Сегодня и вечно

      Когда безумный хоровод       Растреплет снежные сугробы,       Когда уйдет проклятый год       И растворится в новом, чтобы       Рассыпать память на куски,       И боль согреть в плену утраты,       Тогда откроются тиски       И сгинет ворог, виноватый       Во всех смертях, во всей беде,       Что нашу Родину терзала.       Я так хочу уйти к тебе,       И не могу — я обещала.       Как трудно жить, когда война       Все забрала, оставив горе.       На гимнастерке — ордена,       Под гимнастеркой — только злое:       С тобою умерла и я,       Но тело здесь, живет и дышит.       Твое — себе взяла земля.       Мое — кричит, но кто услышит?       — Военврач третьего ранга Левина.       — Командир полка полковник Савельев. Начальник штаба майор Милованов. Присаживайтесь.       В блиндаже было темно и накурено, горела «летучая мышь», всю поверхность большого рубленого стола занимала карта-пятиверстка. Кроме командира полка и начштаба, присутствовали мальчишка-адъютант, комбат и артиллерист с майорскими знаками отличия.       — Расскажите о прохождении службы.       Лиля вкратце перечислила, отметив, как переглянулись Савельев и Милованов при упоминании об окружении.       — Поступаете в распоряжение начальника полкового медицинского пункта майора Новикова, — отдал приказ комполка. — Селиверстов, проводите.       — Так точно, товарищ полковник!       Адъютант с готовностью подскочил и распахнул перед Лилей дверь. Вышли на воздух, прошли между блиндажами по узкой, протоптанной солдатскими сапогами, снежной тропинке.       — Вы откуда к нам? — спросил Селиверстов. — Верно, что из Москвы?       Лиля молча кивнула.       — Слыхали, какие дела под Сталинградом? Немцы-то капут, говорят, сам Паулюс в плен сдался. Теперь до самого Берлина пойдем!       Полковой медицинский пункт располагался в отдалении от штаба. Уже издалека было видно несколько палаток под красным крестом и спешно разгружающиеся автобусы с медикаментами.       — Готовят к наступлению, — объяснил Селиверстов. — Давно в обороне стоим, на днях двинем, наверно.       Доведя Лилю до палаток, он обиженно козырнул и убежал обратно, высоко поднимая длинные ноги. Лиля проводила его взглядом и, откинув полог, заглянула внутрь.       — Разрешите, товарищ майор?       — Прошу.       Высокий черноволосый врач поднялся ей навстречу из-за наспех сколоченного стола. Белый халат плотно обтягивал его широкую грудь и руки, казался от этого маленьким.       — Военврач третьего ранга Левина.       Новиков усмехнулся, покачал головой.       — Теперь не военврач, а капитан медицинской службы. Из тыла?       — Да.       — Госпиталь?       — Нет.       Он поднял густые черные брови. Лиля молча смотрела.       — Ладно, — сказал, так и не дождавшись. — Командир полка уже велел погоны прикрутить?       — Нет.       — Все равно сделайте: Савельев у нас мужик хороший, но ревнив к тому, чтоб указы оттуда, — Новиков многозначительно поднял палец вверх, — исполнялись незамедлительно. Опыт какой имеете?       Лиля коротко повторила свой рассказ: служба в санитарном батальоне, выход из окружения, служба в полковом медицинском пункте, снова выход из окружения, оборона Москвы.       — Значит, места знакомые? — усмехнулся Новиков.       — Да.       Он коротко кивнул и взял со стола блокнот.       — Назначаетесь командиром операционно-перевязочного взвода. По штату у нас некомплект, так что в основном займетесь операциями, в остальном дам заместителя — поможет.       Лиля молча слушала.       — Вот направление, идите становитесь на довольствие, а дальше…       Новиков в несколько шагов подошел к пологу палатки, отбросил его и гаркнул громко:       — Стрельцова!       Не дождался ответа и снова закричал:       — Эй, бойцы, Стрельцову мне найдите, и живо!       Стрельцова явилась через несколько минут. Все это время Лиля стояла, вытянувшись, а Новиков что-то строчил на листке блокнота.       — Ирина Павловна, знакомься, — сказал он, когда в палатку вошла крупная женщина в белом халате поверх телогрейки и в шапке-ушанке на голове. — Капитан медицинской службы Левина Лилия… — посмотрел в документы, — Аркадьевна. Будет у нас командовать операционно-перевязочным.       — Здравствуйте, товарищ капитан.       Лиля кивнула. Ирина Павловна ласково глядела на нее — будто на дочь или племянницу. На вид ей было не меньше пятидесяти, но рука, которую пожала Лиля, оказалась сильной и крепкой.       — Товарищ Стрельцова — опытная старшая сестра, — продолжил Новиков. — На фронте ты с какого дня, Ирина Павловна?       — С первого, товарищ майор. Сто разов уже спрашивали, сколько ж можно?       Новиков засмеялся.       — Стар стал, Павловна, забываю, что поделать. Левина, а ты с какого?       Лиля вздрогнула.       — С первого, товарищ майор.       — Ну, вот и отлично, — неизвестно чему обрадовался он. — Значит, обе вы люди опытные, бывалые, сработаетесь. Ирина Павловна, покажите капитану, где расположиться. Устраивайтесь, осваивайтесь, а завтра в семь утра — на летучку.       Выйдя из палатки, Лиля достала из кармана шинели пачку папирос, предложила Стрельцовой. Закурили от одной спички, пряча огонь ладонями от ледяного зимнего ветра.       — Ты на него внимания не обращай, — сказала Ирина Павловна, глубоко затягиваясь. — Он мужик золотой, только когда работы нет — дуреть начинает. На днях начнут мальчишки линию фронта равнять, посмотришь, какой он в работе.       Лиля кивнула, втянула в себя горький дым, закашлялась, но папиросу не бросила.       — А ты всегда такая молчаливая? — спросила Ирина Павловна. — Или я тебе не ко двору пришлась?       — Всегда.       Внимательный взгляд она предпочла проигнорировать. Докуривали в молчании, а после пошли по протоптанной тропке к землянке, где и располагалась женская часть личного состава полкового медицинского пункта.       Служба Лили началась той же ночью: поднялись по тревоге, спешно оделись, выскочили наружу, и сразу стала слышна отдаленная канонада.       — И чего им не спится, гадам? — проворчала одна из медицинских сестер. — Обычно ночами спят, чего сегодня-то?       Через час, когда Лиля при свете «летучей мыши» оперировала доставленного с передовой бойца, вынимала осколок из его живота и стягивала вместе внутренности, выяснилось, что произошло.       Оказалось, командование поставило задачу до наступления взять языка. Отправились трое, успешно перешли линию фронта, захватили прямо в окопе прикорнувшего фрица и поползли обратно. Да, видать, связали не слишком крепко — вырвался фриц и рванул обратно, перебудил своих, они и начали бойцам в спины стрелять. Двое доползли целехонькие, а в третьего четыре пули попали.       Все это рассказала ассистирующая на операции Ирина Павловна, остро перемежающая свою речь острыми словечками и откровенным русским матом. Несмотря на экспрессивную манеру выражаться, обязанности свои она знала хорошо: вовремя подавала инструменты, следила за состоянием раненого, вытирала пот на Лилином лбу и щеках.       — А ты ничего, — сказала она, когда уже с рассветом операция была окончена и они вышли покурить, оставив сестру заканчивать перевязку. — Боевая.       Лиля ничего не ответила. И тогда Ирина Павловна за плечо развернула ее к себе лицом, посмотрела в глаза и сказала:       — Ты это брось, девка, поняла? Если будешь в себе носить — помрешь быстро, точно тебе говорю. Какая бы беда у человека ни случилась, она воем выходит и слезами, а если внутри оставить — убьет, и вся недолга.       Она явно ждала ответа, но Лиле нечего было сказать. Она знала: теперь, после того, как Риты не стало, смерть для нее перестала быть главным страхом. Теперь она стала бы избавлением. ***       — Товарищ капитан, машина пришла. Едем?       — Да. Найдите Стрельцову и возьмите мешок с индивидуальными пакетами. Я подойду через три минуты.       Отряхнув с шапки снег, Лиля отворила дверь в блиндаж.       — Товарищ полковник, разрешите?       — Да, Левина, заходи, — Савельев, наклонившись над столом, быстро писал что-то карандашом на листке бумаги. — В третий батальон?       — Так точно.       — Отдашь вот это, — он поставил точку, сложил листок и протянул его Лиле, — капитану Марченко, и проверь там как следует ситуацию на батальонном медпункте, мне докладывали, что там не все ладно.       Лиля кивнула, убирая листок в планшет. Ремни портупеи скрипели, замерзшие, и плотно обтягивали надетый на ней белый полушубок.       — Новиков оперирует? — спросил Савельев, когда Лиля уже готова была идти.       — Нет, проводит инструктаж. К нам вчера с пополнением новые медсестры прибыли. Товарищ полковник, разрешите идти? Машина ждет.       Савельев махнул рукой — иди, но стоило Лиле сделать шаг, вспомнил:       — Погоди, Левина. Давно хотел спросить: почему медали не носишь? Что у тебя? Отвага?       — Отвага и заслуги, — коротко ответила та. — Не ношу, потому что за халат цепляются, оперировать мешают.       Он коротко хохотнул.       — Вот чем бабы от мужиков отличаются, да, Левина? Ладно, иди. Не забудь бумагу Марченко отдать.       Лиля вышла из блиндажа и поспешила к машине. Стрельцова уже сидела на заднем сиденье, рядом с ней возвышались плотно набитые мешки из грубой серой ткани. Сидящий за рулем Володя подмигнул ей, как старой знакомой, и Лиля забралась на кресло рядом с ним.       — Куда, товарищ капитан?       — В третий батальон.       Миновав полковой КПП, выехали на армейскую дорогу. Машина по гладко укатанному снегу шла ровно, почти без тряски. Лиля на всякий случай держалась за перекладину, не обращая никакого внимания ни на высокие сосны, растущие вдоль дороги, ни на ярко-голубое небо с тускловатым шаром солнца.       Под полушубком в кармане ее гимнастерки лежало письмо — простой треугольник, прочитанный дважды, и это письмо обжигало необходимостью ответить и нежеланием отвечать.       Здравствуй, Лилия.       Пишут тебе тетка твоя Ирина и дочь Маргарита. У нас все в порядке, Маргарита растет быстро, ест и спит нормально, только приболела неделю назад, но участковый врач ее осмотрела и не нашла никаких серьезных заболеваний.       Лешка, Яши сын, прислал письмо, что воюет на ВЫМАРАНО, примерно где и ты. Пишет, назначили командовать полком, так что в большого человека вырос шалопай.       Лилька, отпиши мне пожалуйста, по какому такому праву тебя, раненую и родившую, опять на фронт забрали? Я спрашивала у соседа, он говорит, нету такого закона, чтоб от малых детей матерей забирать. Может, кто обманул тебя и заставил?       Так сходи тогда к главному вашему и потребуй, чтобы домой вернуться!       А если нет — я сама схожу и потребую!       Будем ждать от тебя письма. А пока воюй хорошо.       Тетка Ирина и дочь Маргарита.       На письмо необходимо было ответить, и срочно, но Лиля не знала, что написать. Она вспомнила разговор с пожилым майором в санитарном управлении: он кричал на нее, бил кулаком по столу, а она стояла перед ним, равнодушная и пустая, и ждала.       — Тебя в госпиталь назначили? Вот иди и работай, и нечего сюда ходить! Завели моду: чуть что — на фронт проситься. Здесь работы мало? Раненых нет, оперировать некого? Что вы все сюда ходите?       Он орал все громче, дверь то и дело приоткрывалась, в кабинет заглядывали какие-то люди, и тут же прикрывали дверь обратно. Выдохшись и охрипнув, майор подошел к Лиле, заглянул в лицо и спросил, уже тихо:       — Муж?       Она молча кивнула. Он махнул рукой и, отойдя к столу, принялся писать предписание.       Уехала она на следующий же день, не слушая причитаний тетки и бросив лишь один взгляд на спящую в кровати дочь. Но прежде чем добраться до точки сбора, доехала до здания «Известий» и попросила дежурного вызвать Николая Рагонян или любого другого человека из его редакции.       — Товарищ капитан, прибыли, — голос водителя вырвал Лилю из раздумий. — Как прикажете дальше?       Она оглянулась по сторонам: медпункт батальона был в двух шагах, оттуда к ним уже спешил Марченко в расстегнутом полушубке и без шапки.       — Разгрузите машину и отдыхайте, Володя. Два часа у вас есть с гарантией.       Выпрыгнув из машины, Лиля пожала протянутую Марченко руку.       — Здравствуй, Игорь.       — Здравствуй, Лиль. Как у вас?       — Нормально. Савельев просил тебе бумагу передать. Что с больными? Тиф подтвердился?       Марченко вместе с Лилей пошел к землянке, на ходу рассказывая:       — Да кто его знает. Сейчас сама посмотришь, но на сыпняк не похоже вроде. Я велел вошебойку устроить всему батальону, а то сама знаешь, как у нас…       Она знала. Даже командному составу редко удавалось полностью избежать завшивленности, а уж рядовым-то бойцам — и вовсе.       Спустились в землянку, Лиля расстегнула полушубок и отдала Марченко бумагу. Достала стетоскоп, подошла к первой койке с укутанным до подбородка раненым.       — Сестричка…       Она остановила его одним жестом, задрала одеяло, послушала, проверила кожу, пропальпировала живот. Затем то же самое проделала с остальными семью.       — Давай бумагу от полковника обратно, — сказала, убирая стетоскоп. — Это не сыпняк, больше похоже на пищевое отправление. Кто у вас пробу с пищи снимает?       Марченко почесал в затылке.       — Ирина Павловна, — позвала Лиля. — Посмотрите. Как вы считаете?       Стрельцова аккуратно убрала одеяло и провела осмотр. Стоило ей закончить, в землянку явился молодой парень в погонах лейтенанта.       — Вы снимаете пробу с пищи? — спросила Лиля.       — Так точно, товарищ капитан, — чуть расхлябано ответил парень. — Лейтенант медицинской службы Дыковский.       Марченко отвел глаза, почему-то молчал, не делая замечания подчиненному. Снаружи послышался шум, ритмичные удары, кажется, даже разрывы.       — Артиллерия ихняя пошла лупить, — равнодушно сказал Дыковский. — Может, в безопасное место переберемся?       Лиля подняла брови.       — А их, — кивнула на больных, — здесь оставим?       Она повернулась к Ирине Павловне.       — Свяжитесь с полковником Савельевым, сообщите, что я забираю этих больных к нам в ПМП, пусть пришлет машину.       Стрельцова кивнула и вышла, бросив напоследок презрительный взгляд в сторону Марченко. Тот по-прежнему молчал, сжавшись и став как будто еще меньше, чем был.       — Товарищ капитан, — вполголоса сказала Лиля. — Проводите меня к командиру батальона.       — Лиль…       — Товарищ капитан! Немедленно.       От землянки до окопа пришлось передвигаться ползком: то тут, то там ложились снаряды, немцы прицельно обстреливали сектор. Свалившись в траншею, Лиля кое-как отряхнула полушубок и впереди Марченко пошла к виднеющемуся блиндажу — судя по плотным накатам бревен, это был штаб батальона.       Вошла без стука, замерла, увидев, как командир батальона орет в трубку телефона:       — Повторяю: обстрел ведется из сектора… Да ты будешь меня слушать или нет? Где наша артиллерия, я тебя спрашиваю? Где самолеты?       Он с силой долбанул трубкой об стол и вытер вспотевший лоб. Только после этого заметил Лилю и Марченко.       — Ну? — рявкнул грозно.       Лиля молча смотрела. Не выдержав ее взгляда, командир батальона одернул гимнастерку, поправил портупею и пригладил всклокоченный вихор на голове.       — Капитан медицинской службы Левина, — доложила Лиля. — Командир операционно-перевязочного взвода полкового медицинского пункта. Прошу немедленно отстранить товарища Марченко от командования медпунктом батальона и взять под арест его и лейтенанта Дыковского.       Командир батальона вытаращил молодые глаза.       — Марченко, это что значит? — спросил он.       Тот не ответил, вместо него снова заговорила Лиля.       — Товарищ майор, за последние три недели в вашем батальоне произошло семнадцать случаев пищевых отравлений, часть из которых ошибочно были приняты за другие заболевания. Пробы пищи в батальоне снимал Дыковский — судя по всему, бывший заключенный. Я не знаю, какова роль Марченко в этом деле, но поставить диагноз «сыпной тиф», когда налицо явные признаки отправления, мог либо ничего не понимающий в медицине дилетант, либо некто, имеющий злой умысел.       Командир батальона ошеломленно посмотрел на Лилю, потом на Марченко, затем — на стоящего позади бойца.       — Слышали приказ капитана? Выполняйте!       Боец вывел Марченко из блиндажа, а командир замысловато выругался.       — Этого нам еще только не хватало, наступление на носу, а здесь такие художества…       Лиля равнодушно пожала плечами и вышла из блиндажа. Бомбежка прекратилась, в окопах то здесь, то там слышались вопли и затейливый матерок. Какой-то парнишка налетел на Лилю и повалил ее на дно окопа, накрыв собой сверху.       — Товарищ военврач!       Он кое-как слез с нее, помог подняться, и только тогда Лиля узнала.       — Алеша!       Обнялись, Алеша так крепко стиснул ее в ручищах, что грудная клетка затрещала.       — Товарищ военврач, вы здесь откуда? Я-то думал, вы… Писал вам, да разве ж найдешь!       С другой стороны окопа к ним бежала Ирина Павловна.       — Товарищ капитан, там замполита ранило. Осколками всю грудь посекло, но еще живой.       Рассусоливать было некогда, Лиля велела Алеше ждать полуторку и сопровождать больных бойцов до ПМП, а сама вместе с Ириной Павловной и Володей погрузила в машину раненого, кое-как зажала пальцами бьющиеся кровью жилы, и велела:       — Гони!       До поздней ночи выдохнуть было некогда. Прибыв на ПМП, долго вдвоем с Новиковым оперировали замполита: о том, чтобы везти его дальше, и речи быть не могло. В процессе Ирина Павловна сообщила, что пришла грузовая с больными, их устроили в изоляторе. Потом был короткий разговор с полковником Савельевым — слушая их рассказ, он мрачнел на глазах, а после попросил дать связь с прокурором армии.       Через неделю Алешу перевели в ПМП на должность фельдшера, от него же узнали подробности случившегося.       Оказалось, помимо Марченко и Дыковского в преступной группе было еще несколько подлецов. Одни поставляли в батальон некачественные продукты, другие их принимали, третьи готовили пищу и снимали пробу. Задачей Марченко было скрывать отравления, чтобы в дивизии никто не догадался поднять шум.       Всех участников осудили и расстреляли, отказавшись даже заменить расстрел штрафбатом. Полковника Савельева, как родственника Марченко, хотели снять с командования, но, видимо, вмешался кто-то сверху, и расследование было прекращено.       Алеша рассказывал все это горячо, чуть не срываясь на крик. Ирина Павловна, слушая, хваталась за сердце, Новиков ругался, одна только Лиля слушала равнодушно и холодно.       Поговорить наедине им выдалось только накануне наступления. Алеша сопровождал Лилю в поездке на передний край, по пути попали под обстрел и схоронились в кустах, чтобы переждать.       — От Кузьмича еще летом письмо получил, — рассказывал Алеша, лежа на мокром, начинающем таять снегу. — Увезли его аж в Свердловск, культя зажила, пишет, что преподает в тамошнем медицинском.       — А Маруся?       — О ней ничего не знаю. Ребята говорят, мы дальше на Смоленск пойдем — может, встретимся.       Лиля усмехнулась, и Алеша заметил ее усмешку.       — Зря вы так, товарищ капитан, — сказал он весело. — Вон с вами тоже не чаял увидеться, а встретились же. Человек не иголка, завсегда найдется!       Лежащий рядом Володя прислушался и сообщил, что можно ехать дальше. Лиля села с Алешей на заднее сиденье машины.       — А верно говорят, что у вас дочь в тылу осталась, товарищ капитан?       Кому другому Лиля бы не ответила, смолчала, а Алеше не смогла.       — Верно, Алеша.       — Большая уже?       — Два месяца.       Он ахнул, а она стиснула зубы, предвидя дальнейшие вопросы. Но их не последовало — Алеша тяжело вздохнул, отвернулся и за всю поездку больше не произнес ни слова. А сидящая рядом с ним Лиля против воли вспомнила, как перед отъездом из Москвы последний раз встретилась с Николаем.       Она тогда не ожидала, что он окажется на месте, и когда увидела его, быстро бегущего вниз по ступенькам, не успела спрятать гримасу боли. Николай подскочил к ней, обнял по-медвежьи, заглянул в глаза тревожно.       — Риты больше нет, — коротко сказала Лиля, развязывая свой вещмешок и запуская в него руку. — Вот письмо от замполита ее эскадрильи.       Николай отшатнулся, на мгновение закрыл лицо ладонью, как от удара. Письмо не взял, оттолкнул Лилину руку.       — Так расскажи, — попросил хрипло.       — Нет.       Она понимала, почему он не хочет читать, но и заставить себя снова коснуться взглядом этих синих строк на белой бумаге, не могла тоже. Даже произнести вслух то, что она уже сказала Николаю, было невыносимо больно, а уж сказать остальное…       Пока он читал, Лиля стояла, опустив взгляд. Потом забрала протянутое письмо, сложила аккуратно, убрала в карман. Порывшись в вещмешке, достала тетрадь и отдала Николаю.       — Дневник? — спросил он глухо.       — Да. Сожги или выброси, у меня рука не поднялась.       Затянула горло мешка, кивнула Николаю и ушла, не оглядываясь.       — Товарищ капитан, приехали, — и снова Лилю вырвали из воспоминаний.       И снова был долгий день, наполненный работой, и страдающие от боли раненые, и бесконечные разговоры с начальством, и наскоро выхлебанный простывший суп из котелка. А поздней ночью, оставшись одна в землянке, Лиля написала тетке ответ.       Здравствуйте, тетя Ира.       Не вините никого и не ищите справедливости — на фронт я ушла сама и по собственной воле.       Если будет очень тяжело заботиться о ребенке — отдайте ее в детприемник, но обязательно сообщите, в какой именно. Если доживу до конца войны — заберу, и снова будем жить вместе.       Прикладываю к этому письму еще одно, полученное мною в январе.       Л. Л.