товарищ лейтенант! И в снежки сыграем, и снежную бабу фрицам слепим по полной программе.       Под крылом показался Сталинград. Пошли на малой высоте над улицами разрушенного города. То тут, то там видны были разрывы орудий, маленькие фигурки солдат скрытно перебегали из одних развалин в другие.       Патрулируя назначенный сектор над железнодорожным вокзалом, Рита автоматически выполняла рутинную работу по управлению самолетом, то и дело убегая мыслями к недописанному письму.       Прости меня.       Прости за все, что я сказала, за все, что тебе пришлось выслушать и пережить, за все те месяцы, в которые я не отправила тебе ни единого письма. Прости за все те слова, которые я мысленно или вслух произносила, не в силах смириться со случившимся.       Если бы я только могла все исправить…       Если бы я только могла…       Родная моя, даже если ты не сможешь простить, даже если ты никогда больше не напишешь мне ни строчки, я хочу, чтобы ты знала: никогда, ни на одну секунду, ни на одно мгновение я не переставала тебя любить. Злилась, ненавидела, даже презирала, но любить не переставала никогда.       Если бы могла, я бы встала перед тобой на колени и целовала бы твои руки так долго, как ты бы позволила.       Прости меня. И знай: что бы ни случилось, я всегда буду верить в то, о чем ты написала мне однажды. Помнишь ли ты?       «Однажды мы сделаем это возможным»       — Товарищ лейтенант, смотрите!       Рита вздрогнула. Внизу из облаков вынырнул огромный немецкий самолет-транспортник, способный за один раз переправить две роты солдат.       — Соколы, разбить строй, набрать высоту!       Она потянула ручку на себя, ушла в петлю, привычно сглатывая подступившую к горлу тошноту от перегрузки. Когда самолет выровнялся, немецкий транспортник оказался совсем близко, в него уже летели трассирующие очереди третьего и первого звеньев.       — Ковалев, давай!       Ударили по кабине, но пули прошли мимо — слишком близким оказалось расстояние. Рита ругнулась и легла на вираж, снова набирая высоту.       — Товарищ лейтенант, уйдет!       — Не уйдет!       Показались самолеты прикрытия, счет пошел на секунды. Рита стиснула зубы, дала неприцельную очередь и скомандовала по рации:       — Второе звено, атакуйте, остальные прикрывают.       Самолеты рассыпались в воздухе в разные стороны, пытаясь зайти в хвост к появившимся истребителям противника, Ковалев плотно держался следом за Ритой, новые очереди вспыхнули в сторону транспортника, и на сей раз успешно.       — Горит, сука! — донеслось из эфира сквозь помехи. — Горит!       Он и правда горел, один из двигателей выпускал за собой длинный черный шлейф дыма, самолет ощутимо завалился на крыло и было ясно, что с ним покончено. Но оставались еще «Мессеры», а боекомплект был на исходе.       — Возвращаемся, соколы, — отдала приказ Рита. — Как слышите?       Сели удачно, едва успели пришвартовать самолеты и закрыть чехлами, как налетел буран. Чтобы добраться до блиндажа, пришлось потратить сорок минут вместо обычных десяти — тяжело идти, прикрывая лицо ладонью от колючего снега и стараясь не свалиться под порывами ветра.       Зато в самом блиндаже было хорошо натоплено и сухо. Рита кивнула соседке — Люсе-подавальщице из столовой, стянула с себя пропитанный потом комбинезон и надела бриджи и гимнастерку.       — Замерзнешь, —  равнодушно заметила Люся.       — Ничего.       По случаю бурана разбор полетов перенесли на утро, и после ужина образовалось свободное время. Ковалев с командиром второй эскадрильи затеялись играть в шахматы, а Рита достала из планшетки карандаш и недописанное письмо.       Что, если это было в последний раз? Что, если ты запомнишь меня такой — жестокой и безжалостной? Нет, не должно так быть, неправильно, нет.       Не знаю, можно ли хоть чем-то оправдать мой поступок, до сих пор не уверена, что вообще смогу когда-нибудь отправить тебе это письмо. Проклятая гордость! Агаша всегда говорила, что мы с отцом — два сапога пара, что гордость раньше нас на свет родилась.       Лилька, я...       ЗАЧЕРКНУТО       Вчера была баня, и я попросила ножницы, чтобы обрезать наконец свои волосы. Все отговаривали, а я отрезала прядь и вспомнила, как ты любила, когда я распускала косы и укрывала тебя ими. Ты говорила, что сквозь мою рыжину весь мир кажется солнечным даже в хмурый день.       Я вымыла их, а обрезать не стала.       Значит ли это, что я все еще надеюсь? Если бы я могла увидеть тебя еще хотя бы на минуту, я бы не стала просить прощения, а просто смотрела бы на тебя, и чтобы ты запомнила меня такой — навсегда, слышишь, Лилька? Навсегда.       Так тяжело жить, когда не знаешь, что правильно, а что нет. В юности все казалось простым и ясным: мы работали, строили коммунизм, сражались за то, во что верили. А теперь черное перестало быть черным, а белое белым, и я никак не могу понять, как так вышло? Так скоро, так безжалостно — как? ***       Новый год встречали в столовой все вместе. Замполит расстарался: приволок откуда-то две бутылки шампанского и коробку американских сосисок. Повара сварили картошки, выставили на стол консервы и тушенку. Даже пирог испекли — как сами говорили, «из белого снега и сильного ветра».       Выпили шампанского — на всех хватило по два глотка, Ковалев расчехлил гармонь, заиграл веселые песни. Летчики танцевали не слишком ловко, зато с душой. Механик Тимур топтался, будто медведь, вокруг раскрасневшейся Люси.       В полночь ожила радиоточка, заговорила голосом Левитана.       Сегодня вся наша огромная страна отмечает праздник – Новый год! 1942 год стал для нас годом переломным в Великой Отечественной войне. Натиск немецких войск остановлен героическими усилиями войск Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов! В Сталинграде окружена крупнейшая группировка врага – Шестая армия – численностью более трехсот тысяч человек! Победа на Волге станет предвестником общей большой победы! Ура, товарищи! Враг будет разбит, Победа будет за нами!       Запели гимн, закричали, поздравляя друг друга. Каждый чувствовал гордость: ведь и их авиаполк принял участие в том, о чем говорила сейчас вся страна.       А утром — по сигналу на вылет. Пошли двумя звеньями: Рита как обычно с Ковалевым, быстро набрали высоту и вскоре оказались над Сталинградом. Шли на бреющем, высматривая самолеты противника, но никаких самолетов не было.       — С ума они там сошли, что ли? — прорвалось в эфире недовольное. — Фрицы спят еще, небось, наотмечались.       — Было бы чем отмечать, — раздался голос Ковалева. — Газету читал? Они уже всех коней своих сожрали и теперь друг друга доедают.       Настроение у всех было не боевое, но приказ есть приказ, и нужно было продолжать охоту.       — Товарищ лейтенант, что мы ищем-то? — спросил Ковалев спустя несколько минут. — Что-то конкретное или так?       — Отставить разговоры, — рассердилась Рита.       Вдруг в эфир прорвался командир полка.       — Ласточка, ласточка, как слышишь, прием!       — Слышу вас хорошо, первый, — откликнулась Рита.       — Слушай боевую задачу: прикрывать наземные войска в указанном секторе. Как поняли, ласточка?       — Вас поняла, отбой.       У тракторного завода опустились ниже, пошли на сигнал ракеты. Похоже, бойцы-сталинградцы решили отбить у фрицев еще один сектор: кусок улицы, выходящей прямиком к Волге.       — Второе звено, внимание!       А вот и «Мессеры» показались. Один, два… Шесть.       — Ничего, это вам не сорок первый, сволочи.       Ритин самолет вдруг с силой тряхнуло, она стремительно начала терять высоту.       — Товарищ лейтенант, я подбит! — захрипела рация криком.       Мотор натужно ревел, самолет неумолимо шел вниз. Слева еще стремительнее падал, выпуская за собой шлейф черного дыма, «ЯК» Ковалева.       — Иду на вынужденную! Второе звено, возвращайтесь домой! — крикнула Рита. — Как поняли? Возвращайтесь!       В радио-эфире царили одни помехи. Рита стиснула зубы и убавила обороты мотора: она хорошо понимала, что скорее всего это конец. Внизу показались невысокие развалины, а за ними — бывшее футбольное поле.       Ручку — на нейтральное положение, но самолет вдруг снова тряхнуло, двигатель задребезжал предсмертным криком, но все еще крутился на малых.       — Лилька, — выдохнула она, пытаясь открыть фонарь кабины и понимая, что не сможет. — Прости меня, Лилька.       Земля стремительно приближалась, и Рита подумала: как обидно погибать вот так, не забрав с собой еще хотя бы один вражеский самолет.       Последним, что она увидела, было изломанное вражескими снарядами уже неживое дерево, высящееся впереди.