Сегодня и вечно

      Первым, что ощутила Аня, войдя в квартиру, был стойкий запах табачного дыма. Неужели Вика начала курить? Или к ней приходили курящие гости?       Встревоженная, Аня заглянула на кухню, но там никого не было: только две немытые чашки сиротливо стояли на столе и холодный ветер врывался в открытую форточку.       — Вик, — позвала она, заглядывая в Викину комнату. — Вика!       Она нашлась в Аниной комнате — лежала на диване, завернувшись в старую шинель, оставшуюся от деда. Спала.       Аня вздохнула и осторожно присела рядом, на самый краешек дивана. Вика спала беспокойно: лицо ее то и дело подергивалось судорогами, губы подрагивали, а пальцы руки, подложенной под щеку, были сжаты в кулак.       — Вика, — тихо позвала Аня, коснувшись ладонью ее щеки. — Вика, проснись.       Что же с ней произошло? Неужели и впрямь кто-то приходил в гости, и был неприятный разговор, и… Андрей? Что ж, больше некому.       Рассердившись, она решила отправиться звонить ему, чтобы выяснить, что произошло, но в этот самый момент Вика дернулась и открыла глаза. Красные, заплаканные, уставшие глаза.       — Вик, — у Ани перехватило дыхание. — Тебя кто-то обидел? Что произошло?       Она молча села, ногами сбросила шинель в сторону. От разгоряченного тела чувствовался запах пота и чего-то еще, неуловимого.       — Вик, не молчи пожалуйста. Что случилось? Андрей приходил? Сказал что-то плохое?       Ну наконец-то. Она покачала головой, но легче от этого не стало ни на грамм.       — Тогда кто здесь был? Кто тебя обидел?       Вика кое-как пригладила всклокоченные волосы, жалко улыбнулась и коснулась Аниной руки.       — Все нормально, Ань, я просто задремала, вот и все. Идем скорее на кухню, я суп тебе сварила, сейчас разогрею.       За ужином Аня внимательно присматривалась к Вике, но не могла найти ничего необычного. Та щебетала, рассказывала, как с утра ходила в магазин и, отстояв в очереди, урвала две куриные тушки и батон колбасы. Поговорили и о грядущих тратах: летом планировали поехать в Ленинград в отпуск, и никак не могли решить, хватит накопленных денег или нужно подкопить еще.       Вот только о том, кто приходил в гости, Вика так ничего и не сказала.       На следующий день Аня с самого утра собралась делать уборку, но пришел Андрей и затею с уборкой пришлось отложить. Вика принялась жарить оладьи, Андрей присел на подоконник и закурил импортную сигарету.       — Нашел я вашего Юрия, — сказал он, когда чай был разлит по чашкам, а оладьи зашкворчали на сковороде, распространяя манящий запах. — В лагерях он не был, прошел всю войну до самой победы. Ордена, медали, — все как полагается.       Аня молча ждала продолжения.       — Фамилия у него, конечно… Соловьев. Спасибо, что не Иванов, но все равно это как иголку в стогу сена искать.       — Андрюха, не тяни, — вмешалась Вика. — Говори, что еще выяснил?       Он выбросил окурок в окно и приосанился.       — Я нашел его однополчанина и даже встретился с ним вчера. В общем… — он сделал театральную паузу. — Юрий ваш умер пять лет назад, но у него осталась семья: жена и две дочери.       — Как?       — Что?       Аня подалась вперед, Вика бросила оладьи и, подскочив сзади, опустила ладони ей на плечи. Прикосновение привычно уже обожгло тоской и невозможностью.       — Вот телефон, — сказал Андрей, доставая из нагрудного кармана блокнот и вырывая листок. — Старшую дочь зовут Светланой, она живет в Москве, и если хотите, вы можете ей позвонить.       Это было невероятно. Впервые за все время они настолько близко подошли к разгадке. Но если у Юрия была семья, если он не сидел в лагерях, почему тогда он не вернулся к бабушке? Почему бросил ребенка? Почему ушел?       Аню било дрожью, и она никак не могла успокоиться.       — Простите, — пробормотала и выбежала из кухни, скрылась в своей комнате, ничком упала на диван и обеими руками обняла подушку.       Как же так можно? Почему?       Бросить собственного ребенка, отдать его фактически чужой женщине, а потом завести новую семью и спокойно жить дальше? Какой подлец на такое способен?       А если… Если это не тот Юрий? Может, однофамилец или что-то вроде? Андрей ведь сам сказал: Соловьев — фамилия более чем распространенная.       Глубоко вдохнув, она поднялась с дивана и пошла обратно на кухню, полная решимости выяснить все до конца. Из кухни доносились голоса, и Аня почему-то остановилась, не дойдя немного. Прислушалась.       — …ты мог так поступить? Я тебе что, игрушка, чтобы вот так со мной?       Это Вика — сердитая и расстроенная. Значит, все-таки Андрей виноват в том, что она вчера плакала? Если так, то…       — Хватит наседать, я ничего плохого не сделал. Никого ни с кем не сводил, ничего такого. Подумаешь: с девушкой тебя познакомил, ну и что? Не нравится она тебе — не общайся.       Аня вздрогнула. С девушкой познакомил? Слышать это было неприятно, но еще неприятнее оказалось дальнейшее.       — При чем здесь нравится или не нравится? Я тебя не просила меня ни с кем знакомить! С чего ты решил, что мне это вообще надо?       Из кухни послышался смешок.       — С того, что ты на Аньку как баран на новые ворота смотришь, а сделать ничего не можешь. Я тебе, дуре, помочь хотел, чтоб Галка тебе объяснила, как оно у извращенцев все устроено.       Что-то громыхнуло, зазвенело. Андрей вскрикнул, Аня испуганно прижалась к стене коридора.       — Извращенцев? — закричала Вика. — Ты это теперь так называешь, да? А не пошел бы ты отсюда к такой-то матери!       В воздухе ощутимо запахло горелым, Аня, полная решимости, ворвалась на кухню, но мимо нее пронесся Андрей. Вика продолжала кричать ему вслед:       — Иди сам своего Фрейда почитай, недоумок! Люди такими не становятся, а рождаются, понял? И нет здесь ничего извращенного и стыдного!       Входная дверь хлопнула, зазвенела свалившаяся в прихожей вешалка. Аня подскочила к плите, отставила в сторону сковороду с обуглившимися оладьями, и обернулась к Вике. Та стояла посреди кухни, тяжело дышала, грудь ходила ходуном, а лицо раскраснелось от злости.       — Лицемер, — прошипела она сквозь зубы. — Как можно дружить с человеком, а потом обзывать его извращенцем, а?       Аня ничего не понимала. Из того, что она услышала, получалось, что Андрей познакомил Вику с какой-то своей подругой, чтобы эта подруга ее научила… чему?       — Хочешь, я догоню его и настучу по голове? — предложила она, глядя на покрасневшую Вику.       — Нет. Не хочу.       Она решительно подошла к Ане и, взяв ее за руку, потащила за собой. Через коридор, в собственную комнату, к тахте — толкнула в плечо, вынуждая сесть, и забралась сверху на колени.       — Вик, ты с ума сошла? Ты чего?       Вика наклонилась, ткнулась губами, но Аня не позволила: отвернулась, принялась отпихивать. Ей не нравилось происходящее, такую Вику она видела впервые, и такая Вика ужасно ее пугала.       — Да прекрати ты!       Не рассчитав силы, толкнула, и Вика упала на пол, ударившись головой о стоящий рядом стул. Аня немедленно опустилась на колени и принялась ощупывать место удара.       — Не дергайся! — прикрикнула.       Так, кожа слева рассечена, но не сильно: можно обойтись без швов. Лицо бледное, вся краснота сошла, зрачки нормальные, дыхание — учащенное.       — Сиди спокойно.       Поднялась, сходила за аптечкой, обработала ранку йодом и приклеила сверху марлевую нашлепку. Место удара покраснело, немного припухло.       — Давай, потихоньку вставай, — Аня протянула руку, помогла Вике подняться. Уложила ее на тахту и прикрыла одеялом.       — Ань…       — Тихо. Молчи.       Села рядом, наклонилась, коснулась губами лба. Холодный — это хорошо. Надо будет проверить еще в течение дня, но, кажется, все обошлось без последствий.       — Ань, послушай меня.       Решимость пришла так же внезапно, как приходила всегда. Аня тяжело вздохнула и сверху вниз посмотрела на лежащую бледную Вику.       — Так не получится, — сказала она с горечью. — Я думала, мы сможем не обращать на это внимания, но, кажется, нет.       — На что не обращать?       — На наши чувства. Когда я услышала, что Андрей познакомил тебя с какой-то девушкой, я… Это было больно, Вик. Это до сих пор еще больно, понимаешь?       Вика кивнула.       — Ты сказала, что между нами ничего не может быть, и я думала, что приняла это, — продолжила Аня решительно. — Но похоже, не так уж и приняла, и похоже, не так уж хорошо у нас обеих получается смириться с тем, что мы чувствуем. Ничего из этого не выйдет, Вик. Ты же сама видишь.       Внимательные серые глаза смотрели на нее, морщинка между бровей становилась все глубже, и тоска, разливающаяся в груди, из обычной стала сильной, а из сильной — невыносимой.       — Я не хочу ждать, пока ты встретишь кого-то, с кем захочешь быть вместе, — сказала Аня. — Если мне сейчас так больно, то что же будет, когда ты начнешь встречаться, а потом выйдешь замуж?       — Мне тоже было больно, — перебила Вика.       — Да, теперь я это понимаю. Но прошлое не изменишь, правда? А вот будущее — можно, если постараться.       Вика помолчала, прикусив губу.       — Что ты хочешь сделать? — спросила она.       — Нам надо разменять квартиру, — замерев, ответила Аня. — Трехкомнатную на две однокомнатные, одну тебе, другую мне.       — Нет!       Она подскочила на кровати так стремительно, что едва не свалилась на пол. Обняла Аню за шею, стиснула крепко, прижалась лбом ко лбу.       — Анька, нет! Ни за что.       — Но другого выхода нет! — это было слишком близко, слишком тепло, слишком пугающе. Аня чувствовала на губах Викино тяжелое дыхание, ее лицо расплывалось, и только глаза по-прежнему было видно четко и ясно. — Вик, я больше не могу жить с тобой в одной квартире, понимаешь? Это невыносимо, а потом станет еще невыносимее. Я просто не могу.       Викины пальцы поднялись выше и вплелись в кудри, сжав до боли несколько прядей. Она молчала, вжимаясь горячим в лбом в Анин. И от этого было еще труднее, еще горче.       — Вик, ну пожалуйста. Хочешь, расскажу тебе, как живу последние месяцы? Я думать ни о чем не могу, кроме тебя. Ты мне снишься почти каждую ночь, и в этих снах я делаю такое, что даже стыдно, понимаешь? Когда ты меня трогаешь, у меня сердце заходится!       — Анька…       — Дай мне сказать! Я понимаю, что сама все испортила, что мне не надо было замуж выходить, и тебя отталкивать тоже не надо было. Я понимаю, что мы обе женщины и так нельзя, но что мне делать, если я все равно все это чувствую, а?       Вика отодвинулась немного, но пальцы остались в Аниных волосах — уже не сжимая, а поглаживая успокаивающим жестом.       — Ты мне самый близкий человек, и всегда так было, — пробормотала Аня устало. — Я думала, мы всю жизнь будем дружить, и совсем не ожидала, что вот так вот все случится. Но что я могу сделать, если оно случилось? Я раньше думала, что любовь — это глупость из книжек и кинофильмов, что в реальной жизни такого не бывает. А теперь, видать, наказали меня за неверие…       Она на мгновение прикрыла глаза, чтобы спрятать подступившие слезы, а когда открыла — Вика смотрела на нее просто, ясно, открыто. Как раньше.       — Ты меня любишь, Анька? — спросила тихо, едва различимо.       Аня сглотнула и на секунду прикусила губу.       — Да. Я тебя люблю.       Вика качнулась вперед и прижалась к ней, обняв за шею. Аня обхватила ее руками, соединила ладони на спине, ощутила под пальцами острые лопатки.       — Я тебя тоже люблю, — ухо обожгло горячим дыханием.       Сердце зашлось в бешеных ударах, и ничего не осталось. ***       — Ты спишь?       — Нет, а ты?       — И я нет. Ань, как мы теперь будем жить?       — Не знаю. Так же, как жили?       — Я не хочу так же.       — А как ты хочешь?       Вика повозилась, устраиваясь удобнее. Они лежали вдвоем на разложенном диване в Анькиной комнате: такое случалось и раньше, но в эту ночь почему-то все казалось каким-то другим, незнакомым.       — Нам теперь надо будет распределить роли? — спросила Анька, так и не дождавшись ответа.       — Какие роли? — удивилась Вика.       — Ну, кто будет мужем, а кто женой…       Такое ей в голову не приходило. Но сама идея о том, чтобы что-то распределять, скорее настораживала, чем что-либо еще. Вика приподнялась на локте и посмотрела на рассыпавшиеся по подушке Анькины кудри.       — Ты хочешь быть кем-то другим? — прямо спросила она. — Тебе не нравится так, как есть?       В темноте лицо было плохо видно, но Вика разглядела, как скривились Анькины губы.       — Я просто не знаю, как правильно, Вик. Мы же, ну…       — Я читала об этом в книжке. Андрей давал мне почитать, и там написано, что люди могут любить тех, кто с ними одного пола.       Анька засмеялась.       — Тоже мне, открытие.       — Да я не про то, — улыбнулась Вика. — Я имею в виду, что мне не нравится мысль делить какие-то роли или превращаться в мужчину. Может, нам стоит просто пожить вот так и посмотреть, что будет?       Анька замялась, отвернулась. Похоже, собиралась с силами, чтобы что-то сказать. Вика не торопила: ей нравилось лежать рядом и чувствовать сквозь ткань ночной рубашки горячее Анькино бедро.       — В той книжке… Было что-то… Ну, про… Ну, ты знаешь.       Некстати всплыло в памяти Галкино «трахаться», щеки залило огнем, стало стыдно и как-то неловко.       — Это называется «секс», Ань, — выпалила Вика, рассердившись сама на себя. — Там… Я видела журнал, где написано, как что делать. Но если честно, мне не слишком понравилось.       Она вспомнила «возьмите сосок партнерши в рот и обведите его языком». Странное дело: сейчас это вызывало скорее интерес, чем отвращение.       — Ты же врач, — вспомнила вдруг она. — Ты сама должна знать про секс.       Анька хмыкнула, поворочалась, перевернулась набок. Теперь они лежали лицом к лицу, очень близко, но не касаясь друг друга.       — Можно я тебя поцелую? — затаив дыхание, шепотом спросила Вика.       — Да. Думаю, да.       Она закрыла глаза и качнулась вперед, нащупывая губами Анькины губы. Они были теплыми и мягкими, касаться их было приятно, и тепло, исходящее от них, быстро распространилось по всему телу, до самых пяток.       Ласковая ладонь медленно легла на Викин бок и погладила легонько сквозь ткань рубашки. Тело в секунду стало очень чувствительным, как будто каждый нерв воспалился, каждый участок кожи задышал.       — В той книжке было про поцелуи, — прошептала Вика, не открывая глаз. — Что нужно засунуть язык в рот и вертеть им там.       — Хочешь попробовать? — едва слышно спросила Анька.       — Не знаю.       Хотела ли она? Когда Галка трогала ее языком, это было скорее странно, чем приятно. Но, возможно, с Анькой будет иначе? А если нет?       Облизнув губы, Вика снова поцеловала, а потом высунула язык и коснулась им Анькиных губ. Наклонила голову, забралась языком дальше, и вдруг ощутила им другой — влажный, твердый, с островатым кончиком.       В груди стало горячо, сердце забилось в быстром ритме, закружилась голова. Губы начали двигаться быстрее, язык уже смело ласкал другой, то проникая в рот, то выходя оттуда.       У Вики сам собой вырвался тихий стон, и она с силой прижала к себе Аньку, обняв руками ее горячее тело. Не думая, подняла руку и положила ее на грудь. Мягко, тепло, очень… округло и пышно. Пальцы сами собой стали гладить, стараясь касаться как можно нежнее.       — Что ты чувствуешь? — задыхаясь, спросила Вика, чуть отстранившись. Анька глянула на нее потемневшим взглядом, глаза затуманились, лицо выглядело растерянным.       — Мне хорошо. А тебе?       Вместо ответа, Вика снова поцеловала ее, прижимаясь, всем телом ощущая Анькины изгибы. Ночнушка задралась, обнажая бедро, и Вика, ошалев от собственной смелости, погладила его, поражаясь, как приятно оказалось касаться нежной кожи.       На этот раз отодвинулась Анька. Ее губы коснулись Викиного носа, щеки, а потом она спросила смущенно:       — Ты хочешь… Ну, ты знаешь. Я могу тебе рассказать, как это делают парни, и…       Вика покачала головой. Она помнила рассказанное Галкой «пальцами и языком», и прямо сейчас ей совсем не казалось это стыдным или глупым, но что-то внутри протестовало против того, чтобы двигаться настолько быстро.       — Я боюсь, что у меня разорвется сердце, — призналась она, одергивая на Аньке рубашку и кладя руки на пояс. — Мы же можем не спешить, правда?       Анька улыбнулась, на ее лице явно читалось облегчение.       — Да, — сказала она. — Думаю, мы можем. ***       Неловкости не было. Возможно, потому, что не слишком-то изменилась их жизнь после признания и проведенной вместе почти целомудренной ночи.       Как и раньше, каждая уходила утром на свою работу, как и раньше Вика ждала Аньку после суточных дежурств, варила супы, жарила картошку, стирала и развешивала белье. Как и раньше, в выходные они шли гулять в парк или ходили в кино, как и раньше раз в месяц навещали могилу Викиного деда.       Телефон, оставленный Андреем, так и остался заложенным между листков отрывного календаря вместе с тем, который оставила Галка. По молчаливой договоренности, ни Вика, ни Аня не хотели больше ничего выяснять: каждую захватило новое в своей вседозволенности чувство, и они купались в этом чувстве, заполняя им каждую свободную секунду.       Спали теперь только вместе: перетащили из Аниной комнаты одежду и книги, и одна комната стала гостиной, а вторая превратилась в спальню.       С каждой проведенной вместе ночью поцелуи становились все смелее, а ласки — все бесстыднее. Но всякий раз что-то останавливало, не давало перейти черту. Аня считала, что Вика боится — все-таки для нее это было первый раз, Вика же думала, что Аню устраивает так, как есть, и не хотела торопиться.       В июле взяли отпуск и все-таки осуществили мечту: отправились в Ленинград. Сняли комнату у бабки, чем-то напоминающей Ирину Никаноровну, с утра до поздней ночи гуляли, разглядывая старинные дома и длинные, уходящие к Неве улицы. А вернувшись в квартиру, запирали комнату на задвижку, ложились в постель и долго-долго лежали, обмениваясь поцелуями и стараясь не шуметь.       За два дня до возвращения в Москву Вика предложила съездить в гости к Валюшке.       — Зачем? — удивилась Аня. — Мы же решили, что больше не будем искать.       — Я хочу спросить у нее, что там за история с пленом, — объяснила Вика, и Аня не стала с ней спорить.       Валюшка приняла их радушно и ласково. Накрыла на стол, притащила с кухни большой чайник чая с травами. Перекатываясь, как колобок, суетилась, доставая из буфета конфеты и плюшки.       — Ох, девчата, — вздохнула она, услышав вопрос про плен. — Не люблю я про это вспоминать, ну да ладно…       История, которую она рассказала, показалась Вике и Ане совершенно фантастической. Оказалось, что когда Рита рванулась в одну сторону, а Валюшка в другую, наши войска начали наступление, в небе появились штурмовики, а по степи ударила залпами артиллерия.       Валюшку оглушило взрывной волной, отбросило в сторону — это ее и спасло, потому что, очнувшись, она увидела останки своих конвоиров, пробитые насквозь пулями штурмовиков.       Контуженная, с простреленным и исходящим кровью боком, она несколько часов пролежала там, вглядываясь в холодное небо.       — Меня подобрали бойцы, идущие в атаку. Отправили в санбат, потом в тыл. Полгода провела в госпитале, но зрение из-за контузии так толком и не восстановилось, поэтому на фронт больше не попала.       Аня глянула на Вику: та слушала, широко раскрыв глаза.       — Как вы узнали про Маргариту? — спросила она.       — Уже после войны меня отыскал Лев Константинович Васюков, он и рассказал, — вздохнула Валюшка. — Я же из госпиталя в свою часть два письма отправила, да не дошли, видать, письма. Лев Константинович сказал, что Рита до самого конца корила себя, что без меня тогда убежала. Была уверена, что там я и осталась, в степях под Сталинградом.       Круг замкнулся. Стало ясно, что дальше узнавать нечего и незачем. Вика украдкой вытерла глаза, Аня посмотрела на часы.       — Вот так вот, девчата, судьба боевая… — улыбнулась Валюшка. — Ой, я же вам в прошлый раз не все фотографии показала. Хотите?       Аня не хотела, но Вика так умоляюще посмотрела на нее, что пришлось кивнуть. И еще несколько часов провели они в этой старой коммунальной квартире на Петроградской стороне, разглядывая старые военные и послевоенные снимки. ***       — Вика, открой! Не слышишь что ли, в дверь звонят!       — У меня руки в муке!       Аня чертыхнулась, отложила ручку, которой заполняла взятые с работы домой карты больных, и пошла открывать. В Москву давно пришла осень, но отопления все еще не дали, поэтому приходилось кутаться в махровые халаты и натягивать на ноги шерстяные носки.       Сдвинув ногой в сторону наваленную в прихожей осеннюю обувь, Аня распахнула дверь.       — Здравствуй, радость моя.       От сильного удара в грудь она отлетела назад, свалилась на спину, ударилась, да так сильно, что дыхание перехватило. Вадик по-хозяйски вошел в квартиру и аккуратно прикрыл за собой дверь.       — Вика! — прохрипела Аня, пытаясь подняться.       Из кухни доносились звуки музыки: Вика месила тесто, включив радиоприемник, и не слышала, что происходит в остальной части квартиры.       — Что, дорогая, не дождалась мужа, а?       Вадик с силой ударил ее ногой в живот, и Аня скрутилась в комок, пытаясь прикрыться руками. Он наклонился, за шиворот поставил ее на ноги и отшвырнул в сторону комнаты.       — Ну давай, показывай, как без мужа жила, как с зоны его ждала.       В Аниной голове билась одна мысль: «Вика». Предупредить, защитить, уберечь.       — Вадик, не надо, — с трудом проговорила она. — Тебя снова посадят.       Он засмеялся, вталкивая ее в комнату и оглядываясь по сторонам.       — А ничего так живут врачи в Советском Союзе, а, дорогая? Все лучше, чем на зоне баланду хлебать и табуретки делать.       Дождавшись, пока он отвернется, чтобы рассмотреть выставленные на серванте фотографии, Аня схватила торшер и с силой ударила его по спине. Вадик взвизгнул, обернулся, показал зубы.       — Осмелела, девочка? Ну ничего, я тебе быстро мозги вправлю.       Тяжелый удар снова сбил Аню с ног, правая часть лица взорвалась болью, во рту появился привкус крови.       — Вадик, не надо! Пожалуйста!       В коридоре послышался грохот, и в комнату влетела Вика. Уплывающим сознанием Аня успела увидеть, как она заносит над головой деревянную скалку для раскатывания теста, успела услышать ее вопль, похожий на рев яростного животного, а потом не видела уже ничего. ***       Анька потеряла сознание, ее лицо было покрыто кровью, а тело выгнулось под странным углом. Вика набросилась на Вадика, крича во все горло и изо всех сил опуская скалку ему на голову. Она понимала, что этим ничего не добьется, но надеялась — вдруг соседи услышат и вызовут милицию и скорую помощь.       Вадик взревел, схватил ее за руку и заломил на спину. Скалка с отвратительным стуком упала на пол.       — Здравствуй, подстилка, — почти ласково прошептал он. Викина рука взорвалась дикой болью. — Давно я хотел с тобой повидаться, спасибо сказать за то, что на зону отправила.       Он с силой ударил Вику по пояснице и она отлетела вперед, ударившись головой о стену. Сползла, ощупывая языком осколки зубов во рту, обернулась в ярости и снова бросилась на него с кулаками.       — Помогите! — кричала она, молотя его по лицу. — Убивают, помогите!       Вадик оскалился, перехватил ее руки и, с легкостью приподняв, вынес сопротивляющуюся Вику из комнаты. Швырнул в соседнюю комнату, ударил ногой по пояснице.       — Вот оно как, значит, — пробормотал, осматриваясь, пока Вика кашляла, лежа на полу и пыталась снова встать на ноги. — Я-то думал, моя себе нового мужика нашла, а оно вон как, оказывается.       Вика поняла, что он увидел и догадался. Увидел их совместные фотографии, увидел одежду, вперемешку валяющуюся на тумбочке в ожидании глажки, увидел общие книги на полках. А еще — аккуратно заправленную Аниным пледом Викину тахту.       — И кто же из вас мужик, а кто баба? — спросил Вадик, медленно делая шаг в Викину сторону и кривя губы от омерзения. — На женской зоне таких, как вы, знаешь как зовут?       Вика взревела и, бросившись вперед, схватила его за ноги. Вцепилась зубами прямо сквозь штаны, ощутила на губах теперь уже чужую кровь, и сцепила челюсть еще сильнее.       «Только бы она была жива. Только бы он ее не убил»       В дверь уже звонили, и Вика поняла, что помощь близко. Она отпустила Вадикову ногу и закричала изо всех сил:       — Помогите!       Новый удар отшвырнул ее в сторону, но в квартиру уже вбегали люди: было слышно топот в коридоре, потом — ругательства, звуки борьбы.       Вика кое-как, держась за ножки стола, встала на колени. К ней бросился молоденький милиционер, с тревогой заглянул в лицо.       — Гражданочка, вы как? Врач нужен?       — Анька, — прохрипела Вика, хватаясь за милиционера и пытаясь встать на ноги. — Анька в той комнате. Скорую.       Когда она с помощью милиционера добралась до коридора, Вадика уже уводили. Он кричал и сыпал ругательствами, но Вике было плевать. Шатаясь от слабости и еле передвигая ногами, она вошла в комнату и увидела, что над безжизненным Анькиным телом склонился врач.       — Анька…       — Носилки сюда, — врач сделал укол и принялся фиксировать в деревянную коробку Анькину шею. — Срочно везем в Склиф.       Двое санитаров внесли носилки, на них аккуратно уложили Аньку, пристегнули ремнями. Тем временем врач попытался осмотреть Вику.       — Так, челюсть цела, выбито два зуба, множественные гематомы в области торса…       — Я поеду с ней, — перебила Вика, отталкивая врача здоровой рукой — вторая висела вдоль туловища как плеть.       Врач оглянулся на санитаров: те ухватились за носилки, готовились тащить.       — А вы ей кто? — спросил быстро.       Вика моргнула.       — Подруга.       — Раз подруга, собирайте ее документы, а заодно и свои, и своим ходом — в институт Склифосовского. Там в приемном покое увидимся.       Санитары быстро вышли из квартиры, Вика рванулась за ними, но милиционер схватил ее за плечо. Она закричала от боли.       — Гражданочка, куда вы? Надо же показания записать, протокол оформить. К подруге вас все равно сразу не пустят, так что спешить некуда.       Сквозь туман, застилающий глаза, Вика кое-как доковыляла до кухни и села на табуретку.       — Позвоните Андрею, — прошептала она. — Пожалуйста… Позвоните Андрею.       И, потеряв сознание, рухнула на пол. ***       Очнувшись, Вика заскрипела зубами от боли. Она лежала на диване в Анькиной комнате, рядом разводил в ампуле какое-то лекарство врач. Чуть поодаль сидел бледный до синевы Андрей.       — Анька, — ей показалось, что она кричит, но на деле голос едва можно было различить. — Что с Анькой?       Андрей вскрикнул и подскочил ближе.       — Молодой человек, сядьте, — недовольно сказал врач. — Не мешайте.       Он поставил Вике укол, от которого в ее глазах вскоре немного прояснилось. Ушел туман, но все осталось каким-то нечетким, расплывчатым. Как во сне, она слышала обрывистые слова врача:       — …гематомы. Возможны повреждения… Сустав я вправил, но… Если температура поднимется, вызывайте скорую.       Вика попыталась подняться и не смогла. Андрей, проводив врача, вернулся и придвинул к дивану стул.       — Анька…       — Вик, я звонил, но они дают справки только родственникам. Сказали только, что состояние тяжелое.       Волна облегчения пронеслась по телу ласковым теплом. Она жива. По крайней мере, она жива.       — Надо ехать, — прошептала Вика. — К Аньке.       Андрей покачал головой.       — Тебе сейчас надо отдохнуть, а завтра тебе станет лучше и мы поедем, ладно? Ты спи, я посижу здесь с тобой. Не бойся: я никуда не уйду.       Сил на сопротивление не было, и Вика не стала сопротивляться. Проснувшись следующим утром, она обнаружила Андрея задремавшим на неудобном стуле. Тело отчаянно болело: особенно плечо и живот, но Вика кое-как смогла сесть. Андрей проснулся, потер усталые глаза.       — Как себя чувствуешь? Хочешь, чаю согрею?       Вика покачала головой. Она хотела только одного: поскорее оказаться рядом с Анькой.       — Помоги мне встать, — попросила вполголоса. — Мне надо ехать в больницу.       На этот раз Андрей не стал спорить: помог подняться, принес наугад вытащенные из шкафа штаны и блузку, отвернулся, пока Вика кое-как переодевалась.       Путь до института Склифосовского занял у них больше часа: на стоянке такси была очередь, а попытки поймать частника ничего не дали. По дороге Вика молчала, сидя рядом с Андреем на заднем сиденье — она думала о том, что произошло, о том, что теперь будет с ними, а еще о том, что если бы она была умнее, то давно бы сообразила, что Вадик так просто не простит развода и точно явится выяснять отношения.       В приемном покое их встретила сердитая медсестра в белой шапочке и с ярко накрашенными губами.       — А вы ей кто будете? — с подозрением спросила она, оглядывая Вику с ног до головы и останавливаясь взглядом на разбитой губе.       — Мы… Друзья.       — Справки даем только родственникам.       Вика беспомощно всплеснула руками, но Андрей решительно отодвинул ее в сторону.       — Я ее жених, — выпалил он. — Мы должны расписаться через две недели.       Подозрения в голосе прибавилось:       — Жених? Ну-ну… А документы у тебя есть, жених?       Он молча достал паспорт и сунул в маленькое окошко, отделяющее их от приемного покоя. Женщина перелистнула, глянула прописку.       — Ладно, — сказала, возвращая документ. — Как фамилия-то, говоришь? Сейчас посмотрю.       Она ушла, закрыв окошко, а Вика вдруг осознала, что больше не может стоять. Все тело болело просто невыносимо, к горлу подступила тошнота, и только сильные руки Андрея не дали ей упасть.       Время тянулось невыносимо долго. Какие-то люди подходили в окошку, стучали, но женщина не возвращалась.       — Что ж такое, товарищи? — возмущался массивного вида дядька в пиджаке и галстуке. — Куда она делась? Чай что ли пить пошла?       Наконец окошко приоткрылось, Андрей прислонил Вику к облезлой стене и нагнулся, заглядывая.       — Подожди, — донеслось из-за окошка. — Туда иди, дверь открою.       В ушах зазвенело, в груди резкими толчками нарастала паника. В приоткрытую дверь высунулась медсестра, сунула Андрею белый затасканный халат.       — Гражданочка, сколько ждать-то? — протиснулся пиджачный дядька. — Уже полчаса как стоим!       — Да погодите вы, товарищ. Пропустите молодого человека, невеста у него умирает. Может, успеет еще проститься.       Вика сделала шаг, другой. В глазах потемнело, мысли никак не могли собраться в единую нить.       — Анька, — выдохнула она, хватаясь за Андрея. — Пустите… Анька…       Сквозь шум в ушах до нее доносились обрывки слов:       —…Пожалуйста… лучшая подруга… поймите же… с кем можно поговорить?       — Анька! — крик вырвался между искусанных губ. — Анька!       Кто-то схватил ее за плечи и потащил, она отбивалась, лягалась ногами, но невидимый противник был сильнее.       — Сказано: нельзя! А ты, жених, прощаться-то пойдешь? Давай быстрее, потом на подружку свою налюбуешься.       Андрей не знал, что делать: с его руки свисал наполовину одетый халат, из-за двери делала знаки медсестра, а он все стоял и крутил головой: то смотрел на милиционера, утаскивающего Вику, то на пиджачного дядьку, вытирающего лысину.       — Да сколько ждать-то? Идешь или нет?       Вику выволокли на улицу. Дверь в приемный покой захлопнулась со страшным жестяным звуком.