Сегодня и вечно

      В октябре Маша позвонила Таньке на работу, чтобы сообщить радостную новость: в Москву возвращался ее старший брат Артем, который последние несколько лет жил и работал в Англии.       — Мама с папой устраивают праздничный ужин, — торопясь, возбужденно говорила Маша. — Артемка приедет с женой, и я хочу, чтобы ты тоже пришла.       Таньке эта идея не слишком понравилась.       — Маш, ну что я буду там делать? Вы давно не виделись, захотите пообщаться, а я там зачем?       Но Маша настаивала.       — Ты моя девушка, все давно об этом знают, и я хочу, чтобы на семейных праздниках ты была рядом со мной.       Выхода не было, и скрепя сердце Танька в один из осенних вечеров нарядилась в новое платье, купила по пути цветы и приехала к Маше домой. Дверь ей открыл дядя Женя: принял букет, улыбнулся, предложил зайти. Из комнаты доносились радостные голоса, а через секунду оттуда выскочила раскрасневшаяся счастливая Маша.       — Привет, — она поцеловала Таньку в щеку, обожгла запахом новых духов. — Я рада, что ты пришла.       Нарядная, накрашенная, она выглядела настоящей принцессой в своем синем платье и с изящной прической светлых волос. Танька вздохнула про себя, но выдавила улыбку и вместе с Машей вошла в комнату.       Когда она видела Артема последний раз? Кажется, пять или шесть лет назад, и тогда он был пухловатого вида мужичком с ранними залысинами и смешно торчащими усами. Годы, проведенные заграницей, изменили его: он похудел, подтянулся, стал наголо брить голову и избавился от дурацких усиков.       Обнялись, Артем представил свою жену, которую называл забавным именем Мэйси. Говорил он с ощутимым акцентом, немного бравируя неправильным произношением.       — Мария часто о тебе говорит. Думаю, моя сестра в хороших руках, верно?       Таня пожала плечами. Ей не нравилась эта показушность в повадках Артема, не нравилась его молчаливая жена, не нравилось и то, как суетилась тетя Катя, бегая туда-сюда из кухни в комнату с тарелками, салатниками и мисками.       Когда сели за стол, дядя Женя открыл бутылку шампанского, разлил всем по чуть-чуть. Артем отвел его руку в сторону:       — Я предпочитаю коньяк.       Какое-то время все суетились, искали новую бутылку, потом искали коньячный бокал, потом выяснилось, что нужен лимон… Танька молча наблюдала за всей это вакханалией, не понимая, что вообще делает в этой странной компании.       Дядя Женя встал на ноги с бокалом в руке и произнес тост:       — Сынок, я рад, что ты приехал, рад наконец лично познакомиться с твоей очаровательной женой, и хочу выпить за то, чтобы мы виделись хоть немного, но все же почаще.       Зазвенели бокалы, Танька сделала глоток шампанского, подвинула к себе тарелку. Тетя Катя ухаживала за гостями: передавала салатники, заботливо предлагала Мэйси взять еще одну порцию рыбы, кивала дяде Жене, чтобы подлил ей шампанского. На Таньку она не смотрела.       — Расслабься, — горячий шепот обжег ухо. — У тебя скоро пар из ноздрей пойдет.       Танька выдавила улыбку и подавила усиливающееся раздражение. Это Машина семья, и нужно быть вежливой и милой, даже ценой невероятных усилий.       — Когда вы поженились? — спросила она у Артема, с отвращением глядящего на очередной салат тети Кати.       — О, это была прекрасная… Как по-русски? История, да. Мы планировали свадьбу на весну, но вышло так, что я должен был уехать в… командировку? Да, командировку. И нам пришлось просить консульство о переносе даты, а они неожиданно пошли нам навстречу.       На Танькин взгляд, ничего прекрасного в этой истории не было, да и на вопрос Артем так и не ответил. Она посмотрела на Мэйси: похоже, та тоже чувствовала себя не слишком уютно в компании новых родственников.       — Артемка, расскажи, какие у вас планы, — попросила тетя Катя. — Вы собираетесь остаться в Лондоне?       — Если так, вам нужно покупать свое жилье, — кивнул дядя Женя.       Артем замотал головой.       — Что вы, это слишком дорого. Мы арендуем милую квартирку в пригороде, и несмотря на… — он поискал слово, — высокую стоимость аренды, это все равно выгоднее, чем покупать собственную недвижимость.       Тетя Катя с дядей Женей переглянулись.       — Мы могли бы вам помочь, — неуверенно сказал он. — У нас с матерью есть кое-какие средства, оставшиеся от продажи бабушкиной квартиры.       Танька вздрогнула и посмотрела на Машу. Та внимательно слушала, опершись подбородком на ладонь, и никак не демонстрировала беспокойства. А беспокоиться было о чем: месяц назад, когда они стали подумывать о том, чтобы купить в ипотеку квартиру в Подмосковье, мама и папа всячески поддержали их желание, но помощи не предлагали.       — Артемушка, спроси у Мэйси, нравится ли ей рыба? Она слишком худая, ей нужно больше есть.       Артем с видимым удовольствием заговорил по-английски, Мэйси заверила его, что все в порядке.       — Все нормально, мам. Кстати, я хотел поговорить о военных наградах деда. Если вы с папой не возражаете, я бы хотел увезти их с собой.       Танька нащупала под столом Машину руку и крепко сжала. Но та и на сей раз не отреагировала.       — Думаю, это неплохая идея, — сказал дядя Женя. — Награды должны храниться в семье, и когда у вас будут дети, вы передадите их им. Маш, они же в твоей комнате? Принесешь?       Маша улыбнулась, и по этой улыбке стало ясно, что все ее спокойствие было лишь видимостью. Она злилась, и злилась очень сильно.       — Ты даже не спрашиваешь, не против ли я? — преувеличенно вежливо уточнила она. — Я тоже внучка деда, разве нет? И у меня тоже могут быть дети.       Дядя Женя поднял брови, посмотрел на Машу, перевел взгляд на Таньку, и снова на Машу.       — Да, я помню вашу странную идею о том, чтобы заняться искусственным оплодотворением. Но сложится это или нет — еще большой вопрос, верно?       — У Артема тоже пока еще нет детей, — вмешалась Танька. — Ситуация совершенно одинаковая.       Дядя Женя не обратил на ее снова никакого внимания, зато тетя Катя услышала, громыхнула подносом с отварным картофелем, предложила снова разлить шампанского.       — Пап, это нечестно, — сказала Маша. — Артем ничем не лучше меня, и ты не имеешь права принимать такие решения.       — Артем мужчина, как и я. И я имею полное право решать, кому из детей достанутся награды моего отца.       Танька прикусила губу. Ей было что сказать, но, памятуя историю с камин-аутом в кругу друзей, она старательно молчала, боясь сделать хуже. Маша держала под столом ее руку, и этого было достаточно, чтобы знать: они на одной стороне. Все еще на одной.       — Мария, принеси награды, — напомнил дядя Женя.       — Нет.       Артем залпом допил свой коньяк и закусил долькой лимона.       — Машка, ты ведешь себя как дура, — сказал он без всякого акцента. — Медали и ордена должны передаваться по мужской линии, это же очевидно.       — Ни черта это не очевидно! Просто папа с мамой решили, что я отрезанный ломоть, и потому так поступают!       — Мария!       — Что, пап? — Маша сердито посмотрела на отца. — Ты посмотри, как вы себя ведете сегодня весь вечер. Тане двух слов не сказали, зато Мэйси обхаживаете. Что это за демонстрация? Что вы хотите мне показать?       Она отпустила Танькину руку и выбралась из-за стола. Демонстративно достала из сумки пачку сигарет, продемонстрировала всем присутствующим и кивнула:       — Тань, идем покурим.       — Мария, ты еще и куришь? — схватилась за сердце тетя Катя.       Маша нахмурилась, открыто схватила Таньку за руку и сплела пальцы.       — «Еще и», мам? Еще и к чему? Начала говорить — договаривай!       — Марья, не смей так говорить с матерью! — рявкнул дядя Женя.       — Маш, ты правда перегибаешь, — согласился Артем.       Скандал прервала Мэйси: она вдруг оказалась рядом с Танькой и Машей, улыбнулась им тепло, и сказала по-английски:       — Я тоже не откажусь покурить, если вы не возражаете.       Под ошарашенными взглядами родственников, все трое отыскали в прихожей обувь, накинули на плечи куртки и вышли в подъезд. Маша и Мэйси закурили, Танька молча стояла рядом и смотрела, как трясутся мелкой дрожью Машины пальцы, как наливаются слезами обиды глаза.       — Что произошло? — спросила Мэйси на чистом английском. — Я не умею разбирать русские слова, но интонации понимаю прекрасно.       Танька вздохнула, вспоминая правила употребления английских глаголов.       — Артем хочет забрать себе награды их дедушки, — тщательно выговаривая слова, произнесла она. — А Маша возражает.       Мэйси глянула на Машу, та кивнула.       — Но разве вы не должны решать этот вопрос вместе? Я хочу сказать, вы одна семья и то, в чьем доме будут храниться награды, должно быть общим решением.       Маша отвернулась, с силой затягиваясь, Танька пожала плечами.       Мэйси, кажется, поняла: похлопала Машу по плечу сочувствующим жестом, пальцем вытерла с ее щеки кусочек прилипшего пепла. Дверь в квартиру распахнулась, оттуда выглянул Артем.       — Девочки, вы идете назад? Мама спрашивает, накрывать ли горячее.       — Скоро придем, — за всех ответила Танька.       Маша докурила сигарету и тут же прикурила следующую, но Танька отобрала, затушила, посмотрела строго.       — Давно ли вы вместе? — спросила Мэйси.       Не было ясно, что конкретно она имеет в виду, и Танька на всякий случай ответила нейтрально:       — Мы дружим с детского возраста.       Мэйси улыбнулась, замотала головой.       — Нет-нет, я имею в виду, давно ли вы в отношениях?       Было неясно, Артем рассказал ей или сама догадалась, но уже за то, как легко и свободно был задан этот вопрос, как будто Мэйси спрашивала о чем-то обыденном и простом, Танька была готова ее расцеловать.       — Четыре с половиной года, — ответила она, чуть споткнувшись на слове «половина». — Верно, Маш? Я не путаю?       Ответа она так и не дождалась. С пугающей решимостью на хмуром лице Маша первой вернулась в квартиру и не разуваясь прошла в комнату. Танька поспешила за ней, следом шла улыбающаяся Мэйси.       В комнате они обнаружили идиллическую картину: Артем сидел на диване, рядом устроилась его мама, она рассматривала в телефоне какие-то фотографии. Дядя Женя стоял сзади, положив руки им на плечи и опустив голову вниз.       Во всей этой позе Танька с легкостью прочитала: «Мы семья, мы вместе, мы команда». И, похоже, Маша увидела то же самое.       — Машенька, — тетя Катя подняла взгляд от телефона. — Мэйси! Садитесь, девочки, сейчас горячее принесу.       Все было предельно открыто и ясно. На Машиных глазах выступили слезы, а Танька едва удержалась от того, чтобы схватить стул и с грохотом опрокинуть его на пол.       — Мы пойдем, — громко сказала она, обняв Машу за плечи и притянув к себе. — Спасибо, было очень вкусно.       Маша не сопротивлялась, и Таньке удалось под аккомпанемент «Куда же вы? А как же горячее?» вывести ее в коридор, набросить на плечи пальто и натянуть на голову шапку. Вспомнив, она прямо в обуви прошла по коридору в Машину комнату, ухватила стоящую на полке подушку с медалями, сунула ее под куртку и вышла обратно.       В прихожей Машу обступили тетя Катя и дядя Женя: они что-то говорили ей, Маша молча слушала, глядя исподлобья.       — …не так быстро. Это просто невежливо! Марья, немедленно разденься и вернись за стол. Нельзя так относиться к своей семье, к своему брату.       Увидев Таньку, дядя Женя вытер ладонью вспотевший лоб.       — Танюха, хоть ты ей скажи, пусть останется!       Поймав затравленный Машин взгляд, Танька молча схватила ее за руку и, отодвинув плечом дядю Женю, вышла из квартиры. Вслед ей неслись какие-то слова, но она больше не слушала.       На улице стало легче: в легкие ударил поток холодного воздуха, отчего почти сразу перестало шуметь в ушах. Танька на всякий случай отвела Машу подальше, в соседний двор, и уже там усадила на лавочку.       — За что они так со мной? — сквозь слезы прошептала Маша. — А, Тань?       — Ни за что, — Танька быстро водила пальцем по экрану телефона, заказывая такси. — Они просто так видят свой родительский долг.       — Долг? Они же… Они же…       — Я знаю, — телефон пиликнул пришедшим сообщением «такси назначено», и Танька смогла обнять Машу и поцеловать ее холодный лоб. — Знаю, Маш. Тебе не обязательно проговаривать это вслух, потому что все ясно и так. Дай им время, хорошо? И им, и себе. Помнишь, что ты сказала, когда мама выгнала меня из дома? Ты сказала, что как раньше уже не будет, но будет как-то по-другому. Сейчас я могу сказать тебе то же самое.       В машине Маша согрелась, перестала всхлипывать, притихла в обнимающих ее Танькиных руках. Играла тихая музыка, в салоне пахло кожей и елочным освежителем, и жизнь уже не казалась такой уж пропащей и трудной.       Когда такси остановилось у Танькиного подъезда и они, расплатившись, выбрались наружу, Маша протестующе подняла руки.       — Ты что? Я не пойду к тебе!       Она была такой напуганной и такой слабой, что у Таньки лопнуло терпение. Не говоря ни слова, она ухватила Машу за руку и затащила за собой — сначала в подъезд, потом в лифт. На площадке Маша снова попыталась сбежать, но Танька не дала: прижала к себе одной рукой, другой нажимая на звонок.       — Танька, не надо, пожалуйста…       Дверь открылась быстро, мама при виде них вытаращила глаза. Танька сглотнула подступающий к горлу комок и быстро сказала:       — Мам, Машкины родители повели себя как полные засранцы, и теперь ей некуда идти. Я все понимаю и не прошу ни о чем, но…       Мама остановила ее жестом руки, вгляделась пристально в прячущую на ее плече лицо Машу, и сказала:       — Господи, ну что ж вы у меня неудалые какие-то, а? Заходите, раздевайтесь, я только-только суп с плиты сняла. Машенька, давай пальто, испачкалась-то как, небось и не отстираешь теперь. Тань, принеси Маше ее футболку и брюки, они в твоей комнате на средней полке в шкафу.       Танька не верила своим ушам, Маша, похоже, тоже.       — Тетя Тома…       — Тань, ну что ты стоишь как каменная? Неси футболку и брюки, а пальто завтра в химчистку снесем — может, отойдет еще.       Она захлопотала, доставая для Маши тапочки, сама стянула с нее пальто и за плечи подтолкнула в сторону ванной.       — Иди умойся, Машуль, все лицо вон красное.       Дождавшись, пока Маша скроется за дверью, Танька шагнула к маме и поцеловала ее морщинистую щеку.       — Мам…       — Все знаю, не говори ничего, — вздохнула мама. — Иди футболку и брюки принеси, сколько раз говорить? И не бойся, какая б я ни была и как бы ни ругалась, из дома вас не выгоню. Живите сколько хотите. ***       Поздно ночью Маша лежала без сна и смотрела в потолок. Сколько раз она оставалась ночевать в этой квартире? Сколько раз тетя Тома стелила им с Танькой одну постель и ласково целовала на ночь? Но сегодня все было по-другому. Сегодня — впервые в жизни — они ночевали вместе законно, с полным на то правом.       За ужином разговаривали в основном Танька и тетя Тома: Маша молча ковыряла ложкой в тарелке, мысли ее были далеко отсюда, а лежащий в сумке телефон то и дело вибрировал — то звонками, то сообщениями.       — Напиши им, — велела Танька, когда допили чай и тетя Тома ушла доставать постельное белье. — А то в полицию пойдут, всех на уши поднимут, оно тебе надо?       Маша послушно написала: «Ночую у Тани, разговаривать не хочу», отправила сообщение и выключила телефон.       — Идите ложитесь, девчонки, — сказала тетя Тома, вернувшись на кухню. — Я посуду помою и тоже лягу.       Войдя в Танькину комнату и увидев расстеленную кровать, Маша едва сумела сдержать слезы. И Танька, похоже, поняла: обняла, поцеловала в макушку, зашептала что-то успокаивающее.       Она заснула быстро, а Маша все никак не могла: снова и снова прокручивала в голове случившееся, искала ответы, задавала вопросы, придумывала фразы, которые стоило сказать и которые — знала — произнести вслух никогда бы не осмелилась.        «У геев и без того такая трудная жизнь, — думала она. — Мы должны быть втрое осторожнее, чем натуралы, и скрываться, и прятаться. Мы никогда не сможем пожениться, у нас не будет общих детей, да и сам процесс осознания — врагу не пожелаешь. Как они могут этого не понимать? Мама и папа, самые близкие люди. Неужели им меня ни капли не жалко?»       Она вспомнила историю, рассказанную Максом в прошлом году: мальчишка из соседнего подъезда выпрыгнул из окна, не в силах справиться с насмешками и травлей сверстников. Позже выяснилось, что он был геем.       «Разве обязательно доводить до такого? Я понимаю, что им тоже непросто, у них были надежды, мечты, планы… Но это же я и моя жизнь! Почему они просто не могут понять, что я родилась такой и другой быть не могу?»       Сколько всего им с Танькой пришлось пройти на пути друг к другу… Начало их отношений не было легким: долгое время Маша убеждала себя, что это просто дружба, хорошая дружба, и больше ничего, но с каждым проведенным вместе днем сомнений становилось все больше, и от этого было все страшнее.       Точку поставили письма: читая их, Маша все яснее и яснее осознавала, что чувства, которые она испытывает, далеки от дружеских, и желания, которые стали приходить в ее голову, тоже совсем, ни капли не дружеские.       Их первый секс Маша вспоминала со смесью истерического веселья и отчаяния. Конечно, прежде чем начать, они вдоволь налазились по интернету, изучая картинки, видео, даже инструкции. Но стоило начать, как стало жутко неловко, было непонятно, куда девать руки, как правильно целовать, как переходить к основному…       Обе быстро выдохлись, изобразили удовольствие и отвернулись в разные стороны, притворяясь спящими. Маша тогда даже подумала, что из этого ничего не выйдет: настолько глупым и нелепым был этот секс, не принесший ни грамма удовольствия.       Потом, со временем, все наладилось, и они привыкли друг к другу, научились самостоятельно отыскивать способы и места для ласк, хихикали, вспоминая прочитанное в процессе подготовки — как оказалось, девяносто процентов из этого было абсолютной глупостью. Но ту ночь, когда все произошло впервые, запомнили навсегда. Как грань, за которой закончилась старая жизнь и началась другая, новая.       А сколько пришлось пережить, скрывая отношения от друзей и родителей? Переименовывая Танькино имя в телефоне, меняя его на «Тарас», Маша испытывала такой стыд, что готова была из окна кинуться. А подозрительные «Маш, когда себе парня уже заведешь?», «Почему с Мишей не пошла на свидание, ты ему нравишься, он говорил?», «Давай тебя с Тохой познакомлю, отличный парень!» — всякий раз, слыша это, Маша краснела, а Танька, если была рядом, наливалась злостью и яростью.       Им еще повезло, конечно — начав ходить в центр защиты ЛГБТ, они узнали, как часто геев бьют на улицах, убивают, доводят до самоубийства. А сколько было случаев отправки людей в психушку только по признаку ориентации! Пусть в прежние года, не сейчас, но все же, все же…       И после всего этого родители смеют быть против? Как они не понимают, что ни один человек в здравом уме не выбрал бы себе такую жизнь! Как они не понимают, что будь у них возможность, они, конечно, выбрали бы другое…       — Маш, — сонно проворчала Танька, переворачиваясь набок и обнимая ее за талию. — Ты чего не спишь?       Маша улыбнулась, от хриплого «чего» ее сердце защемило нежностью и теплом, захотелось прижать Таньку к себе и долго-долго целовать ее помятое со сна лицо.       — Я тебя люблю, — сказала она просто. — Очень тебя люблю.       — И я, — Танька шмыгнула носом, устроилась на Машином плече и вскоре начала посапывать. — Спи давай… Завтра все… сделаем.       Маша закрыла глаза. На душе стало пусть немного, но все же легче. ***       В Москву пришла удивительно снежная, теплая зима, и Танька с Машей и друзьями все больше времени начали проводить на улице. То катались на коньках на ВДНХ, то лепили снежные крепости в Парке Горького, а то и вовсе уезжали в Яхрому кататься на лыжах и санях.       В середине декабря Анжела и Толик поженились: свадьбу отпраздновали большой компанией родственников и друзей, в ресторане Танька с Машей танцевали друг с другом, и никто не обращал на это никакого внимания.       Танькина мама за прошедшие месяцы успокоилась, перестала плакать, с удовольствием проводила время с Машей за чашкой чая и хорошим сериалом, вместе ждали Таньку с работы, вместе пекли пироги и убирались в квартире.       С родителями Маша встретилась только один раз, когда съездила за вещами. Мама плакала, папа ругался, Артем отпускал насмешливые комментарии, но Маша знала, что на улице ее ждет Танька, а в Танькином шкафу — две пустые полки, и это придавало ей сил и решимости.       Незадолго до возвращения Артема в Лондон, Маша и Танька встретились с Мэйси — она позвонила сама, долго извинялась, а после предложила выпить кофе. Это был отличный вечер: они шутили, смеялись, рассказывали друг другу истории из прошлого, и расстались почти друзьями.       Грустно бывало, конечно — как же без этого? И тоска накатывала холодными вечерами, и хотелось снова обнять маму. Даже ссорились из-за этого: прямая и бескомпромиссная Танька считала, что если скучаешь — надо позвонить и увидеться, Маша же знала, что скорее пальцы себе отгрызет, чем первой пойдет навстречу.       Все устаканилось и стало каким-то спокойно-ласковым, и забылись постепенно сомнения, и история со старыми военными письмами отошла куда-то на десятый план, и гораздо важнее стало теплое плечо рядом, чем великие страсти и безудержные чувства.       Пока незадолго до наступления Нового года не раздался звонок.       — Здравствуй, Танечка, это Виктория Павловна. Вы не могли бы с друзьями приехать завтра в центр? Я хотела бы кое-что вам показать.       Собрать всех оказалось непросто: Макс погряз в работе, Анжела с Толиком занимались ремонтом новой квартиры, а самим Таньке и Маше просто не хотелось никуда ехать. Но, как это часто бывает, в итоге они все же встретились перед неприметной дверью центра, и позвонили, и зашли внутрь.       Кроме Виктории Павловны, в этот день в центре никого не было. Она встретила их с улыбкой, с каждым поздоровалась за руку, предложила присесть на диван. Маша заметила, с каким интересом друзья разглядывают символику ЛГБТ, которой здесь было немало, и подумала, что это даже неплохо: показать им вот эту часть своей жизни.       — Итак, — сказала Виктория Павловна, когда все удобно устроились на диванах, — вчера произошло кое-что необыкновенное, и я решила, что вы должны об этом знать.       Маша затаила дыхание, сидящая рядом с ней Танька напряглась всем телом.       — Мне позвонил Андрюшка, мой старый друг и внук Лили Левиной. Не так давно умерла его мама, и он решил устроить в квартире капитальный ремонт. И когда рабочие вскрывали полы, они нашли вот это.       В ее руках было письмо. Пожелтевшее от времени, истрепанное, поцарапанное пылью.       — Что это? — шепотом спросила Танька. — От кого это?       — От Маргариты Рагонян. ***       Шесть голов склонилось над столом, шесть пар глаз разглядывали лежащее на столешнице письмо, шесть сердец бились в одном ритме предвкушения и страха.       — Читай же, — первым не выдержал Макс. — Кто-нибудь, прочтите!       Танька посмотрела на Машу, Маша — на Таньку.       — Давайте я, — предложила Виктория Павловна. Она аккуратно взяла письмо в руки и начала читать.       Здравствуй, родная.       Не знаю, как выразить все, что я пережила и передумала с того момента, как последний раз видела тебя и говорила с тобой. Вначале я злилась и ненавидела, потом упивалась болью и жалостью к себе, после — винила себя и просила прощения. А еще любила тебя, все это время, каждую минуту, каждую секунду — любила.       Я больше не хочу знать, почему ты так поступила, почему приняла такое решение. Это невероятно трудно было признать, но сейчас я готова сказать тебе главное: я верю тебе, я люблю тебя, я готова принять любое твое решение, не спрашивая о причинах.       Возможно, это странно и наивно, но когда я поняла, что все так, рана в моей душе начала заживать.       Каждый день и каждую ночь я снова и снова говорю с тобой, глажу твои руки и смотрю в твои глаза. Верю, что однажды мы сможем переступить через случившееся и идти дальше.       Верю, что увидимся. Верю, что смогу снова обнять тебя.       Верю, что ты останешься жива в этой войне.       Знай одно: неважно, на фронте ты или в тылу, неважно, оперируешь или нянчишь ребенка, неважно, где ты и что ты делаешь — всегда, каждую минуту, каждую секунду своей жизни я думаю и помню о тебе.       Маргарита.       Виктория Павловна сложила письмо и погладила его кончиками пальцев. Танька сглатывала слезы, Маша плакала, уткнувшись в ее плечо, Толик обнимал Анжелу, а Макс стоял, бледный как смерть, и хмурил брови.       — Господи, — прошептала Анжела. — Ну почему письмо было под полами? Почему Лиля так и не прочла его? Это ведь последнее, прощальное, и по тексту хорошо видно, что Маргарита отлично понимала: больше писем не будет. Почему Лиле не пришлось его прочитать?       — Это жизнь, ребята, — сказала Виктория Павловна с грустью. — Не всегда удается попрощаться с любимыми, не всегда последние слова находят своего адресата.       Танька подняла на нее злые заплаканные глаза.       — Мы должны найти ее, — сказала хрипло.       — Кого? — хором удивились Маша и Макс. — Они же погибли, обе, это совершенно очевидно.       — Мы должны найти, где она похоронена, и отнести туда это письмо. Это последнее, что мы можем для них сделать.       Толик осторожно, чтобы не видела Анжела, покрутил пальцем у виска, и Маша внутренне согласилась с ним: найти могилу человека, пропавшего без вести?       — Тань, ее скорее всего похоронили в братской, — сказал Макс. — А если даже вдруг нет, все равно — как ты себе это представляешь?       Танька дернула плечом.       — Пока не знаю. Но когда я предлагала вам пройти по следам этих писем, вы тоже говорили, что я сумасшедшая! Никто из вас не верил, что у нас получится, а что вышло в итоге?       — Это другое, — возразила Анжела. — Ты же отлично знаешь, как хоронили на фронте: в лучшем случае закапывали и втыкали в землю палку, чтобы однажды вернуться. Но много ли частей возвращались?       Маша поежилась, но поддержала ее:       — Тань, даже если каким-то чудом мы найдем, где она похоронена и отвезем туда письмо — это все равно уже ничего не изменит. Она не прочитала его, и никогда не прочтет.       Танька с силой ударила кулаком по стене, волосы ее растрепались, лицо было красным и рассерженным, очень детским.       — Да знаю я! — вырвалось у нее с всхлипом. — Я не дура, я все понимаю! Но я не могу просто так это бросить, я не могу принять, что она не прочитала, и мы ничего, ничего не можем сделать…       Маша шагнула к ней, но Виктория Павловна оказалась быстрее. Она обняла Таньку за плечи, прижала к себе, погладила по голове материнским, очень ласковым жестом.       — Это бессилие, милая, и это пройдет. Ты просто еще не умеешь с этим справляться, но обязательно научишься, обещаю.       — Я не хочу учиться! — прорыдала Танька в ее плечо.       — Знаю, что не хочешь. Танечка, каждый человек однажды сталкивается с тем, чего просто не может изменить. Мы действительно не всегда можем успеть попрощаться, и не всегда прощальные письма находят своего адресата. Это больно, это ужасно грустно, но это так, и однажды ты научишься с этим справляться.       Танька плакала, остальные стояли рядом, не зная, как помочь, как поддержать. Никто из них не услышал звука открывающейся двери, и только когда рядом раздался громкий веселый голос, все испуганно вскинули головы.       — Вик, что у тебя тут за похороны? Я звоню-звоню, а ты трубку не берешь. Если бы таксист не помог из машины выбраться, я бы так с ним дальше и уехала. А что, богатая идея, правда?       На пороге стояла женщина, очень высокая и очень красивая, с яркими молодыми глазами и бывшими когда-то рыжими, а теперь поседевшими волосами. На щеке женщины неровным мазком виднелся застарелый шрам, а обе руки опирались на костыли.       — Анька, — Виктория Павловна в одно движение оказалась рядом с женщиной и поцеловала ее в щеку. — Прости, милая, я, похоже, снова звук на телефоне забыла включить.       — Само собой, — усмехнулась и подмигнула во все глаза смотрящим на нее ребятам. — Обратите внимание, молодые люди, перед вами редкий экземпляр дамы, у которой телефон предназначен для чего угодно, но только не для принятия звонков. Не поверите, она в нем даже рецепты записывает!       Маша понимала, что надо что-то сказать, кивнуть, представиться, но не могла: почему-то никак не получалось оторвать глаз от Виктории Павловны, с осязаемой любовью глядящей на подругу, и от самой подруги (Аньки, верно?), прямо-таки источающей веселье и бодрость.       — У тебя слет глухонемых? — спросила тем временем женщина, сильными руками переставляя костыли и под ритмичный стук передвигающаяся к креслу. — Или умственно отсталых?       — Анька!       — А что такое? Я уже несколько минут здесь, но все еще не знаю, кто это и зачем ты ради них в выходной день отправилась на работу.       Виктория Павловна засмеялась.       — Знакомьтесь, ребята. Это моя Аня. А это…       — Твоя Аня? — перебила женщина. — Ух ты! Не прошло и… сколько?       — Двадцать шесть лет, Анька. Двадцать шесть лет.       Пока все знакомились, Виктория Павловна ушла в кухонный закуток, чтобы приготовить кофе. В «ее Аню» все влюбились с первого взгляда, даже Толик постарался сесть к ней поближе, а Макс и вовсе смотрел щенячьими глазами.       Эта женщина… Маша даже не могла сформулировать, что именно так сильно в ней притягивало — возможно, искрометное веселье, или ласковый взгляд, или голос, от которого мурашки бежали по коже. А, может быть, то, как искрил воздух между ней и Викторией Павловной, какими легкими и теплыми были их случайные прикосновения друг к другу, какой любовью дышали их шутки и какой нежностью пахли их взгляды.       Не прошло и получаса, а ребята уже рассказали Ане всю историю своих приключений: начиная от первого прочтения старых писем и заканчивая архивными записями о пропавшей без вести Лиле Левиной.       О последнем письме Аня, как оказалось, знала и без них:       — Андрюха сам чуть с ума не сошел, когда рабочие ему показали. Он думает, что это его прабабка спрятала письмо под половицу, а потом забыла про него.       — Мы с ним встречались, — сказала Танька, сидя на подлокотнике дивана и горящими глазами глядя на Аню. — Мне показалось, он не особенно хочет узнать о бабушке что-то новое.       Аня при помощи рук положила ногу на ногу и отодвинула прислоненные к креслу костыли чуть в сторону.       — Тебе правильно показалось, — ответила она. — Андрюха при всей его замечательности — тот еще формалист и засранец. Когда он понял, что его бабушка была влюблена в Маргариту, то отказался искать дальше.       — Но с вами же он дружит, — вырвалось у Маши. Она поняла, что сказала, и немедленно закрыла обеими руками рот. Но было поздно: Аня расхохоталась.       — С нами дружит, — сквозь смех согласилась она. И вдруг крикнула: — Вик, ты там в чайнике утонула? Отправить молодежь тебе на помощь?       Издалека донесся ответ:       — Если хочешь помочь, вставай на костыли и иди сюда. Нечего детей эксплуатировать.       Аня посмотрела на Машу и поводила носом туда-сюда: вот, мол, посмотри, как живем. А потом сказала серьезно:       — Одно дело — каким человек хочет быть, и совсем другое — каким быть у него получается. Андрюшкиной толерантности хватало все эти годы на нас с Викой, но вот на то, чтобы принять собственную бабушку и ее любовь, сил уже не хватило.       И снова из кухонного закутка послышалось веское:       — Анька, не выдумывай. Дело совсем не в толерантности, а в том, что Андрюха с самого начала больше деда хотел найти, а когда понял, что это бессмысленно, потерял интерес.       — Да-да, конечно, — преувеличенно подхалимским тоном откликнулась Аня и подмигнула Маше. — Мы об этом уже двадцать лет спорим, так что сегодня вряд ли договоримся.       Виктория Павловна принесла большой поднос с чашками, Макс бросился помогать. Все расселись вокруг стола, только Аня осталась в кресле, а Виктория Павловна присела на подлокотник.       — Итак, вы прочитали письмо, — сказала Аня.       Танька поставила кружку на стол и ответила:       — Да, мы прочитали. И это так ужасно — то, что до Лили оно не дошло! Если бы она только знала, если бы знала, что Маргарита ее простила!       Аня подняла брови и глянула на Викторию Павловну.       — Ты им дневник показывала?       — Да.       Перевела взгляд на Таньку.       — Тогда ты должна знать, что до Маргариты покаянные слова Лили тоже не дошли. Что поделаешь: это жизнь.       — Но так не должно быть! — выкрикнула Танька. — Это неправильно, нечестно!       Аня пожала плечами.       — Кто сказал, что в жизни все и всегда бывает честно и правильно?       Они с Викторией Павловной обменялись взглядом, и сколько же грусти и затаенной тоски таилось в нем! Маша вдруг поняла, что ей ужасно хочется спросить, откуда взялся шрам на Аниной щеке, и почему она ходит на костылях. Судя по тому, какими худыми и слабыми были ее ноги, это какая-то долгая болезнь, застарелая. Или нет?       — Подождите, — пробормотала вдруг до сих пор молча пьющая кофе Анжела. — Вы сказали, мать Андрея недавно умерла? Она… Это и была дочь Лили Левиной?       Аня кивнула, и все ахнули. Господи, они все это время были так близко! Если бы они раньше узнали про госпиталь и про ребенка — возможно, успели бы лично познакомиться с дочерью Левиной, и задать ей вопросы, и просто посмотреть на нее— настоящую.       — Как грустно, — сказала Танька. — Лиля родила дочь практически в тот же день, когда погибла Рита. Если бы я верила в реинкарнации, то предположила бы…       Она запнулась на полуслове, потому что Анино лицо — Маша видела — изменилось за секунду до неузнаваемости. Было веселое, открытое, радостное, а стало какое-то тревожное, серое.       — Что вы имеете в виду? — спросила Аня, и в ее голосе не было ни грамма ставшей уже привычной насмешки.       Маша бросилась на выручку.       — Мы нашли похоронную, в ней было сказано, что Маргарита погибла в начале января под Сталинградом.       Ее вдруг осенило: они что, не знали? Нет, не вяжется: Виктория Павловна несколько раз упоминала о том, что Маргариты давно нет в живых. Тогда что их так удивило?       Аня задрала голову вверх и посмотрела на Викторию Павловну.       — Ты скажешь или я?       Та вздохнула, сделала глоток остывшего кофе.       — Ребята, вы немного не дошли до финиша в своих поисках. Маргарита Рагонян погибла не в январе сорок третьего, это случилось позже.       Маша открыла рот, рядом послышался глухой стук: она подозревала, что это Танька свалилась с дивана на пол.