Сегодня и вечно

      — Ее больше нет. Уезжаю на фронт, — Анжела дочитала последнюю строку и принялась разглядывать тетрадь, будто надеясь найти в ней еще что-нибудь.       Остальные молчали. Танька стискивала Машину руку, Макс и Толик хмурились. Каждый по-своему переживал услышанное.       — Что будем делать дальше? — спросила Анжела.       Никто не знал. Начиная с момента, когда все они собрались у Маши дома и начали читать, прошло несколько часов, а показалось — одна минута. Слишком тяжелыми и горькими были слова, написанные в дневнике Лилии Левиной, и слишком безапелляционными и не оставляющими никакой надежды оказались последние строки.       «Ее больше нет. Уезжаю на фронт. Л. Л.»       — Что притихли-то? — неестественно громко прозвучал в тишине голос Макса. — Мы видели похоронку, мы знали, что она погибла. Ничего нового.       — Заткнись, а? — попросил Толик.       — Нет, ну вы сами подумайте: мы собирались пройти дорогой этих писем, чтобы узнать, что стало с их авторами, так? Одна из них точно погибла, и мы знаем, где, знаем, когда, знаем, как. Осталось узнать о второй.       Анжела растерянно посмотрела на Машу и та кивнула.       — Как узнавать-то? — вмешалась Танька. — Мы знаем, что Лилю выписали из госпиталя вместе с ребенком в конце сорок второго, а в начале сорок третьего она снова ушла на фронт. Дальше след обрывается.       В дверь постучали, заглянул Машин папа:       — Молодежь, чай пить будете?       — Нет, попозже, спасибо — за всех ответил Толик и, поднявшись на ноги, подошел к окну. — А если опять попытаться привлечь к поискам внука Левиной?       Танька замотала головой.       — Он ясно сказал, что не хочет продолжать.       Толик поднял руки, признавая свое поражение.       — Постойте, — задумчиво сказала Анжела. — А если попробовать через военкомат? Мы теперь знаем, в какие даты Лиля снова ушла на фронт и знаем, где она была прописана, так?       Маша подхватила:       — Не то чтобы знаем, но выясним у того же Андрея. Слушайте, а это хорошая мысль!       — Только не через военкомат, — возразил Толик, — а санитарно-медицинское управление.       На том и порешили. Выпили чаю с Машиными родителями, быстро откланялись и разбежались по делам, оставив Таньку и Машу одних в комнате. Не прошло и десяти минут, как в дверь снова постучал отец:       — Девочки, обедать будете?       Маша спрятала усмешку.       — Нет, пап, спасибо.       Танька засмеялась:       — Невинность твою бережет?       — Точно. Вот увидишь: скоро еще что-нибудь придумает, потом маму подошлет, потом по телефону будет звонить с ерундовыми вопросами.       — Но минут двадцать-то у нас есть?       Она потянула Машу за руку и свалилась вместе с ней на диван. Повозились, устраиваясь удобнее: Маша внизу, Танька сверху. Рыжие волосы упали на лицо, укутывая его покрывалом.       — Рыжая-бесстыжая, — улыбнулась Маша, обнимая Таньку за шею и глядя на нее снизу вверх.       — Была бы бесстыжая — заперла бы дверь на ключ, и пусть тогда твой папа стучит хоть до посинения.       Поцеловались, но было видно, что Танькины мысли витают где-то далеко отсюда, и Маша, вздохнув, прижала ее к себе, уложила голову на плечо, погладила рыжие кудри.       — Страдаешь? — спросила, поджимая пальцы ног от нахлынувшей нежности.       — Да нет, не слишком, — пробормотала Танька ей в шею. — Просто думаю: когда Лиля узнала, что Маргариты больше нет… Как она жила? Как смогла с этим справиться?       Маша тоже об этом думала — часто, с тех пор как в самый первый раз прочла дневник, и до того, когда они нашли похоронную. Как можно продолжать жить, зная, что самого главного и дорогого человека больше нет? Ведь нужно не просто жить, нужно выполнять свою работу, улыбаться, разговаривать, сочувствовать… А как?       — Мне почему-то кажется, что она так и не справилась, — прошептала Маша. — Конечно, мы не можем знать точно, но…       — Я понимаю, о чем ты. Для нее вся жизнь была в Рите. Ни тетка, ни дочь, — ничего не смогло перевесить этой любви.       Танька приподнялась на локтях и посмотрела на Машу сверху вниз.       — Я люблю тебя, Машка, — это прозвучало с такой горечью, что Машино сердце сжалось. — Знаю, что во многом мне нужно работать над собой, чтобы стать лучше, и вряд ли я смогу все исправить, но я обещаю, что буду стараться.       — Тань, ты что?       — Не хочу ждать, пока что-то произойдет и я потеряю тебя. Не хочу больше ничего откладывать на потом, хочу быть сейчас, быть с тобой и ради тебя становиться лучше.       Такого Маша никак не ожидала. Но Танька смотрела серьезно и пристально, и морщинка прорезалась на лбу, и губы сжались в знакомом и любимом упрямом жесте.       — И знаешь, что еще? — тихо спросила Танька. — Завтра я поеду к маме и снова попробую с ней поговорить. Не знаю, получится ли у нас помириться, но я хотя бы буду пытаться.       Комок подступил к Машиному горлу, сердце дернулось в груди и сжалось.       — Я с тобой, Тань, — прошептала она. — Ты должна знать: что бы ты ни решила делать, я с тобой. ***       В мае Андрей позвонил и позвал с собой на митинг. Измученная тоской и молчанием, Вика немедленно согласилась: очень хотелось хоть ненадолго уйти от привычной, набившей оскомину жизни куда-то, где она ни в чем не будет виновата, куда-то, где ей ни за что не будет стыдно.       Встретились у метро, с большим трудом отыскав друг друга в огромной толпе. У Вики кружилась голова: она не ожидала, что людей будет так много! Некоторые шли с флагами, другие — с транспарантами. Андрей тоже вооружился плакатом с надписью «Вся власть — Съезду Советов!»       — Ты понимаешь, — говорил он восторженно, проталкиваясь через толпу. — Если мы сейчас не сдадимся, то получим возможность жить в по-настоящему свободной стране. Коммунистическая партия прогнила насквозь, коммунисты пытаются силой удержать руководство, не понимая, что все кончено и пришло время для демократии!       Из его речей Вика мало что понимала, но на всякий случай не спорила.       — Честное голосование! — звучало то с одной стороны, то с другой. — Многопартийность! Перестройка!       Они остановились, Андрей повыше поднял плакат, Вика на всякий случай ухватила его под локоть. Было жарко, над головой ярко светило солнце, а от тесно сжимающей со всех сторон толпы было трудно дышать.       — Смотри, это Попов!       Вика послушно посмотрела: на трибуну поднялся мужчина в очках с совершенно седой головой и пронзительным голосом. Он говорил что-то о Гдляне и Иванове, клеймил Лигачева и задавал главный вопрос: «А с кем же Горбачев?»       — Андрюх, — зашептала Вика ему на ухо, когда на трибуне показался Борис Ельцин. — А в чем смысл вот этого всего?       Андрей вытаращил на нее глаза.       — Смысл в том, дорогая моя, — снисходительно прокричал он, перекрикивая шум толпы, — чтобы вот этот человек стал Президентом Союза, чтобы власть перешла от ЦК КПСС к Съезду Депутатов, чтобы Борис Николаевич топором отсек всю прогнившую верхушку власти!       Люди, стоящие рядом, заволновались, толпа колыхнулась, послышались крики:       — Даешь независимую прессу!       — Профсоюзы!       — Коммунистов к ответу!       Перед Викиными глазами вдруг все поплыло. Она обеими руками ухватилась за Андрея, чтобы не свалиться прямо на землю, и принялась часто дышать.       — Вик, ты что? Тебе плохо?       Все было будто в тумане. Она чувствовала, что Андрей куда-то ее тащит, ноги носками туфель скребли по земле, от груди к горлу то и дело поднимались волны тошноты. Наконец, ее усадили на лавочку, к губам поднесли стеклянную бутылку с водой.       — Ну что, полегче? — услышала она веселый девичий голос совсем рядом. — Дрюнь, может, ей того, поесть надо?       Это «Дрюнь» было странным на слух, но Вика сразу поняла, что речь об Андрее. Она глотнула еще воды и сделала глубокий вдох: тошнота ушла.       — Привет, — слабо улыбнулась, разглядывая склонившихся над ней Андрея и незнакомую девицу. — Спасибо за помощь.       — Спасибо за помощь? — вытаращила глаза девица. — Дрюнь, она что, из комсы?       Андрей поморщился.       — Сколько раз я просил тебя говорить человеческим языком? Вика, познакомься, это Галина, моя коллега по…       — Я Галка. Очень приятно и все такое прочее. Так что с тобой случилось? Голодная?       Вика покачала головой.       — Да ладно, чего ты гонишь? Дрюнь, накорми девушек обедом, а? Тут рядом есть кафешка кооперативная, мы там после прошлой тусы чебуреки вкусные ели.       Андрей спорить не стал, и в этом не было ничего удивительного: стоило посмотреть на Галку, чтобы понять: возражать ей бесполезно, а, возможно, даже просто опасно.       Кооперативное кафе, в которое она зазывала, оказалось простым строительным вагончиком, внутри и снаружи которого стояли не слишком чистые пластиковые столы и стулья. Андрей усадил девушек за один из столов и отправился внутрь вагончика делать заказ.       Пользуясь моментом, Вика исподтишка разглядывала Галку. Она уже не раз видела на улице похожих на нее молодых людей: с высветленными до белизны волосами, зачесанными вверх, в ярких рубашках и кожаных куртках, с плетеными браслетами на запястьях. Но в Галке больше привлекало, пожалуй, другое: красивые зеленые глаза, задорно глядящие на окружающий мир, чуть неровно изогнутые губы и — о, ужас! — четыре серьги в одном ухе.       — Чего пялишься? Нравлюсь?       Вика покраснела, щеки и шея немедленно загорелись от смущения. Галка расхохоталась, широко открывая рот и жестикулируя руками.       — Господи, где же Дрюнчик тебя откопал такую странную? Да не стремайся ты, ладно, я не кусаюсь!       Когда вернулся Андрей, Вика была готова его обнять: в безумии этого странного дня он один казался напоминанием, что нормальная жизнь еще где-то существует, что ее не заполонили до краев удивительные лозунги, митинги и крайне непонятные девицы. Впрочем, девица, как следует напугав Вику, похоже, решила притормозить, и начала общаться почти нормально.       — Музыку слушаешь? — спросила она, вгрызаясь в капающий маслом чебурек.       Вика посмотрела на Андрея, но тот молча ел и на помощь не торопился.       — Слушаю, но вряд ли такую же, как ты.       Галка расхохоталась.       — Вот, другое дело. Зубки показывать никогда не вредно, ага? Так что ты слушаешь? Дай угадаю! Пугачева, Земляне… — она прищурилась насмешливо. — Ласковый май?       Неожиданно для себя самой Вика рассердилась.       — Слушай, что ты ко мне пристала? Я люблю Цоя, люблю Джо Дассена, а еще Визбора и Анну Герман. И что?       — Галчонок, отстань от человека, — пробормотал Андрей.       — Чего это вдруг? Мы просто разговариваем, да, Вика? — Галка ухватила стакан с кофе и шумно отхлебнула. — А про группу «Абба» слышала?       Вика пожала плечами и посмотрела на стоящую перед ней тарелку с нетронутым чебуреком. Стоило признать: запах был потрясающий.       — Если у тебя есть кассетник, дам послушать, — пообещала Галка. — И ешь давай, чего ты стесняешься? Все свои.       Они провели втроем весь этот странный день, до самого вечера. Шатались по улице Горького, сходили на Арбат послушать, как играет на саксофоне странного вида юноша, Андрей там же в толпе нашел фарцовщика и купил две пачки «Мальборо». Вика отказалась, а Галка с радостью ухватила сигарету и принялась курить, выдыхая между искривленных губ идеальные кольца дыма.       Когда стемнело и для прогулок стало слишком холодно, Андрей оставил их вдвоем и скрылся в подворотне. Стоило ему исчезнуть, как Галка приблизилась к Вике и заглянула ей в глаза.       — Ты с ним трахаешься? — спросила в лоб.       Вика опешила. Галка стояла слишком близко, острый запах ее духов проникал в ноздри, а взгляд сам собой падал на обнаженный участок шеи.       — Нет, я не… Нет.       Губы искривились еще сильнее, складываясь в улыбку.       — А хочешь?       — Нет.       У Вики снова закружилась голова. Галка насмешливо смотрела на нее и, похоже, не собиралась прекращать допрос.       — А парень у тебя есть?       Ее качнуло, в глазах стало стремительно темнеть, но сильные руки обхватили и сжали, не давая упасть.       — Эй, ты чего? Опять плохо? Дрюнь, давай сюда скорее!       Андрей прибежал очень быстро, подхватил Вику с другой стороны. Вдвоем они проводили ее домой, поддерживая под руки. Галка больше не насмехалась, и прощаясь у двери, заглянула в глаза и серьезно сказала:       — На днях кассету занесу. А ты выспись как следует и поешь, ладно? Не дело это — на улице в обморок валиться.       Вика ничего не успела ответить: странная девица стремительно ссыпалась вниз по лестнице. А из квартиры уже бежала навстречу встревоженная Аня. ***       Танька долго думала: позвонить маме, чтобы договориться о встрече или просто нагрянуть как снег на голову. Плюсы и минусы были у обоих вариантов, но подумав о том, что по телефону ей проще будет отказать, Танька все же решила рискнуть и явиться без звонка.       Поднимаясь по ступенькам родного подъезда, она отчаянно трусила. Что скажет ей мама? Станет ли слушать? Или будет рыдать? Или выгонит сразу, не дав произнести ни слова?       — Соберись, тряпка, — велела она себе, останавливаясь у двери и подняв руку к кнопке звонка. — Давай.       За стеной послышались шаги, и через несколько секунд дверь распахнулась.       Господи, как изменилась мама за прошедшие месяцы! Ее волосы, еще недавно чуть тронутые сединой, были практически серыми, под глазами залегли тени, а плечи под цветастым халатом безвольно поникли.       — Привет, мам, — выдавила ошеломленная Танька. — Мы можем поговорить?       Мама молча посторонилась, давая ей войти в квартиру. На крючке в прихожей висела старая куртка и мамино пальто, и от этого казалось, что дом стал каким-то пустым, незнакомым.       Танька разулась и прошла на кухню. Не задумываясь, села на табуретку — туда, где сидела каждый день много лет до этого. Мама села напротив.       — Как живешь? — спросила Танька, прерывая тяжелое молчание.       Мама пожала плечами, на ее выцветших глазах появились слезы, и Танька не выдержала.       — Мамочка, — выдохнула она. — Прости меня, мамочка!       Теперь они плакали обе. Танька сама не заметила, как сползла на пол к маминым ногам, обняла их крепко обеими руками, и прижалась щекой к теплому колену. Она чувствовала руку в своих волосах, чувствовала, как трясется от рыданий мамино тело, и от этого ее собственные слезы начинали литься еще сильнее.       — Возвращайся домой, — услышала она, когда рыдания стихли. — Где ты живешь? У тебя есть дом, ты всегда можешь сюда вернуться.       Танька сглотнула и поднялась на ноги. Села обратно на табуретку, шмыгнула носом, посмотрела на маму.       — Я комнату снимаю, — объяснила, с трудом заставляя себя говорить. — Мам, мы с Машкой…       — У нее все хорошо?       — Да. Но дело не в этом. Мам…       Она покачала головой.       — Таня, я не могу сейчас это обсуждать. Прошу тебя, не заставляй, я просто не могу. Ты не знаешь, через какой ад я прошла с тех пор, как ты ушла из дома. Когда увидела, что исчезли твои зимние вещи, думала умру.       Танино сердце сжалось от боли.       — Ты взрослый человек, доченька, и я не имею права ничего тебе запрещать. Но пожалуйста, давай пока не будем это обсуждать. Ну, не могу я, понимаешь? Не могу!       Она снова заплакала, на этот раз тихо и как-то обреченно. Танька протянула руку и осторожно погладила ее ладонь.       — Ладно, мам. Не будем, правда. Пожалуйста, перестань только плакать, хорошо?       Мама с силой сжала ее пальцы.       — Ты вернешься домой? Я не могу обещать, что свыкнусь с твоим… образом жизни, но я постараюсь, правда.       Танька кивнула.       — Хорошо, мам. Я вернусь. И обещаю, я тоже буду стараться. Изо всех сил буду.       На следующий день она рассчиталась со старушкой-хозяйкой и перевезла вещи домой. Мама не скрывала своей радости, но тень грусти и тоски все равно никуда не делась с ее уставшего постаревшего лица. Пока Танька распаковывала сумки и заново подключала компьютер, мама готовила на кухне обед. Украинский борщ и вареники с вишней — блюда, которые Танька обожала с детства, и которые никто еще не сумел приготовить лучше, чем ее мама.       За едой разговорились. Осторожно, будто шагая по минному полю, тщательно обдумывая вопросы и ответы. Старались.       — Как ваши поиски? — спросила мама, подливая Таньке еще борща. — Удалось найти что-то новое?       — Женщина, которой Лиля Левина писала свои письма, погибла в сорок третьем. Она была летчицей, и ее самолет подбили. А судьбу самой Лили мы проследили до января того же сорок третьего года, а дальше пока ничего узнать не смогли.       Мама встала, чтобы отрезать хлеба.       — А от обращения в программу «Жди меня» был какой-то эффект?       — Да, откликнулся внук Левиной, я с ним даже встречалась. Но он знает еще меньше, чем я.       Танька доела борщ, подвинула к себе тарелку с варениками, и вдруг спросила:       — Мам, а мои дедушки и бабушки были на войне?       Странное дело: почему-то раньше ей никогда не приходило в голову задать этот вопрос. Может, оттого, что ни бабушек, ни дедушек застать живыми ей не довелось, или оттого, что мама сама мало их вспоминала.       — Мой отец был артиллеристом, — рассказала мама. — Он воевал на Западном фронте, освобождал Белоруссию. А другой дед — труженик тыла, делал для фронта снаряды.       — А бабушки?       — Ох, Тань, ты такие вопросы задаешь… Про маму отца твоего я почти ничего не знаю, она умерла до того, как мы поженились. А моя мама о войне не любила рассказывать, она суровая была женщина, если о чем не хочет говорить — ни за что не будет.       Мама посмотрела на Таньку внимательно и улыбнулась.       — Ты в отца моего пошла. Такая же бедовая и упрямая.       Наевшись так, что едва смогла выбраться из-за стола, Танька поблагодарила и ушла в свою комнату. Завалилась на диван с телефоном в руке, открыла «Сообщения».       Маша: Тань, ну что у тебя? Не молчи, ради бога, я же волнуюсь!       Маша: Она тебя бьет, да? Или ты ее?       Маша: Тань, если ты через двадцать минут не ответишь, я сама к тебе приеду!!!       Танька улыбнулась и принялась печатать ответ.       — Машка, все нормально. Пообедали, она рассказала про моих деда и бабку. Не ссорились.       Через несколько секунд телефон снова пиликнул:       — Ненавижу тебя. Не могла раньше написать?       — Не могла. Говорю же: обедали. Маш, пойдем вечером гулять? В Манеже фото-выставка, говорят, интересная.       На этот раз телефон молчал дольше.       — Ты что, на свидание меня зовешь?       Танька засмеялась и защелкала по экрану телефона.       — Да, на свидание. Пойдешь? Согласна?       Короткое «да» и десяток «смайликов» были ей ответом. ***       Галка явилась в субботу, словно угадав, когда Вика была выходная, а Аня ушла в больницу на суточное дежурство. На этот раз ее волосы были собраны в десяток маленьких «хвостиков», вместо куртки она нарядилась в джинсовый комбинезон, а на руки нацепила кожаные браслеты.       Вика не ждала гостей: она с утра замочила накопившееся белье и как раз собиралась приступить к стирке, когда раздался звонок в дверь.       — Чаю дашь? — с порога спросила Галка, сбрасывая невиданные ярко-желтые кроссовки и по-хозяйски проходя внутрь. — И пожрать бы чего-нибудь, если есть.       В холодильнике дожидался Аниного возвращения сваренный с вечера куриный суп, а на плите стояла сковорода с жареной картошкой. Подумав, Вика зажгла под сковородой газ и поставила на соседнюю конфорку чайник.       Галка с удобством расположилась на широком подоконнике и достала из большого кармана пачку сигарет. Закурила, выдыхая дым в приоткрытую форточку.       — Чего смотришь? — усмехнулась. — Садись.       Вика пожала плечами и села за стол, опершись на локти и мысленно ругая себя за снова накатившее смущение.       — Ты кассету-то принесла? — спросила она с вызовом.       Галка повертела головой.       — А зачем пришла тогда?       Окурок улетел в форточку, Галка звякнула зажигалкой и прикурила новую сигарету.       — Соскучилась, — заявила она. — А что такое? Ты не любишь, когда к тебе приходят гости?       Вика не знала, что на это ответить. Пока был жив дед, к ним изредка приходили его знакомые, а после… После — только Андрей и — совсем редко — Анина подруга из мединститута.       Чайник забулькал, алюминиевая крышка заходила ходуном, и Вика быстро выключила газ. Помешала картошку, достала из шкафа чашки и блюдца.       — Откуда ты знаешь Андрея? — спросила, ополаскивая под струей воды тарелки.       — Познакомились на какой-то тусовке, — равнодушно ответила Галка. — Или на концерте, что ли? Не помню уже. А ты?       — Мы учились в одном институте.       К счастью, Галка не обратила внимания на прошедшее время, и, демонстративно принюхавшись, перебралась с подоконника за стол. Она в мгновение ока проглотила картошку, облизала тарелку, в несколько глотков выпила горячий чай и прищурилась на Вику.       — Слушай, а почему ты такая зашуганная? Дрюня говорил, что ты на заводе с его мамой работаешь, личность самостоятельная и взрослая. А при этом двух слов из тебя не вытянешь.       Вика вздрогнула, но все же набралась смелости и решила ответить:       — Мне трудно общаться с незнакомыми людьми. А ты слишком необычная какая-то, я к таким еще не привыкла.       Галка ни капли не обиделась.       — Ну само собой, ты ж на своем заводе одну комсу, наверное, видишь. Почему с Дрюней не тусуешься? Не зовет или не охота?       Что ж, похоже, она не слишком поверила Викиным заверениям в том, что Андрей для нее лишь друг. И захотелось вдруг окончательно прояснить этот вопрос.       — Слушай, если ты переживаешь, что я его у тебя уведу, то зря, — заявила Вика. — Мы давно дружим, и я никогда не рассматривала его как…       Она ожидала чего угодно, но только не громового раскатистого хохота. Галка смеялась так, что Вике даже страшно стало: не подавилась бы.       — Господи, святая простота, — сквозь смех прошептала она. — А ты милая, знаешь?       Вика покраснела. Милая? Это что еще такое?       — Я не встречаюсь с парнями, — сказала Галка, отсмеявшись. — Чего смотришь? Я по девочкам больше, ясно тебе?       Ой-ей-ей. Вика поняла, что еще немного, и краснота на ее лице и шее перетечет в ярко-малиновый, а то и еще какой цвет. Она молча смотрела на Галку и силилась уложить в голове услышанное.       «Я по девочкам больше» — это что? Тот самый гомосексуализм, о котором она читала у Фрейда? И что, в нынешние странные времена об этом стало возможно говорить вот так, легко и открыто? Или это только у неформальной молодежи? Или везде?       — Рот закрой, — улыбнулась Галка. — Я думала, Дрюня тебе сказал. Он же специально тебя на тот митинг притащил, чтобы нас познакомить, не знала?       Вика помотала головой. Закрыть рот никак не получалось.       — Ну, конспиратор фигов. Ладно, это я ему припомню еще. Он просто сказал, что ты тоже по девочкам и нам стоит познакомиться. А когда встретились, я увидела, как ты на него смотришь, и засомневалась. Подумала: он же парень, мог и перепутать.       Она так легко и свободно рассуждала об этом, что Вике стало страшно. Ей отчаянно хотелось, чтобы Галка немедленно ушла, закрыла за собой дверь и больше никогда здесь не появлялась. Слишком резким оказался переход от безопасности и спокойствия своей квартиры к бестолковости и стыдной откровенности удивительной гостьи.       А гостья тем временем по-хозяйски прошлась по кухне, разглядывая висящие на стене над столом фотографии.       — Это кто?       Вика глянула.       — Мой дед.       И добавила, предупреждая дальнейшие расспросы:       — Он умер в прошлом году.       Галка пожала плечами и никак не прокомментировала.       — А это? — она указала на фотографию, где они с Анькой были сняты в Серебряном бору, в купальниках и с детскими надувными кругами на головах.       — Это моя соседка… Подруга.       — Так соседка или подруга?       — И то, и другое разом. Галь, послушай…       Галка вдруг оказалась совсем близко, нависая над Викой, и та замолчала на полуслове, ошарашенная.       — Не зови меня Галей, не люблю, — услышала тихое. — А ты красивая, знаешь? Красивая и милая, надо же. Я думала, в наши времена таких уже не делают.       Она обеими руками опиралась о спинку Викиного стула, и от этого казалось, будто они почти обнялись. Сегодня от нее пахло не духами, а чисто вымытым телом и — совсем немного — табачным дымом, как, бывало, пахло от деда.       — Ну, так что? — сквозь звон в ушах Вика едва услышала вопрос.       — Что ты имеешь в виду? — пролепетала она.       — Нравлюсь я тебе или нет?       Ответить она не успела. Что-то горячее и влажное накрыло ее губы, лицо оказалось в ласковых тисках ладоней, а на колени приземлилось тяжелое тело.       Вика не отвечала на поцелуй: сидела в шоке, не двигаясь, и понимала, что еще чуть-чуть — и от головокружения просто потеряет сознание. Галка лизнула ее губы, и это оказалось… приятно? А когда ее язык ласковым движением проник в Викин рот, она вообще перестала что-либо соображать.       Эти бедра — поверх ее собственных, живот, прижатый к животу, и грудь — господи боже! — женская грудь, толчками поднимающаяся и опускающаяся обратно в такт движений бесстыжего языка.       — Ой, мамочки!       Галка прикусила ее губу, и мгновенной вспышки боли оказалось достаточно, чтобы найти в себе силы все прекратить. Вика — откуда только силы взялись? — сбросила ее с колен, отбежала в угол и забилась туда, в ужасе закрывая рот ладонью.       Что она наделала? Господи боже, что это было вообще?       На губах еще ощущалась влажность вкуса другой девушки, и это было… Вика поискала слово и не смогла найти. Смущающе? Глупо? Отвратительно? Ничего не подходило, ничего не отражало ее чувств.       А Галка тем временем снова забралась на подоконник и закурила, задумчиво разглядывая сжавшуюся в углу Вику.       — Первый раз, что ли? — в ее голосе слышалась насмешка.       Вика кивнула и тут же замотала головой.       — Так первый или нет? Да ладно, не ври, вижу, что первый. Чего ты так испугалась-то? Подумаешь, поцеловались, тоже мне событие.       Может быть, для нее это не было событием, а вот для Вики определенно да. Этот поцелуй очень отличался от того, который был у них с Анькой.       — Ты очень просто к этому относишься, — тщательно подбирая слова, проговорила Вика.       — Верно, так и есть, — согласилась Галка. — Милая, ты просто отстала от жизни: сейчас всем глубоко наплевать, кто с кем трахается.       И снова это странное слово. «Трахается» — что, черт возьми, это вообще означает?       Услышав такой наивный вопрос, Галка снова захохотала. И объяснила — да так, что у Вики опять покраснели уши и щеки. Но возможность выяснить то, что терзало ее уже очень долго, перевесила смущение.       — А ты когда-нибудь… ну, трахалась?       — Конечно! И с парнями, и с девчонками. Как бы иначе я поняла, что мне нравится?       Это звучало пугающе разумно. И правда: как понять, если не попробовать? Но тогда получалось, что нужно иметь как минимум двоих половых партнеров, а разве это не распущенность?       Подумав, Вика выбралась из угла и снова села за стол. Глотнула остывшего чая, пригладила волосы, набралась смелости и глянула на замершую на подоконнике Галку:       — Чем отличается тр… траханье с парнем от траханья с девушкой?       — Хочешь, покажу?       Галка подмигнула и закурила новую сигарету.       — Ладно, не стремайся, все нормально. Только не говори «траханье» — это какое-то тупое слово. Лучше просто «секс».       Она задумчиво посмотрела вверх.       — Технически отличается тем, что парень использует член, а девушка пальцы и язык. А по ощущениям — тут кому что нравится, так? Слушай, если ты будешь на меня каждый раз таращиться как на шалаву, не буду рассказывать. Закрой рот и убери это шокированное выражение лица.       Вика послушно закрыла и убрала. Ну или хотя бы попыталась.       — Я так понимаю, ты еще целочка? — уточнила Галка. — Ну да, раз слова «член» шугаешься — значит, точно. В общем, слушай: первый раз лучше точно трахаться с парнем.       — Почему?       — Потому что первый раз никому не нравится, зато парень все сделает быстро и не испугается. А девка вполне может… Лишать невинности пальцами — брр!       Чтобы немного прийти в себя, Вика подошла к раковине, открыла холодную воду и умыла лицо. Набрала воды в чайник, зажгла газ. И снова села за стол.       — Продолжать? — усмехнулась Галка.       — Да. Пожалуйста.       — Ладно, — засмеялась. — В общем, первый раз в расчет не бери, больно будет и не понравится, это уж точно. А уже второй-третий — это кому как. Опять же, смотря какой парень и смотря какая девушка — может опытный, а может нет. С неопытными, кстати, вообще лучше не трахаться — расстройство одно.       Она внимательно глянула на Вику.       — Ты что, обиделась? Да ладно, я же не тебя имею в виду. С тобой все ясно: девочка-одуванчик, тебя трахнуть любая будет рада.       — Почему? — удивилась Вика.       — Потому что от тебя невинностью и скрытыми желаниями за километр несет. По тебе видно: куда ни поцелуй, где ни погладь — все приятно будет.       Она спрыгнула с подоконника, стремительно приблизилась и улыбнулась испуганной Вике. А потом одним незаметным движением подняла руку и положила ее на грудь.       Было… тепло. А еще сердце забилось быстрее, и перехватило дыхание.       — Видишь? — уже тише, без насмешки спросила Галка. — А если так?       Вика опустила взгляд — как раз вовремя, чтобы увидеть, как большой палец коснулся вершины ее груди, потер слева направо, нарисовал круг.       — Ну как?       — Не знаю, — пролепетала Вика. — Я что-то чувствую, но…       Галка убрала руку с груди на живот.       — Значит, они у тебя не особенно чувствительные, — объяснила. — Такое часто бывает, не бойся. Просто когда будешь с кем-нибудь трахаться — предупреди, что соски твои мусолить смысла нет.       Соски? Мусолить? Вика снова залилась краской.       — А что еще должно быть чувствительным? — чуть слышно спросила она.       Галка пожала плечами. Ее рука по-прежнему лежала на Викином животе, пальцы рисовали узоры поверх футболки.       — Ничего не должно. У кого-то одно чувствительное, у кого-то другое. Чтобы понять, что именно у тебя, надо пробовать. Можешь сама себя потрогать в разных местах, чтобы понять, где приятно, а где нет.       Это было уже слишком. Трогать себя? В разных местах? Господи, срам-то какой!       Вика сделала шаг назад, потом еще один и еще.       — Выгонять будешь? — усмехнулась Галка. — Понимаю. Дай бумажку какую-нибудь, телефонный номер тебе напишу. Захочешь погулять или еще чего — позвонишь.       Оторвав листок от отрывного календаря, она написала на нем несколько цифр, поцеловала окончательно растерявшуюся Вику в щеку, и отчалила, подмигнув на прощание и изобразив пальцами неприличный жест.       Вика ушла в Анину комнату и прилегла на диван. Ей почему-то ужасно хотелось плакать. ***       — Ты не поверишь!       Макс орал так, что Маше пришлось отодвинуть от уха телефон, чтобы хоть что-то суметь разобрать в его воплях. Лежащая головой на ее коленях Танька спросила губами:       — Кто это?       — Макс, — точно также губами ответила Маша. — Перестань орать, Максимка, и скажи, что случилось.       — Ты не поверишь, что! Через час встречаемся на «Чистых»! Тогда все расскажу! Черт, ну это вообще…       Он отключился, и Маша пожала плечами.       — Сказал, что через час встречаемся на Чистых прудах, — сказала она в ответ на Танькин вопросительный взгляд. — Там все объяснит.       Делать нечего: пришлось в спешном порядке собираться, ехать в метро, а после, торопясь, почти бежать по бульвару в сторону памятника.       Когда они добрались, остальные уже были на месте: Анжела и Толик сидели на лавочке, возбужденный и взъерошенный Макс ходил перед ними туда-сюда, размахивая сумкой.       — Наконец-то! — он бросился к Маше и Таньке, схватил их за руки, зачем-то крепко сжал. — Садитесь!       Они упали на лавочку. Маша вопросительно глянула на Анжелу: «Что это с ним?», но та лишь покачала головой.       — Итак, — Макс приосанился, принял соответствующую позу. — Я ее нашел.       — Кого? — хором спросили Танька и Толик.       — Деда Мороза и Снегурочку, кого ж еще. Левину нашу!       У Маши перехватило дыхание.       — Она что… жива?       Макс покрутил пальцем у виска.       — Обалдела? Не до такой же степени. Я нашел, где она воевала в сорок третьем, вплоть до самого конца.       На него накинулись все разом: рассказывай, хватит тянуть! И он послушно достал из сумки блокнот и начал говорить.       — Нашей Левиной несказанно повезло: ее распределили в ту же дивизию, в которой она служила до ранения. Триста тридцать первая стрелковая, правда, полк был другой, но тем не менее.       Все сосредоточенно покивали: будучи историками, хорошо знали, как трудно было во время войны попасть после ранения в свою же часть. Чаще распределяли туда, где «жиже» — туда, где больше всего требовались люди.       — Я нашел в архиве журнал боевых действий полка, в котором служила Левина, — торжествующе продолжил Макс. — Там описан весь путь, практически каждый день. Правда, почерк разбирать — то еще удовольствие, но…       — Да ты будешь говорить по делу или нет? — вскипела Танька, Маша взяла ее за руку и погладила успокаивающе.       Макс думал, было, обидеться, но глянул на напряженных Толика и Анжелу, и не стал.       — Итак, январь сорок третьего года. Полк стоит в обороне на реке Вазуза, это Смоленская область. Левину назначают командиром операционно-перевязочного взвода, и до весны сорок третьего она остается таковой.       — Так долго стояли в обороне? — удивился Толик.       Макс кивнул.       — Больше полугода, на самом деле. Но «стояли» не совсем отражает: судя по журналу боевых действий, немцы постоянно пытались отбить захваченный плацдарм, потери были не катастрофические, но существенные.       — А весной что было?       — А весной началось наступление. Ржевско-вяземская наступательная операция.       Маша и Таня переглянулись: обеим стало ужасно жаль Лилю Левину, попавшую снова на тот же участок фронта, где начинала воевать, где выходила из окружения, где происходило то ужасное, от которого она так и не смогла, судя по всему, оправиться.       — Про первую Ржевско-вяземскую мы все знаем, рассказывать не буду, — сказал Макс. — Со второй все было далеко не так печально, можно даже сказать, гораздо веселее.       — Максим!       — Все-все, понял. В общем, немцы начали пятиться еще зимой, а весной, когда наши войска захватили Ржев, выяснилось, что они оттуда уже ушли. 12 марта освободили Вязьму, двинули дальше, но слишком вырвались вперед. Словом, в конце марта дивизия снова встала в оборону.       — А Левина?       — Левину за мартовские бои наградили орденом Красной звезды. Представление я не нашел, но, если честно, и не слишком искал — не суть важно. Командир полкового медицинского пункта был ранен и Левину назначили вместо него, присвоив очередное звание.       Маша вздохнула: ничего удивительного. Лиля Левина и до войны, похоже, была сильным человеком, а потеря Риты явно сделала ее еще жестче.       — Что было потом? — спросила Танька.       — Потом дивизия участвовала в операции по освобождению Смоленска.       Макс принялся перелистывать блокнот.       — Нет, сам Смоленск они не освобождали… Так, что тут? Ага, форсировали Днепр, закрепились у Ярцево, потом опять в обороне… А, вот! В августе перешли в наступление, вели тяжелые бои, преследовали немцев. В конце сентября подошли к Смоленску.       — И? — Маша с силой сжала Танькины пальцы.       — И 28 сентября 1943 года Лилия Левина пропала без вести.