Сегодня и вечно

      — Виктория Павловна, вы поймите: если не будет заявления, то не будет и дела. Гражданин Васильев Вадим совершил противоправные действия, этому есть свидетели, но без заявления мы не сможем ничего сделать!       Вот уже несколько часов Вика сидела в кабинете следователя, и все это время он уговаривал ее написать какую-то бумагу, а она никак не могла понять, что за бумага и зачем она нужна.       Три дня прошло с момента, как милиционер силой выволок ее из приемного покоя, три дня прошло с момента, когда она сидела на холодной скамейке на улице и рыдала, не в силах справиться с навалившимся горем. Три дня прошло с тех пор, как Андрей нашел ее на этой скамейке и произнес слова, вернувшие ее к жизни: «Она жива. Я ее видел, она еще жива».       — Гражданка Еремина, — позвал следователь устало. — Вы меня вообще слышите?       Вика вздрогнула и посмотрела на него. Нет, она не слышала: все ее мысли были заняты одной только Анькой, которая продолжала бороться за жизнь в реанимации института Склифосовского, и к которой Вику так и не пустили.       — Вот здесь у меня написано, — он перебрал бумаги на столе, — что ваша подруга, Васильева Анна, получила серьезные увечья. У нее зафиксировали перелом позвоночника, серьезную травму челюсти, повреждения кожного покрова лица. И вы хотите, чтобы это сошло ее мужу с рук?       — Бывшему мужу, — тихо сказала Вика.       — Это роли не играет. Сама гражданка Васильева не в состоянии написать заявление, но вы это можете сделать немедленно.       — Хорошо. Скажите, что нужно, я все сделаю.       Следователь положил перед собой новый лист бумаги и начал писать протокол допроса. Он задавал вопросы, на которые Вика с трудом могла ответить: половины случившегося она не помнила, а вторую половину было невыносимо трудно вспоминать.       — Что вы увидели, когда вошли в комнату Васильевых?       — Анька... Аня лежала на полу без сознания, ее лицо было в… в крови. Он сильно ее избил.       — Он называл причину, по которой это сделал?       Вика прикрыла глаза. В уши полезло назойливое: «Я думал, она меня на мужика променяла, а тут вон что, оказывается».       — Аня оформила развод несколькими месяцами ранее. Он… Очевидно был против.       Следователь усмехнулся, быстро строча ручкой по бумаге.       — Да уж, очевидно… Что было потом?       — Я ударила его по голове, но он перехватил мои руки и ударил в ответ. Потом отволок меня в другую… в мою комнату, и там ударил опять.       — Он что-то при этом говорил?       Вика встретилась с ним взглядом. Нахмурилась.       — Это важно? — спросила глухо.       — Конечно. Мы должны максимально подробно составить картину событий.       — Он назвал меня подстилкой, сказал, что давно хотел со мной поквитаться и обвинил в том, что я виновата в их разводе.       Следователь быстро записывал, его рука — худая, покрытая рыжими пятнышками — выделялась на фоне бумаги, из-под обшлага мундира было видно грязноватый манжет рубашки.       «Наверное, не женат, поэтому такой неухоженный, — подумала Вика»       — Почему гражданин Васильев винил вас в разводе?       — Мы все жили в одной квартире, он постоянно бил Аньку… Аню. А однажды дед стал ее защищать, и Вадик… Из-за Вадика дед умер. Сердце не выдержало.       Ей показалось, что на лице следователя промелькнуло сочувствие, но через секунду лицо снова стало официально-пустым, незаинтересованным.       Из ящика стола он достал картонную папку, расшнуровал замочек, достал несколько исписанных листов, пробежался взглядом.       — А вот гражданин Васильев утверждает, что вы с его женой Анной состояли в связи, и потому гражданка Васильева подала на развод.       Вика молча смотрела на следователя, сказанное не испугало и не ошеломило ее, но внутри появилось чувство гадливости — будто паука пальцами раздавила.       — Это правда? — спросил следователь.       — Да. Отчасти.       Его лицо изменилось на глазах: был равнодушным, стал каким-то жестким, даже кожа вокруг носа покраснела.       — Что значит «отчасти»? — уточнил он.       Вика подумала, подбирая слова. Она не хотела лгать и выкручиваться, не хотела ничего объяснять, единственное, о чем она думала — это поскорее закончить здесь, зайти за Андреем и поехать в Склиф, к Аньке.       Пусть ее снова не пустят, но Андрей хотя бы сможет узнать, как прошла назначенная на сегодняшнее утро операция, не поднялась ли снова температура, и… «Жива ли она, продолжает ли бороться»       — Виктория Павловна, — сказал следователь, — будьте так любезны отвечать на поставленные вопросы.       Куда только делась его доброжелательность и сочувствие… Будто и не было никогда.       — Когда Аня подала на развод, никакой связи между нами не было, — выпалила Вика. — Мы дружили, с детства дружили.       — А после?       Она внимательно посмотрела в его злые глаза.       — Это тоже важно?       — Естественно, — он покрутил между худыми пальцами ручку. — Мы должны выяснить, были ли у гражданина Васильева основания для подобного поведения.       Основания? Вика не верила своим ушам. Получается, если между ней и Анькой была «связь», то Вадик имел право их избить?       — Дело не в этом, — недовольно пробормотал следователь. — Если вы сами понимаете, что не меньше гражданина Васильева виноваты в случившемся, то, возможно, вам не нужно писать заявление и обрекать его на новый срок.       — Он чуть не убил ее, — сквозь зубы проговорила Вика. — Вы понимаете? Она до сих пор еще при смерти и никто не знает, выживет ли.       — Я все отлично понимаю, гражданка Еремина. Но вы не ответили на мой вопрос: какими стали ваши отношения с гражданкой Васильевой после ее развода?       Было ясно, что симпатии следователя полностью переместились на сторону брошенного мужа. Возможно, он даже подумал, что на его месте поступил бы так же. А, может, из мужской солидарности решил попробовать помочь «пострадавшему»?       Вика не знала, что отвечать. Сказать, что они остались друзьями, значило бы предать сражающуюся за жизнь Аньку. Сказать, что между ними началось нечто большее — дать следователю возможность повлиять на дело.       — Я могу не отвечать? — спросила она.       — Нет.       — Почему?       Следователь стукнул ладонью по столу, отчего телефонный аппарат и письменный прибор подпрыгнули, задребезжали.       — Гражданка Еремина, вы забыли, где находитесь? Здесь я задаю вопросы, а вы на них отвечаете!       Наверное, Вика должна была испугаться, но этого не произошло: тревога за Аньку и ужас пережитого вытеснили из ее души все остальные чувства, места для страха просто не осталось.       — Я могу идти? — спросила она, равнодушно глядя на покрасневшего от злости следователя.       — Что? — удивился он. — Куда?       Она пожала плечами.       — Если я сейчас встану и уйду, будет ли у вас право применить ко мне силу, чтобы остановить?       Следователь вытаращил глаза.       — Нет, но…       — В таком случае всего вам доброго.       Вставать со стула было тяжело, но Вика справилась. Пока она шла до выхода из кабинета, следователь опомнился и сказал ей вслед:       — Вам нужно подписать протокол, гражданка Еремина.       — Хорошо, давайте.       Он быстро дописал что-то внизу, протянул ей бумагу, показал пальцем, где подписать. Она пробежалась по тексту взглядом.       — Здесь написано, что я состояла в половой связи с гражданкой Васильевой, — вслух прочитала Вика. — Я не стану этого подписывать.       — Но это же правда! — возмущенно воскликнул следователь.       — Я не стану этого подписывать.       Он выругался, схватил ручку и размашистыми движениями зачеркнул последний вопрос и ответ на него. Вика расписалась напротив своей фамилии.       Допрос был окончен. ***       Анька провела в реанимации долгие четыре недели. За это время Андрея пустили к ней лишь дважды: оба раза из опасений, что она не доживет до утра.       Каждый день Вика приезжала в больницу, каждый день ходила под окнами, мысленно разговаривая с Анькой, сглатывая подступающие слезы, и придумывая свои собственные молитвы, в которых главным было одно: «Только бы она осталась жива».       Андрей всеми силами старался помочь: он приезжал вместе с Викой, заставлял ее есть, даже обратился к Галке, чтобы та через отца попробовала договориться о допуске Вики в реанимацию. Но ничего не помогало: в приемном покое одна медсестра сменяла другую, время шло, а Вика по-прежнему не могла пробиться внутрь.       Через Андрея она давно знала диагнозы, знала перспективы, но единственное, что по-настоящему ее волновало — Анькина жизнь.       «Мы справимся, — бормотала она себе под нос, нарезая очередной круг вдоль больницы. — Я всегда буду рядом, я буду поддерживать ее, заботиться о ней, только бы она осталась жива».       В середине ноября случилось чудо: Аньку перевели в обычную палату, и Вика наконец получила возможность снова ее увидеть.       Господи, как это было страшно! Едва войдя внутрь, она чуть не хлопнулась в обморок, настолько жутко выглядела лежащая на специальной кровати неподвижная Анька. Ее лицо было осунувшимся и худым, на правой скуле красовалась толстая марлевая нашлепка, а давно немытые волосы паклей лежали на подушке.       Кроме нее, в палате больше никого не было: ходячие больные во время часа посещений собирались в фойе. Пахло спиртовым раствором и душным спертым воздухом.       Вика подошла, путаясь в огромном белом халате, и осторожно села на табуретку рядом с Анькиной постелью.       — Здравствуй, родная.       Глаза открылись наполовину, обкусанные губы дрогнули, и Вика, сглотнув подступившие слезы, взяла в свои ладони слабую Анькину руку.       — Вика…       — Тише, милая. Не говори, врач сказал, что тебе еще нельзя. Прости, что не приходила раньше: меня не пускали к тебе. Я каждый день приезжала сюда, но только сегодня они разрешили тебя увидеть.       Слабые пальцы чуть дернулись, пытаясь сжать ладонь.       — Все будет хорошо, родная, — зашептала Вика ласково. — Опасность миновала, тебя перевели в обычную палату. Теперь все обязательно будет хорошо.       — Я…       — Тише. Я знаю. Тебе больно, ужасно больно, и надо потерпеть, понимаешь? Я приду к тебе завтра, и послезавтра, и потом тоже. Я никогда тебя не оставлю, клянусь: никогда.       Анька выдохнула и закрыла глаза, успокоенная. До самого конца часа посещений Вика сидела рядом с ней, спящей, и гладила ее слабую исхудавшую руку.       Процесс выздоровления был долгим и трудным. Вика приходила каждый день, приносила в банках и судках перетертую домашнюю еду, кормила Аньку с ложечки, вытирала губы. При помощи сердитой санитарки мыла ей голову и выносила судна, мокрой тряпкой обтирала тело и массировала затекающие до боли руки.       Впервые убрав одеяло, поразилась, как сильно изменилось Анькино тело: торчащие ребра, нездорового цвета кожа, заросшие волосами пах и подмышки. Все это было таким родным, таким любимым, таким близким.       — У тебя сломан позвоночник, — сказала Вика в один из дней, когда Анька более-менее начала говорить. — Челюсть заживает, скоро врачи снимут скобки и тебе станет полегче. На щеке останется шрам, но это не имеет никакого значения.       Она ничего не хотела скрывать, но произносить это вслух было отчаянно тяжело.       — Я смогу ходить? — шепотом, едва различимо спросила Анька.       Вика коснулась ладонью ее здоровой щеки.       — Родная, мы сделаем все для того, чтобы ты смогла. Это будет долгий процесс, нужно будет делать упражнения, проходить процедуры, много тренироваться. Мы с Андреем нашли в библиотеке книжку с чертежами и потихоньку строим дома аппарат для физкультуры, при помощи которого мы с тобой будем ежедневно заниматься.       — Но…       — Тише, тише. Не надо. Я ездила к тебе на работу, там сказали, что нужно будет собрать документы и временно оформить инвалидность, тогда тебе назначат пенсию. А потом, когда ты восстановишься, сможешь вернуться обратно в больницу и институт.       По Анькиным щекам потекли слезы. Вика нагнулась и поцеловала холодный лоб.       — Милая, все будет хорошо, обещаю тебе. Послезавтра приедет твоя мама, она дала телеграмму, я встречу ее на вокзале. Хочешь, привезу завтра тефтели? Их, конечно, придется прокрутить в мясорубке, но хотя бы вкус почувствуешь, а? Хочешь?       На следующий день Вика встала в половине шестого, чтобы успеть приготовить для Аньки обед, а к восьми часам поехала на Курский вокзал встречать ее маму.       С Ангелиной Юрьевной они виделись нечасто: в детстве, когда та еще жила вместе с Анькой, а после — когда раз в два-три года наведывалась в Москву. Оставив комнату дочери, она уже очень давно жила в Челябинске, преподавала математику в местном институте и, как говорила Анька, с радостью заботилась о новой семье.       Когда случилась беда, Вика сразу же отправила телеграмму, а потом позвонила, но Ангелина Юрьевна, попричитав и поохав, заявила, что сможет приехать не раньше, чем через месяц.       И вот приехала. Выпорхнула из поезда — красивая, моложавая, пахнущая дорогими духами. Обняла Вику, расцеловала ее щеки, сунула в руки кокетливую дорожную сумку.       — Как моя девочка? — спросила, когда они вышли из вокзала и шум поездов остался позади.       — Лучше. Врачи говорят, что через несколько недель можно будет забрать ее домой.       Ангелина Юрьевна всплеснула руками:       — Как домой? А кто же за ней ухаживать-то там будет? Она же ходить не сможет, верно я понимаю?       Вика нахмурилась, шагая в сторону входа в метро.       — Я буду.       В больницу они приехали как раз к приемным часам. Вика привычно уже поздоровалась с медсестрой, кивнула нянечке, взяла из стопки два белых халата. Один натянула на себя, другой отдала Ангелине Юрьевне.       — Господи, как же здесь пахнет, — бормотала та, следом за Викой семеня по коридору. — Ужас какой, как давно я не бывала в больницах.       Они поднялись по ступенькам на третий этаж, снова прошли по длинному коридору, и наконец оказались в палате. Анькины соседки еще не успели уйти в холл: одна вытаскивала из тумбочки пустые банки, другая красила глаза ленинградской тушью.       — Вичка! — обрадовалась та, что с банками. — Привет, дорогая. Аню санитарки увезли на осмотр, так что придется подождать.       Вика улыбнулась и кивнула, вытаскивая из матерчатой сумки продукты и убирая их в тумбочку. Баночку с перетертыми тефтелями оставила сверху: нужно будет успеть покормить Аньку до ухода.       — Здравствуйте, девочки. Я Анина мама, Ангелина.       Девушки вразнобой поздоровались, а вскоре ушли — одна прихрамывая, другая с неестественно ровной спиной.       — Что с ними? — спросила Ангелина Юрьевна.       Вика была занята перестиланием постельного белья на Анькиной кровати, и ответила не сразу.       — У обеих был сломан позвоночник, но уже, слава богу, выздоравливают.       — А ты сюда часто приходишь, да?       — Каждый день.       Она закончила менять белье, разложила на кровати привезенные с собой мягкие подушечки — их нужно будет подложить Аньке под ягодицы, лопатки и затылок, чтобы не было пролежней. Подумав, замотала банку с тефтелями в одеяло — чтоб сохранить тепло.       Стоило ей закончить, как дверь распахнулась и санитарка втолкнула внутрь каталку, на которой лежала заплаканная красная Анька.       — Что случилось? — Вика бросилась навстречу, схватила за руку, вытерла со щеки слезы. — Родная, что такое?       Анька шмыгнула носом, заморгала, прогоняя слезы.       — Врач ей сказал, что ходить она не будет больше, — проворчала санитарка, помогая Вике переместить Аньку обратно на кровать. — Больше слушай его, девка, много они понимают! Чувствительность маленькая, но есть — значит, будешь лечебную физкультуру делать, и разработаешь ноги-то. И хватит рыдать — вон подружка твоя каждый день сюда является, думаешь, легко ей? И не рыдает же, а ты — здоровая девка — слезы льешь.       Устроив Аньку в кровати, Вика разогнулась и улыбнулась санитарке.       — Спасибо, теть Даш. Дальше мы сами.       — Ну давайте, давайте, что уж. Викочка, ты ей белье свое постелила, из дома? Не забудь потом на нем метки вышить, а то отдашь в прачечную и обратно уже не получишь, перепутают.       Вика кивнула, дождалась, пока санитарка выйдет из палаты, и улыбнулась Аньке.       — Смотри, кого я тебе привезла.       Ангелина Юрьевна, до сих пор молча стоящая у окна, подошла к дочери и села на подставленную Викой табуретку.       — Привет, Анечка.       — Здравствуй, мама.       Вика собралась выйти, чтобы оставить их одних, но Анька не дала: схватила за руку, кивнула: останься.       — Прости, что раньше не смогла приехать: Семен никак отпускать не хотел, совсем он без меня не может справляться.       Семеном звали ее нового мужа, Анька видела его лишь однажды, и, вернувшись из Челябинска, сказала, что больше знать его не желает. Подробностей Вика не знала, да и не стремилась узнать.       Они просидели в палате до окончания приемных часов. Агелина Юрьевна щебетала, Анька отделывалась односложными замечаниями. Ближе к обеду Вика покормила ее тефтелями, принесла из столовой слабо заваренный чай, помогла обтереть и намазать детским кремом лицо и руки.       Когда дошло дело до судна, Анька попросила маму выйти, и та с видимым облегчением послушалась.       — Ты не обязана все это делать, — сказала Анька, когда мучительно-стыдная процедура была окончена.       — Но я хочу, — возразила Вика, удобнее устраивая подушечки под ее телом. — Не бойся, родная, мы уже все продумали. На работе мне отпуск не дали, сказали, что я не родственница, не положено. Но Андрюха нашел для меня подработку: мы купили в комиссионке пишущую машинку, буду теперь рефераты и курсовые студентам за деньги делать.       Анька выдавила улыбку.       — Ты с ума сошла, тебя же посадят за тунеядство.       Вика засмеялась, нагнулась, коснулась губами лба.       — Не переживай, мы справимся. Обещаю.       Она поймала на себе внимательный взгляд и замерла, вопросительно подняв брови. Анька долго смотрела молча, а потом моргнула, и Вика опустилась ниже, почти прижавшись лбом ко лбу.       — Пусть она уйдет, — шепнула Анька в разомкнутые Викины губы. — Не хочу, чтобы она здесь была.       — Но она твоя мама…       — Все равно. Я не хочу никого видеть, кроме тебя. Понимаешь? Не хочу.       Вика моргнула и на мгновение прижалась губами к Анькиным — теплым, потрескавшимся, но по-прежнему нежным и мягким. Услышав покашливание за спиной, она отстранилась, отпрыгнула от кровати.       — Викуль, заканчивайте, — велела заглянувшая санитарка. — Скоро сестра пойдет по палатам, выгонит.       Прощались быстро и скомкано. Ангелина Юрьевна всплакнула, целуя дочь в щеку, Анька же не отрывала взгляда от Вики, будто молча напоминая: «Не хочу, чтобы она здесь была». Легко сказать! А как объяснить матери, что дочь не желает ее видеть? У кого поднимется язык такое произнести?       Но говорить ничего не пришлось. Стоило им выйти из больницы, как Ангелина Юрьевна сообщила, что завтра утром у нее обратный поезд, и она вынуждена будет вернуться домой, в Челябинск.       Вика кивнула, никак это не прокомментировав. ***       Аньку выписали солнечным зимним днем, когда вся Москва уже неделю стояла, укутанная белым снегом, а на улицах то тут, то там появились нарядно украшенные новогодние елки.       После месяцев, проведенных в больнице, было невероятным счастьем вдохнуть в себя свежий морозный воздух, увидеть хоть что-то, отличающееся от стен палаты, и получить наконец возможность сесть.       Вика сама вывезла ее из больницы на кресле-каталке: на плечи накинула теплую куртку, а ноги заботливо укрыла одеялом. У проходной ждала машина. На вопрос «откуда» Вика отшутилась, но позже стало ясно, что машину дал отец Андреевой подруги — возможно, той самой, которую он когда-то знакомил с Викой.       Дома все изменилось до неузнаваемости: из гостиной исчезли диван и телевизор, их место заняли страшного вида металлические конструкции с пружинами и торчащими рычагами. Вдоль коридора были прибиты самодельные скобы, такие же обнаружились в ванной и туалете.       Осознав, что все это Вика и Андрей приготовили для нее, Анька расплакалась. Ее аккуратно уложили на кровать — судя по жесткости, под матрасом были проложены листы фанеры.       — Хочешь есть? — спросила Вика, присев рядом и озабоченно щупая Анькин лоб. — Я сварила суп и накрутила котлет.       Скобу из челюсти давно вынули и Анька вполне могла жевать сама, но от пережитых эмоций ей совершенно не хотелось ни есть, ни пить. Она попросила зеркало и долго разглядывала уродливый длинный шрам, пересекающий лицо.       — Ты все равно самая красивая, — смущенно сказала Вика, убирая зеркало обратно на полку. — И шрам этот станет совсем незаметным, обещаю.       Аньке ужасно хотелось, чтобы Вика легла рядом с ней, обняла, чтобы касалась губами и щекой, но она боялась просить. Понимала: Вика не бросит ее, не оставит, будет сколько угодно исполнять то, что понимает под долгом, но можно ли принять такую жертву? Возможно ли позволить любимому человеку настолько перевернуть жизнь, чтобы полностью подчинить ее уходу за инвалидом?       Еще в больнице она много думала об этом. Соседки по палате рассказывали очень разные истории: кого-то из больных бросали родные, за кем-то ухаживали до последнего часа, но общим в этих историях было одно: жизнь близких превращалась в кошмар, которому не было ни конца, ни края.       — Ань, — Вика прилегла рядом, ласково погладила Анькину щеку и заставила повернуть голову. — Посмотри на меня. Это будет трудно, я знаю, но ты должна помнить: главное — это то, что ты жива, понимаешь? Все остальное не имеет никакого значения, вообще.       Анька моргнула, прогоняя слезы.       — Ты не можешь потратить свою жизнь на то, чтобы ухаживать за мной, — сказала она. — Это неправильно и нечестно.       — Точно, — улыбнулась Вика. — И именно так я собираюсь поступить.       В следующие дни обе были заняты тем, что пытались привыкнуть к новому положению. Анька быстро выяснила, что телевизор и диван исчезли из квартиры не просто так: они перекочевали в комиссионный магазин, как и зимние ботинки Вики, и оставшееся после ее деда пальто.       Вика устроилась на работу в домоуправление, теперь каждое утро она выходила во двор с метлой или лопатой: чистила от снега дорожки, подметала мусор, следила за состоянием урн и скамеек. Домой возвращалась часам к девяти, будила спящую Аньку, помогала ей перебраться в кресло-каталку, довозила до туалета и ванной.       Само кресло было неудобным, жестким, зато досталось им бесплатно от районного общества инвалидов.       С деньгами стало еще хуже, чем раньше: написание курсовых приносило не слишком хороший доход, зарплата дворника была копеечной, а назначенной Аньке пенсии едва хватало на необходимые лекарства.       Много раз она пыталась завести с Викой важный разговор, но всякий раз Вика отшучивалась, не желала слушать, и лишь приговаривала: «Мы справимся, обещаю».       С лечебной физкультурой дела тоже шли не слишком хорошо: чтобы разрабатывать ноги, нужно было хотя бы немного их чувствовать, а Анька не чувствовала ничего. Она старалась, следовала инструкциям, позволяла усаживать себя в тренажер и добросовестно выполняла всю программу. Но увы — эффекта эти трудные занятия пока не давали никакого.       Вскоре после возвращения Аньки домой, Вика стала почти ежедневно пропадать куда-то на несколько часов. Возвращалась обычно смурная, расстроенная, но тут же вставала к плите или садилась за машинку. Как-то раз Анька, не справившись с тревогой, надавила на нее, и услышала почти невероятное.       Оказалось, что Вику то и дело вызывает к себе следователь, ведущий дело против бывшего Анькиного мужа. Дело никак не могут передать в суд, постоянно возникают новые вопросы и уточнения, и с каждым днем эти вопросы становятся все более хамскими и изощренными.       — Давай заберем заявление, — предложила Анька, выслушав горестный рассказ. — И пошли они к черту, Вик, а?       — Мы не можем. Если не будет заявления, то его отпустят, и он сможет снова явиться сюда.       Анька тяжело вздохнула. Они сидели друг напротив друга: одна на кресле-каталке, другая — на стуле. Вика ужасно похудела за последние месяцы, осунулась, стала похожей на девочку-подростка. На очень нездоровую девочку-подростка.       — Вик, послушай меня, — Анька взяла ее за руки и ласково погладила пальцами. — Давай обменяем квартиру. Нам с тобой хватит и одной комнаты, а на доплату мы сможем какое-то время протянуть.       Вика вспыхнула, дернула головой, но Анька не дала ей себя перебить:       — Я не могу видеть, как ты себя убиваешь, Вик. Ты не выдержишь долго вот так, ты ужасно устала и тебе нужно отдохнуть. Кроме того, зачем нам три комнаты, которыми мы все равно не пользуемся? И если мы переедем, то можно будет забрать заявление, все равно Вадик никогда не найдет нас.       Ей казалось, что она говорит взвешенно и аргументировано, но злые Викины глаза сказали обратное. Она почему-то рассердилась, нахмурилась, разве что руки у Аньки не отобрала.       — Мы не можем сдаться, — сердито сказала. — Если продать квартиру и уехать, это будет бегство, Ань, а я не хочу убегать! И заявление забирать мы не будем, потому что этот… подлец заслуживает наказания за то, что сделал с тобой. Я не допущу, чтобы его отпустили, понимаешь? Я просто не могу так, не могу сдаться, не могу отдать им победу, не могу я!       Она сорвалась на крик, и Анька рывком притянула ее к себе, чтобы обнять. Погладила по затылку, поцеловала мокрый лоб, щеки, коснулась губами губ.       — Я тебя люблю, — шепнула. — Я так сильно тебя люблю.       — Я тоже, — сквозь слезы улыбнулась Вика. — Я тоже. ***       — Ань, накрывай на стол, они скоро приедут!       — Я занята, дописываю текст, дай мне еще семь минут.       — Да нету у нас никаких минут, по моим расчетам, они уже по лестнице должны подниматься!       — Ну и черт с ними, посидите на кухне, пока я закончу.       Вика всплеснула руками и, смирившись, принялась аккуратно завязывать пояс нового платья. Фасон требовал изящного банта на боку, но почему-то к платью не приложили инструкцию, как именно этот бант завязывать.       Раздался звонок, и пришлось бежать к двери, забыв о поясе. Повернув рычажок замка и сняв цепочку, Вика впустила гостей внутрь и обняла их обоих за шеи.       — Я так рада, что вы пришли!       Андрей вывернулся из ее объятий, а Галка подставила щеку под поцелуй.       — Как мы могли не прийти, если ты все уши прожужжала? — спросила она. — А где твоя принцесса на колесах?       Из комнаты послышалось веселое:       — Эй, принцесса хоть и на колесах, но не глухая! Я заканчиваю работу, скоро появлюсь. Покурите пока.       Вика забрала у Андрея красиво упакованную коробку и вместе с гостями прошла на кухню. Галка немедленно забралась на подоконник и закурила, Андрей присел к столу.       — Ну как? — спросил он строго. — Получше?       — Да, получше. Скоро сами увидите.       Они не виделись больше полугода: с тех пор, как в Анькиных занятиях наметился прогресс, Вика старалась ни на секунду не оставлять ее одну. Опасалась, что в попытках ускорить процесс выздоровления Анька может повредить себе еще сильнее.       — А здесь миленько стало, — заявила Галка. — Сами ремонт делали?       Вика засмеялась.       — Да ты что, разве б мы смогли? Просто после принятия закона о частном предпринимательстве, зарабатывать стали больше, вот и наняли бригаду, чтобы квартиру в порядок привести.       Из коридора послышался стук, и в кухню вошла опирающаяся на костыли Анька. Вика подавила желание броситься навстречу, чтобы помочь: в последнее время они не единожды ссорились из-за этого, и теперь Вика старалась без просьбы со своей помощью не лезть.       — Привет, жители демократического государства, — весело сказала Анька, кое-как устраиваясь на стуле и прислонив костыли к стене. — Поздравляю с избранием первого президента.       Андрей изобразил аплодисменты, Галка счастливо расхохоталась.       — Ань, ты на стол накрыла? — спросила Вика, вынимая из нового холодильника блюдо с фаршированной рыбой.       — А как же. Все накрыла, только вино не достала, слишком высоко стоит.       — Тогда вперед, друзья мои, каждый хватает что-нибудь из еды, и тащим все в комнату.       В гостиной после ремонта стало уютно и красиво: тренажеры убрали в бывшую комнату Ирины Никаноровны, перестелили полы, поклеили светлые обои. В углу разместился новый импортный телевизор, а у стены — удобный диван.       За большим столом места хватило всем: Вика раздала бокалы, Андрей открыл бутылку вина.       — Мне немножко, — предупредила Анька. — Еще работать сегодня.       — Вы посмотрите на эту труженицу, — заявила Галка. — Даже в собственный день рождения не может оторваться от трудов тяжких. Дрюнь, мне побольше наливай, не жадничай!       Андрей дождался, пока каждый наполнит свою тарелку, и встал, держа бокал за ножку между пальцами.       — Итак, — сказал, сердито глянув на что-то шепчущую Аньке Галку. — Я хочу выпить за мужество. Как бы странно это ни звучало в таком обществе, тем не менее, передо мной сейчас сидят женщины, которые собственным примером доказали: если бороться, если идти вперед и верить в свои силы, добиться можно чего угодно.       — Ура! — насмешливо крикнула Галка.       Зазвенели бокалы, зашуршали по парадной скатерти тарелки и приборы. Вика положила на Анькину тарелку несколько ложек салата и кусочек рыбы.       За едой разговорились.       — Я все забываю спросить, чем дело кончилось с судом? — Галка залпом допила вино и жестом попросила налить еще.       Вика взглянула на Аньку.       — Ему дали пять лет, — ответила та спокойно. — Нам повезло, что судья была женщиной и проигнорировала дурацкие замечания следователя. Она сосредоточилась на том, что он сделал, а не на том, какие мотивы у него были.       — Вот что значит демократическое общество, — заметил Андрей. — Так оно и должно быть.       Анька улыбнулась, от этого шрам на ее щеке стал заметен чуть сильнее.       — Видишь ли, Андрюшка, у нас с тобой несколько разные взгляды на то, что такое демократическое общество. И я не устану повторять, что страна, в которой все еще существует статья за мужеложество, демократической быть не может в принципе.       Вика и Галка переглянулись, одна — тревожно, другая — насмешливо.       — Ну, сейчас пойдет дело, — засмеялась. — Вик, давай сбежим и пусть они тут сами дерутся и выясняют, кто прав.       — Драки не будет, — возразил Андрей. — Боюсь, что на сей раз я вынужден согласиться с Аней.       В комнате стало шумно, все заговорили разом, перебивая друг друга:       — Вот это да!       — Не иначе, олень на лугу сдох!       — Серьезно? Андрей согласен с Аней! Друзья, это прямо-таки историческое событие!       Вика постучала ножом по бокалу и все затихли.       — Мой тост, — сказала она, поднявшись на ноги. — Андрюха, ты правильно сказал про мужество, но ты не знаешь всего, что знаю я.       — Вик, да ладно тебе…       — Нет, дай мне договорить, — она положила свободную руку на Анькино плечо и с нежностью сжала пальцами. — Я не представляю, какой внутренней силой надо обладать, чтобы не просто справиться с болезнью и ее последствиями, но и найти в себе мужество полностью изменить профессию, адаптироваться к новому физическому состоянию, и сохранить в себе умение радоваться, улыбаться, с оптимизмом смотреть в будущее и надеяться на лучшее.       Она опустила голову и встретилась взглядом с Анькой.       — Я тебя люблю, родная. И я счастлива, что ты рядом.       Под Галкино «у-у-у» она поцеловала Анькины губы, выпрямилась и залпом выпила вино. В голове приятно шумело, по коже бегали мурашки, и Вика осознала вдруг, что, пожалуй, вот это и есть счастье. ***       Вечером, когда гости разошлись, Анька помогла Вике вымыть посуду, а после отправилась в ванную. Разделась, ухватилась за металлические ручки, и погрузилась в заранее набранную воду. Торчащие из-под хлопьев пены колени были худыми, острыми: Анька погладила их, думая о том, станут ли они когда-нибудь прежними?       За прошедшие полгода чувствительность так полностью и не восстановилась, врачи наперебой говорили: «То, что вы можете передвигаться при помощи костылей — уже чудо!», но Анька не теряла надежды однажды снова пробежаться босыми ногами по мягкой траве, не используя при этом посторонних приспособлений.       Спина давно перестала болеть, рана на щеке зажила, оставив лишь тонкий длинный шрам, и только при перемене погоды начинала ныть челюсть. Но сколько всего им пришлось пройти за эти месяцы…       Вика была права, когда сказала, что Анька справилась с болезнью. Только она, единственная, видела, чего ей стоит каждый день заставлять себя перебираться из кровати в кресло, умываться, расчесываться, выполнять необходимые упражнения. На то, что раньше занимало секунды, теперь требовались минуты, на то, с чем раньше можно было справиться за несколько минут, теперь уходило не меньше десятка.       Но хуже всего была накатывающая время от времени тоска и частенько сопровождавшее ее отчаяние.       «Как бы там ни было, врачом мне уже не быть»       Она старалась: научилась печатать на машинке, сначала стала помогать Вике писать рефераты, а после сосредоточилась на медицинской тематике. Написала несколько статей, их неожиданно приняли и опубликовали крупные журналы. Все это приносило хоть какой-то доход и помогало не думать о болезни.       — Ань, ты там утонула? Вылезай давай, по телевизору интересное кино сейчас начнется!       Анька встрепенулась и, ухватив бутылку шампуня, принялась промывать свои длинные волосы. Раньше она постоянно просила Вику о помощи, и та с удовольствием перебирала в руках мокрые пряди, втирала в них шампунь, ополаскивала водой. Это было приятно: лежать в горячей ванне, чувствуя на голове ласковые руки.       Выбравшись из ванны и завернув голову в полотенце, Анька надела халат и ухватилась за костыли. Она уже отлично научилась с ними управляться, но больше времени все-таки проводила в коляске: от ходьбы на костылях ужасно болели ноги и руки, и врач на очередном осмотре рекомендовал не перенапрягать ослабленные мышцы.       — Что дают? — спросила, усаживаясь на диван рядом с улыбающейся Викой.       Свет в комнате был погашен, уютно мерцал экран телевизора, а из приоткрытого окна в квартиру проникал вкусный летний воздух.       — Итальянское кино, называется «Спрут», — ответила Вика, обнимая Аньку за плечи и укрывая легким пледом. — В программе написано, что первая серия — наверное, многосерийный.       Анька уютно устроилась в Викиных руках, разместилась щекой на теплом плече, ладонью погладила укрытый футболкой живот. Ближе к концу фильма она задремала, и проснулась от легких поцелуев на лбу и макушке.       — Что такое? — пробормотала сонно.       — Ты спишь, родная, — засмеялась Вика. — Давай переместим тебя в кровать?       — Нет, не хочу… Я не сплю, правда…       Но Вика все-таки выключила телевизор и помогла ей подняться на ноги. Расстелила кровать в спальне, погасила свет, улеглась рядом. Анька немедленно притянула ее к себе и поцеловала, наощупь найдя в темноте горячие губы.       — Ты же спала, — улыбнулась Вика в поцелуй.       — Вовсе нет.       Отбросив в сторону одеяло, Анька уверенным жестом задрала на Вике ночнушку и принялась гладить бедра. Погружаясь в привычное уже удовольствие от прикосновений, она с каким-то странным весельем вспомнила, как это случилось у них в первый раз.       Это произошло вскоре после возвращения из больницы домой. Анька тогда пребывала в апатии, ей казалось, что жизнь на этом кончена и ничего хорошего в ней больше никогда не будет. Вика старалась, поддерживала, успокаивала, но в один из вечеров у нее лопнуло терпение.       — Зачем ты это делаешь? — сердито спросила она, встав посреди комнаты и уперев руки в бока. — Чего ты хочешь добиться?       Анька не знала, что ответить. Ей было отчаянно плохо и страшно, и, возможно, бесконечными жалобами и придирками она всего лишь пыталась выпустить из себя накопившуюся боль.       Опираясь руками о матрас, она села на кровати и жалобно посмотрела на Вику.       — Нет! — заявила та. — Не надо на меня так смотреть. Я понимаю, что ты боишься навсегда остаться инвалидом, но если ты будешь целыми днями жалеть себя, это ничем не поможет.       — А что поможет? — вырвалось у Аньки. — Что, Вик? Я не чувствую свои чертовы ноги, я не могу ходить, мне постоянно нужна помощь. Что вообще может мне помочь?       Вика нахмурилась, поджала губы.       — Я знаю, что. Перестать ныть и начать адаптироваться к случившемуся.       Это звучало так издевательски-странно, что Аньке стало ужасно обидно.       Адаптироваться? Что это вообще значит? Привыкнуть? Признать, что так теперь будет всегда?       Вика с легкостью прочитала эмоции, написанные у нее на лице, подошла и опустилась на колени, снизу вверх глядя своими теплыми добрыми глазами.       — Родная, — сказала уже спокойно, — ты должна понять: быстрых перемен не будет, потребуется очень много времени на то, чтобы ты снова начала ходить. Но если все это время ты будешь умирать от осознания собственной ущербности, то к моменту, когда выздоровеешь, превратишься в желчную отвратительную особу.       — И что мне делать?       — Приучаться к тому, что сейчас ты ходить не можешь. Да, ты прилагаешь и будешь прилагать максимум усилий, чтобы вернуть ногам подвижность, но сейчас ты их не чувствуешь, и к этому можно адаптироваться.       В ее словах был смысл, но Анькино упрямство оказалось сильнее.       — Знаешь, как тяжело чувствовать себя неполноценной? — со злостью спросила она. — Не только из-за ног, а вообще.       Вика поняла брови.       — Что значит «вообще»? О чем ты?       Краска расплылась по Анькиным щекам и шее, уши загорелись огнем. Она попыталась отвернуться, но Вика не дала: положила ладони на щеки, заставила посмотреть в глаза.       — Родная, в чем дело?       — Да ни в чем, — выдохнула Анька. — До того, как все это случилось, ты целовала меня и обнимала, а теперь нет. Я понимаю: какое уж тут желание трогать человека, из-под которого…       Она не договорила: Вика резким движением приподнялась и поцелуем закрыла ей рот. Да так, что через несколько секунд они обе оказались лежащими на кровати и хаотично сжимающими друг друга во всевозможных местах.       Анька первой потянула вверх Викину футболку, первой коснулась пальцами ее груди, первой осмелела настолько, что забралась ладонью под резинку штанов.       А во всем остальном первой была Вика.       Она остановила Анькин порыв, погасила свет, замешкалась немного у шкафа, и когда вернулась в кровать, оказалось, что она совершенно и бесстыдно обнажена.       — Ты чего? Вик, ты… зачем?       Оставив вопрос без ответа, Вика медленно и ласково сняла с Аньки халат, стянула вниз по ногам белье, аккуратно отложила все это в сторону и легла рядом. Ее руки — нежные, будто шкурка от персика, гладили замершее Анькино тело, едва заметно царапали кончиками пальцев, сжимали в округлых местах.       Анька никак не могла пошевелиться: ее била нервная дрожь, мысли путались от странности и неотвратимости происходящего, и было страшно — а вдруг все получится так же, как с Вадиком? Вдруг она снова ничего не почувствует?       — Я люблю тебя, — прошептала Вика ей на ухо. — Слышишь? Что бы ни произошло, этого ничто не изменит.       Ее губы коснулись Анькиного лба, опустились к носу, прижались к губам, подбородку. Это было приятно и нежно, похоже на ласковые поглаживания, только влажные.       Анька закрыла глаза и вздрогнула, ощутив поцелуй на груди, а потом еще один, и еще. Что-то странное происходило с ее телом — оно наливалось истомой, покрывалось мурашками, стремилось выгнуться навстречу все более смелым поцелуям.       Она почувствовала, как Вика бережно и осторожно целует ее соски, как берет один из них губами, как увлажняет языком. Дыхание стало прерывистым и рваным, в закрытых глазах заплясали огоньки, похожие на маленькие белые точки.       Поцелуи сместились от груди к шее, теплые руки гладили бедра, и когда Вика прижалась к ней всем телом, Анька застонала от приятного ощущения ее кожи.       — Тебе хорошо? — шепнула Вика ей на ухо.       — Да.       Ласковая ладонь прошлась по телу от горла к бедрам, пальцы неуверенно коснулись волос на лобке, разгладили их, пощекотали. Анька никак не могла расслабиться: все тело было твердым как камень, а сердце бухало уже просто в пугающем ритме.       — Я понятия не имею, как это делать, — Викин голос дрогнул, и стало ясно, что она боится не меньше.       — А в книжке, которую ты читала, про это не было? — спросила Анька, заливаясь румянцем.       — Было, но как-то… Не знаю.       Вика зашевелилась и Аньке пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть: она села на кровати на колени, оставив руку на лобке, и — черт возьми — какой красивой она была сейчас, в темноте, вспотевшая и растрепанная, бледная.       — Хочешь посмотреть? — вырвалось у Аньки.       Вика сосредоточенно кивнула, переместилась ниже, к ногам, и осторожно развела ладонями Анькины бедра.       — Ох…       Это было жутко неловко и стыдно: лежать с раздвинутыми ногами и не иметь возможности сдвинуть их обратно, скрестить, спрятаться.       — Это… красиво, — прошептала Вика. — Странно, но красиво.       Анька зажмурилась, а для верности еще и закрыла глаза ладонью. Она со смесью ужаса и предвкушения ждала, решится ли Вика коснуться ее там, и она решилась, похоже, потому что Анька вдруг ощутила едва заметное прикосновение, как будто кончиком пальца провели сверху вниз.       Вспомнив опыт с Вадиком, она подумала, что сейчас должен быть толчок и ощущение наполненности, но этого не произошло: были просто аккуратные поглаживания вверх-вниз, а потом по кругу, а потом снова вверх-вниз.       Напряжение стало отступать, на смену ему пришла дрожь, а затем — тепло, разливающееся по коже и мышцам. Порой Викины пальцы касались какого-то очень чувствительного участка, и от этого Анька вздрагивала, надеясь сохранить ощущение, но пальцы тут же уходили, и ужасно хотелось остановить их, продлить это чувство, от которого сжимался живот и дрожали бедра.       Горячее дыхание обожгло Анькин лобок, и она с ужасом поняла, что Вика целует ее — прямо поверх волос, а потом ниже, а потом еще и еще.       Первым желанием было — оттолкнуть, спрятаться, сбежать, но оказалось вдруг, что влажные прикосновения вызывают еще больше ощущений, чем ласки пальцем, и внизу живота все как будто заиграло, ожило, стало очень чувствительным и податливым.       — Ты говори, если я буду делать что-то неприятное, ладно? — услышала Анька неуверенный, напуганный Викин голос. — Я же не знаю… То есть я попробую, но…       Не договорив, она возобновила свои бесстыдные поцелуи, и Анька непроизвольно выгнулась навстречу ее губам, опустила руку вниз, чтобы нащупать Викину голову, впилась пальцами в пряди волос.       Она не понимала, что конкретно делает с ней Вика, но с каждой секундой становилось все жарче, мокрее, волна удовольствия поднималась от лобка к груди, а между ног творилось что-то невероятное: все сжималось и расслаблялось, повинуясь заданному Викой ритму, периодически ощущения становились острыми до невозможности, а потом снова просто приятными.       Стыдно было ужасно — как же без этого? Представить, что кто-то целует ее в… Но постепенно становилось так хорошо, что стыд уходил, растворялся, улетучивался, оставляя за собой только головокружение от новых, не испытанных ранее чувств и ощущений.       Оргазма в тот раз так и не случилось, но Анька ни капли не расстроилась: когда Вика устало поднялась к ней и поцеловала в губы, когда ее язык смело и откровенно проник в Анькин рот, когда их руки сплелись, а груди прижались, стало ясно: все будет, и оргазм, и удовольствие, и исследование тел друг друга, и бесконечная радость любить и выражать эту любовь не только словами и поступками, но и вот так — бесстыдно, бесконтрольно, головокружительно и страстно.       С той ночи они многое узнали друг о друге. Вике больше нравилось, когда Анька брала ее пальцем, Анька предпочитала ласки губами и языком. Исследуя друг друга, они находили все новые и новые чувствительные места, часто смеялись, когда не получалось с первого раза нащупать нужное, щекотали друг друга до умопомрачения, а потом вдруг становились серьезными и снова погружались в упоительное наслаждение, полное загадок и нераскрытых еще тайн.       — Как думаешь, — спросила однажды взмокшая Вика, лежа под Анькой и обнимая ее руками и ногами, — то, что мы делаем… это… ну… извращение?       Анька улыбнулась, убрала спутавшиеся волосы с Викиного лба, и поцеловала ее в переносицу.       — Я тебя люблю, — выдохнула она. — И мне абсолютно плевать, извращение это или нет. ***       Под Новый год на недавно установленный в квартире телефон позвонила Анькина мама и сообщила, что собирается приехать в гости со всей своей семьей. В процессе разговора Вика сидела рядом и довязывала теплые носки — подарок Андрею, и не сразу заметила, как изменилось Анькино лицо, как сжались в узкую полоску губы, как разлился по щекам нездоровый румянец.       Опомнилась она лишь услышав, как грохнула трубка на рычаг и увидев неловко схватившуюся за костыли Аньку.       — Что случилось? — отложила вязание и подскочила ближе.       — Мама собирается приехать к нам в гости вместе со своим мужем и сыном, — процедила Анька сквозь зубы. — На три месяца.       Вика ахнула, вытаращила глаза.       — На три месяца?       — Да. Ее сын будет летом поступать в институт, а сейчас они записали его на подготовительные курсы.       «Плохая новость. Очень-очень плохая новость»       — И что ты думаешь? — спросила Вика, почти силой усаживая Аньку на диван и вытаскивая из ее сжатых в кулаки рук костыли.       — А что тут думать, Вик? Я не хочу, чтобы они приезжали, естественно, но это и мамина квартира тоже, она имеет право…       Анька сглотнула, не договорив. Вика села рядом и обняла ее за плечи, укачивая, будто ребенка.       — Родная, но это всего три месяца. Нам придется потерпеть, правда? Мы перетащим твои вещи обратно в эту комнату, а их поселим в той, где тренажеры, и…       — Что? — Анька отпрянула и ошеломленно посмотрела в Викины глаза. — Шутишь? Я не собираюсь переезжать обратно сюда. Мы с тобой спим в нашей спальне, и ничего менять не будем.       Теперь удивилась Вика. Удивилась и испугалась Анькиного напора.       — Ань, мы не можем! Они же обо всем догадаются и поедом тебя съедят.       — Ну и наплевать, пусть едят. Не бойся, я сумею защитить тебя от мамы и ее родственников.       Но Вика боялась вовсе не этого. Она отлично знала, какой болью все эти годы были наполнены отношения Аньки и ее мамы, и совсем не хотела, чтобы этот приезд сделал все еще хуже.       — Когда они приедут?       — Тридцатого. Она распорядилась, чтобы я подготовила меню для новогоднего стола и обсудила его с ней, представляешь? Но я не стану ничего обсуждать, и менять свою жизнь в угоду им тоже не буду.       Поразительно просто, как повлияла на Аньку ее болезнь. Раньше она бы непременно впала в апатию, выполняла бы все мамины требования наперекор собственным желаниям, а потом бы еще полгода ненавидела себя за слабодушие. А теперь было похоже, что она и впрямь готова идти на открытый конфликт, чтобы отстоять свое право жить так, как она хочет.       Тридцатого декабря Вика съездила на вокзал и на такси привезла домой Анькину семью. Ангелина Юрьевна всю дорогу щебетала, ее муж и сын — шестнадцатилетний подросток — молча сидели на заднем сиденье рядом с Викой и иногда извиняюще поглядывали на нее. И надо сказать, основания для этого у них точно были: Ангелина Юрьевна, казалось, совершенно не думала о том, какие сложности привносит в жизнь дочери своим визитом, она рассуждала о театрах, в которые обязательно нужно будет сходить, о поездке на рынок — «Когда в последний раз видела Аню, она была одета как бог знает что», о прогулках по новогодней Москве — «Анечка не сможет с нами пойти, конечно, появиться на улице в инвалидной коляске это просто стыдно».       Словом, в квартиру семейство входило несколько утомленным и рассерженным, а когда из спальни, стуча костылями, вышла Анька, стало еще хуже.       — Привет, — равнодушно кивнула она. — Как доехали?       Ангелина Юрьевна снова защебетала, но Анька не слушала: пристально смотрела на отчима и брата, и от ее взгляда даже Вике становилось не по себе.       — Анечка, занеси сумки в комнату и сделай чай, давайте немного посидим нашей семьей, а Викочку отпустим.       Анька нахмурилась, Вика подошла к ней и успокаивающе погладила по плечу.       — Идите в гостиную, — попросила ласково. — Я принесу туда чай, хорошо? И сумки занесу.       — Ой, а как же мы разместимся? — донесся из комнаты голос Ангелины Юрьевны. — Здесь же было раньше такое миленькое кресло-кровать, куда ты его дела?       — Геля! — Семен отобрал у Вики сумку, за которую она схватилась, жалобно улыбнулся и пошел к жене в комнату. — Прошу тебя, прекрати.       — Да что прекратить-то, Сема? Разве ты не видишь, как нас здесь ждали? Куда мы Русика положим спать? А где будет спать Аня? И кто-нибудь мне ответит наконец, куда делось кресло?       Вика тяжело вздохнула и кивнула застывшему в прихожей Руслану. Мальчишку было откровенно жаль: он стеснялся, смущался и, похоже, все бы отдал, лишь бы уехать отсюда и вернуться домой.       Тем временем из гостиной донеслись новые звуки и слова:       — Аня, где постельное белье? Почему в шкафу только летняя одежда? Иди сюда немедленно и объясни, что происходит.       — Ань, не надо…       Анька с силой сжала ручки костылей, резким движением головы отбросила на спину волосы и, не обращая внимания на Вику, вошла в комнату. Через несколько секунд выскочил Семен и прикрыл за собой дверь, но даже так всем присутствующим были хорошо слышны доносящиеся крики.       — Что? Что ты такое говоришь? Ты с ума сошла?       — Это ты с ума сошла, если думаешь, что можешь явиться сюда через столько лет и начать руководить моей жизнью!       — Боже, в кого ты превратилась? Как ты смеешь так говорить с матерью?       — А где она, эта мать, а? Покажи мне ее! Где она, черт бы тебя побрал?       Вика кашлянула и, глянув на Семена и Руслана, предложила:       — Идемте на кухню, выпьем чаю. Я вчера пироги испекла… С вишней и яблоками. ***       Анька понимала, что еще немного, и она просто запустит в мать костылем. Никто и никогда не злил ее так, как эта женщина! Маленького роста, стройная, одетая в модный костюм, — как же Анька ненавидела ее всю, от аккуратных туфель на каблуке до ярко накрашенного импортной косметикой лица.       В этой женщине, театрально закатывающей глаза и изображающей жесты отчаяния, Анька не видела свою мать, она видела врага, явившегося, чтобы снова испортить ее только-только пришедшую в относительный порядок жизнь.       — Это она научила тебя так говорить с матерью? Я знала, знала, что эта ваша дружба ничего хорошо не принесет!       Анька зарычала сквозь зубы.       — Да что ты несешь? — спросила она, до боли сдавливая пальцами рукоятки костылей. — Если бы не Вика, я бы до сих пор лежала в больнице по уши в собственном дерьме, понимаешь ты это или нет?       — Не смей меня обвинять! Я не могла остаться здесь с тобой, мне нужно было возвращаться к семье!       — А я не твоя семья? — выкрикнула Анька яростно. — Не твоя, ладно, просто нагулянная от кого-то дочь, но тогда какого черта ты снова сюда явилась? Тебя сюда звали?       Мать отшатнулась, испуганная, споткнулась о диван и села на него, не забыв — Анька заметила — поправить стрелки на брюках. Театрально прикрыла глаза, изображая рыдания. Анька презрительно смотрела на нее, не двигаясь с места.       — Анечка, как же так? — прошептала мать. — Конечно, ты моя дочь и моя семья, но пойми, ты уже взрослая, а я не могла…       — Что ты не могла? Ты оставила меня одну в Москве на десять лет, мне и пятнадцати не было, когда ты уехала. И никакого отца, заметь, рядом не было, вообще никого не было, одна только Вика! А теперь ты говоришь, что не могла оставить шестнадцатилетнего сына с отцом, чтобы помочь умирающей дочери? Это ты хочешь мне объяснить?       Мать убрала руку и глянула на Аньку злыми сухими глазами.       — Ты стала желчная и недобрая, — сказала она. — Думаешь только о себе.       Анька усмехнулась.       — А ты как была идиоткой, так и осталась.       Она жестом заставила открывшую было рот мать замолчать.       — В общем, будет так, — сказала сурово. — Если хочешь здесь остаться на три месяца, то будешь соблюдать мои правила, ясно? Мы с Викой живем в ее комнате, и так оно и останется. Вы с мужем и сыном можете жить здесь, никакого кресла-кровати не будет, так что думайте сами, кто и где будет спать.       — Ты живешь с Викой в ее комнате? — взвизгнула мать. — Что это значит?       — Не твое дело, что это значит. Можешь думать что хочешь, мне плевать, ясно? Дальше: обслуживать вас здесь никто не будет, кормить и обстирывать тоже. Будем жить как соседи, и не более того.       Мать смотрела на нее, приоткрыв рот. От омерзения Аньку затошнило, захотелось прополоскать рот холодной водой.       — Ты поняла меня, мама? — она нарочно подчеркнула последнее слово. — Если нет, напоминаю: ты давно не прописана в этой квартире и не имеешь на нее никаких прав. Если не будешь соблюдать мои правила, я просто вызову участкового и он выставит тебя отсюда в два счета.       — Аня, господи! Что ты несешь?       Анька шагнула к ней, мать отстранилась в ужасе.       — Ты меня поняла? — повторила, нависая. — Я хочу услышать ответ.       Мать медленно кивнула. Анька шмыгнула носом и двинулась к коридору, но по пути вспомнила, обернулась:       — Еще одно. Если увижу, что ты хамишь Вике или пренебрежительно с ней разговариваешь, даже слушать ничего не буду — вышвырну тебя отсюда в ту же секунду. Она для меня — единственный важный человек в этом поганом мире, и в твоих интересах как следует это запомнить. ***       — Орут? — спросила Вика, когда Руслан на цыпочках вернулся на кухню и сел обратно за стол.       — Орут, — вздохнул он, придвигая к себе чашку с чаем. — В основном Анин голос слышно, мама только иногда вступает.       Семен положил руку сыну на плечо:       — Вика, еще раз простите нас, пожалуйста. Я был категорически против этой поездки, но Геля настояла, а спорить с ней совершенно невозможно. Обещаю: я сделаю все для того, чтобы причинить вам как можно меньше неудобств.       — И я тоже, — кивнул Руслан.       Вика улыбнулась им обоим. За последние полчаса, проведенные на кухне, они успели подружиться: ей откровенно понравился и муж Ангелины Юрьевны, и ее сын. Оба казались совершенно нормальными приятными людьми, заботливыми и тактичными, и невозможно было понять, за что Анька настолько их ненавидит.       Они были очень похожи, отец и сын, — оба высокие, крепкие, с сильными мозолистыми руками. Одинаково синеглазые и остроносые, даже голоса были похожи, только Семен басил, а Руслан все еще говорил по-юношески ломающимся голосом. Он рассказал, что собирается поступать в автодорожный институт — хочет стать инженером транспорта, выиграл несколько краевых олимпиад по физике и математике, и планирует однажды создать новый тип грузового автомобиля — безопасный и быстрый.       — А ты еще учишься? — спросил Семен, когда Вика поставила на стол новое блюдо с пирогами.       — Да, на заочном. Когда умер дед, мне пришлось идти работать, а когда с Анькой случилась беда, нужно было все время быть рядом с ней, поэтому…       — Сволочная история, — перебил Семен. — Чтобы сразу не было недопонимания, разреши объяснить.       Вика кивнула.       — Когда получили твою телеграмму, я сразу же сказал Ангелине ехать в Москву и по возможности забрать Аню к нам в Челябинск. Она решила, что наши местные врачи точно хуже московских, и в этом был резон, но ее нежелания ехать самой я понять не мог.       Руслан бросился на помощь:       — Папа с мамой даже ссорились из-за этого.       Семен глянул на него, и он затих, опустив взгляд.       — Когда я стал настаивать, Ангелина сообщила, что звонила в больницу и ей сказали, что к Ане все равно не пустят, и приезжать нет никакого смысла. Когда я понял, что это ложь, сам купил ей билет и посадил на поезд.       Вика слушала, приоткрыв рот, и поражалась, как странно все порой происходит в жизни. Они-то с Анькой были уверены, что именно Семен не пускал жену к дочери, а на деле получалось, что все было ровно наоборот.       — Поймите, Вика, Геля — не плохой человек, она просто привыкла порхать по жизни и терпеть не может никакие трудности. Мы с Русиком, — ласковый взгляд на сына, — любим ее такой, но окружающим правда бывает с ней трудно.       — Мама хорошая, — подтвердил Руслан. — Она просто… ну… глупая.       Из коридора послышался стук костылей, Вика вскочила на ноги и бросилась навстречу Аньке. Обняла за шею, мимолетно коснулась губами щеки.       — Ты как? — спросила встревоженно.       — Нормально, — Анька аккуратно отстранила ее и вошла в кухню. Смерила презрительным взглядом Семена и Руслана. — Идите, успокаивайте. Рыдает.       Оба немедленно выскочили из-за стола и бросились в гостиную. Анька под внимательным Викиным взглядом села за стол, щеки ее горели температурным румянцем, волосы растрепались, и даже футболка слегка задралась, обнажая полоску живота.       — Плохо? — спросила Вика, приглаживая растрепанные пряди и одергивая футболку.       — Нормально, — повторила Анька. — Как обычно. Ничего нового.       Она ухватила Вику за руку и поднесла ладонь к губам. Поцеловала, потерлась щекой, и стало ясно, что ей жизненно необходима сейчас ласка, тепло и поддержка.       — Родная моя, — шепнула Вика, стоя рядом и обнимая Аньку за плечи. Та уткнулась лицом ей в живот. — Все будет хорошо, обещаю. Все это пройдет, успокоится, и снова станет хорошо. Веришь мне?       Анька кивнула, и Вика принялась гладить ее по голове, пальцами расчесывая спутанные кудри.       Из коридора слышались звуки новой ссоры. ***       Перед сном нужно было сделать ежевечерние упражнения, и как бы Аньке не хотелось схитрить и пропустить один разок, она все же заставила себя присесть на край стула и начать разрабатывать ноги.       Ноги… Всякий раз касаясь их или просто глядя на них, на душе становилось тоскливо и пусто: настолько худыми и безжизненными они выглядели. Кости, обтянутые кожей, — иначе и не скажешь.       — Не филонь, — послышалось с кровати. Анька улыбнулась Вике: и как это она все замечает? — Помнишь, что врач сказал: чем активнее будешь работать с ногами, тем больше шансов, что чувствительность восстановится полностью.       — Он сказал не так, Вик. Он сказал, что чем больше буду работать, тем больше чувствительности получу.       — А я разве не то же самое сказала?       В этом была она вся — любимая, родная, неистощимая оптимистка, во всем видящая только хорошее. Сама Анька так не могла.       Сосредоточившись, она попыталась ухватить один из рассыпанных на полу карандашей непослушными пальцами ног. Пальцы сгибались не полностью, для того чтобы понять, шевелятся ли они, приходилось пристально и внимательно смотреть. А больше всего раздражало, что ухватить карандаш все равно никогда не получалось и Анька никак не могла понять: какой смысл рассыпать «реквизит», а потом собирать его руками.       — Завтра я встаю рано, — сказала Вика, наблюдая с кровати за Анькиными мучениями. — Хочу поехать на рынок, вдруг удастся купить горошек для салата и хоть какой-нибудь колбасы.       Анька недовольно поморщилась.       — Я думала, мы закупили все необходимые продукты.       — Да, но теперь нас будет пятеро, и нужно… — Вика запнулась на полуслове, поймав сердитый Анькин взгляд. — Ань, ну брось, ладно? Живя в одной квартире мы не можем встречать новый год по отдельности.       — Еще как можем, и будем. Я не хочу сидеть с ними за праздничным столом, не хочу для них готовить и не хочу за ними убирать.       Вика вздохнула, села на кровати, обняла колени руками. В своей новой ночнушке — длинной майке с мышонком — она была похожа на маленького зверька, выглядывающего из своей норки.       — Вик, пожалуйста, — попросила Анька, с усилием пытаясь вновь согнуть пальцы ног. — Я не хочу, понимаешь?       — Знаешь, я говорила с Семеном, и он сказал, что не просто готов был отпустить твою маму к тебе, но и настаивал на этом.       Анька фыркнула, при помощи рук переставила ногу чуть левее.       — Он врет.       — А если нет? — спросила Вика. — Если предположить, что не врет, что тогда? И перестань помогать себе руками: если хочешь переставить ногу — ею и двигай.       — Даже если нет, это ничего не меняет. Ненавижу я их всех или только ее, какая разница?       Она поняла, что снова начала злиться. Как Вика не может понять? Это же предательство чистой воды — то, что сделала с ней мать. И разве это можно простить? Разве такое нужно прощать?       Бросив взгляд на часы, Анька закончила упражнение и ухватив лежащие на полу гантели, начала выполнять короткие махи.       «Сильные бицепсы — залог уверенной ходьбы на костылях, моя дорогая, — постоянно повторял ей врач. — А костыли вам будут нужны всю оставшуюся жизнь»       Вика молчала, упершись подбородком о колени — то ли задумалась, то ли готовила новые аргументы. В тусклом свете от торшера она казалась еще бледнее, чем обычно и, возможно, чуть несчастнее.       — О чем ты думаешь? — спросила Анька, закончив упражнение и обтирая руки полотенцем.       Она не ответила, только улыбнулась растерянно.       Молчала, пока Анька раздевалась, пока натягивала ночную рубашку, пока перебиралась в кровать и гасила свет. И только когда обе забрались под одеяло и привычно взялись за руки, сказала:       — В мире очень много несправедливости, правда, Ань? И я вот думаю: как часто люди принимают решения, не выслушав, не дав объясниться?       Анька с силой стиснула ее ладонь.       — Что ты имеешь в виду?       Вика повернулась набок и приподнялась, опираясь щекой о руку.       — Сама подумай: ты ведь делаешь выводы и принимаешь решения, не спросив у Семена, почему он так поступил и поступал ли вообще. И с мамой то же самое — я слышала, как ты на нее кричишь, но не поняла, выслушала ли ты ее?       Это прозвучало обидно и оскорбительно, но Анька стерпела.       — Я хочу сказать… — продолжила Вика. — Ты считаешь, что выяснять нечего, но вдруг ты ошибаешься? Вдруг все не совсем так, как ты себе представляешь? Ведь именно это делает всю жизнь твоя мама: она просто не хочет видеть и слышать того, что происходит вокруг, живет в своем мире и замечает одну только себя. Неужели ты тоже хочешь так?       Анька долго молчала, прежде чем ответить. Будь на месте Вики кто-то другой, она бы даже слушать не стала, но другого не было. Была Вика — родная, любимая, единственная. Вика, которой она доверяла полностью и безоговорочно. Вика, за которую она не задумываясь отдала бы собственную жизнь.       — Ладно, — сказала, садясь на кровати и нащупывая костыли. — Хорошо.       — Ань, ты куда? Ань!       Шесть шагов до двери, еще три — по темному коридору, толкнуть рукой другую дверь, еще шаг, еще один.       Родственники не спали: светился в углу экран телевизора, на разложенном и застеленном диване под одеялом сидели Семен и мать, Руслан что-то писал за столом при свете настольной лампы.       Спокойно, Аня, только спокойно.       — Почему ты меня бросила? — спросила Анька, глядя на расстроенную, но все же успевшую накрутить бигуди мать. — Как ты могла оставить четырнадцатилетнего ребенка одного?       — Анечка, уже поздно, давай поговорим завтра?       — Нет, мы поговорим сейчас. Это простой вопрос, мама: как ты могла меня бросить?       Семен выбрался из-под одеяла и натянул штаны поверх широких мужских трусов. Анька с презрением проводила взглядом его скрывшиеся под тканью волосатые ноги. Сзади послышались шаги: Вика. Пришла помочь, поддержать, остановить, если потребуется.       — Давайте присядем, — предложил Семен, сунув ноги в тапки. — Руслан, ты выйдешь на кухню или хочешь послушать?       — Хочу послушать, — отозвался он, поворачиваясь лицом.       Пожав плечами, Анька сделала несколько шагов и села на стул, прислонив костыли к стене. Вика встала за ее спиной, ладони положила на плечи, погладила едва заметно. Семен устроился на краешке разложенного дивана, мать же так и осталась полулежать под одеялом.       — Ну? — поторопила Анька. — Я жду ответа.       — Ты готова выслушать то, что мы скажем? — спросил Семен. — Обещай, что дослушаешь до конца.       Она презрительно фыркнула и кивнула. Что нового он мог ей сказать?       — Сема, не надо, — попросила мать.       — Надо, — отрезал он. — Ань, ты отлично знаешь, что вы с Русиком не родные брат и сестра. Когда мы с твоей мамой познакомились, тебе было десять, а Руслану едва исполнился год. Моя жена нас бросила, в один прекрасный день оставила записку, что не вернется, и уехала.       — Я все это и так знаю, — перебила Анька. — И это не повод бросать меня одну в Москве.       Ладони на ее плечах сжались чуть сильнее, а Семен кивнул:       — Ты обещала дослушать до конца. Да, ты знаешь историю в целом, но не знаешь деталей. Марина бросила нас не просто так, у нее была причина: незадолго до этого Руслану поставили диагноз — детский церебральный паралич. Прогноз был неутешительным: либо я бросаю работу и полностью занимаюсь только ребенком, либо состояние будет усугубляться, и однажды это приведет к плачевным последствиям.       Анька посмотрела на Руслана: тот внимательно слушал, но было ясно, что сказанное для него — не новость.       — И что? — спросила она.       — Твоя мама спасла Русика. Она взяла на себя все заботы о нем, водила на процедуры, позже занималась с ним лечебной физкультурой, постоянно таскала по врачам. То, что сейчас Руслан абсолютно нормальный парень — это заслуга твоей мамы.       Мать мелко закивала, и Анька едва удержалась от того, чтобы не бросить в нее костылем.       — Мне должно стать легче? — спросила она резко. — От того, что моя мать бросила меня, чтобы заботиться о чужом пацане?       Семен покачал головой.       — Я не обещал, что тебе станет легче. Ты спросила, почему мама тебя бросила, и я пытаюсь объяснить.       У Аньки против воли вырвался смешок. Она смотрела то на Семена, то на мать, то на Руслана, и никак не могла понять: они всерьез думают, что их слова имеют значение? Они всерьез думают, что болезнь чужого ребенка — достаточная причина для того, чтобы отказаться от своего?       И что значит «тебе было десять»? Она точно помнила, что мать переехала в Челябинск вскоре после того, как ей исполнилось четырнадцать.       — Вероятно ты не помнишь этого, — продолжил Семен, — но те три года, которые мы еще жили в Москве, были очень сложными для нас всех.       — Жили в Москве? — перебила Анька. — О чем вы?       Семен вздохнул.       — Аня, мы познакомились здесь, в Москве, — сказала мать, театрально заламывая руки. — Сема с Русиком жили в доме через улицу, и те три года я моталась между ними и тобой, стараясь все успевать.       Анька усмехнулась.       — Что за чушь, мам? Я отлично помню себя в десять лет, и…       Она замерла, в памяти услужливо всплыли воспоминания: они с Викой, играющие во дворе, спящие в одной кровати, делающие уроки, бегущие домой из школы. Первое сентября — и снова Вика, день рождения — опять Вика. Только Вика?       — Не понимаю, — сказала она вслух. — Если ты моталась между мной и ими, почему я почти не помню тебя в то время?       Семен посмотрел на мать, отвернулся, почесал затылок. Анька вдруг ощутила нарастающую внутри панику.       — Да говорите вы уже, — выкрикнула она.       — Ты ненавидела их, — сказала мать, и в ее голосе было слышно целую гамму эмоций: от злости до тоски. — И Сему, и Русика — ты их ненавидела с самого первого дня, как только впервые увидела. Мы пытались с этим что-то делать, ходили по врачам, обращались даже к бабке-ведунье, но ничего не помогало.       Анька посмотрела на Семена, и тот кивнул.       — Однажды ты ночевала у нас дома и мы проснулись от крика, а когда вбежали в комнату, Руслан лежал на полу, а ты била его ногой.       Руки на ее плечах крепко сжались, причиняя боль. Анька поняла, что задыхается. Что они несут? Как такое возможно? Что за чушь?       — Русик, покажи, — попросил Семен.       Как в тумане, Анька смотрела на Руслана: он встал, подошел к ней, задрал на животе футболку. Там был шрам: огромный, широкий, страшный.       — Что это? — спросила Анька, не узнавая собственный голос.       — Разрыв селезенки, — сказала мать. — Мы вызвали карету скорой помощи, Русика увезли в больницу, прооперировали, но он еще долго был в тяжелом состоянии. Я… Мы…       — Когда опасность миновала, встал вопрос: как это случилось? — пришел на помощь Семен. — Мы не хотели говорить правду, сказали, что он упал и сильно ударился. А потом через знакомых нашли психиатра.       Анька вздрогнула, испуганно пошатнулась, но Викины руки, лежащие на плечах, помогли ей остаться сидеть.       Психиатр?       — Дядя Боря, — пробормотала она ошеломленно. — Я помню дядю Борю.       Семен кивнул.       — Он несколько раз приходил к вам в гости и беседовал с тобой и мамой, а потом сказал, что у тебя, похоже, какая-то психическая травма, из-за которой и развилась эта жуткая ненависть к Руслану. Единственным способом что-то с этим сделать было увезти либо тебя, либо его. Исключить любую возможность вашей новой встречи.       — Нет, — вырвалось у Аньки. — Это неправда! Этого не может быть!       Она оглянулась, задрав голову вверх: Вика стояла, застывшая, бледная до синевы, с прикушенной губой.       — Вик, это неправда! Они врут!       — Это правда, Анечка, — сказала мать. — Я могу показать тебе карточку Русика, в ней есть выписка из больницы. И Борис Михайлович тоже оставил нам описание твоего случая, оно тоже сохранилось. Мы не врем, клянусь тебе.       Анька перестала ее слушать. Она ухватилась обеими руками за спинку стула, поднялась кое-как, пошатнулась, но устояла. Единственное, что было важно для нее сейчас — чтобы Вика не поверила во всю эту чушь.       — Я не могла этого забыть, — выдохнула она, пытаясь сквозь головокружение поймать Викин взгляд. — Вика, я этого не делала! Я не могла! Я…       Сильные руки обхватили ее под мышками, ладони сомкнулись на спине, а холодная щека прижалась ко лбу.       — Тише, тише, родная. Тише.       — Вик, — Анька поняла, что плачет. — Клянусь, я не могла… Ты же знаешь… Вика…       — Милая, все хорошо. Я с тобой, я никуда не ухожу. Тише, тише… Я здесь. Я рядом.       Ее голос — только это слышала и хотела слышать Анька. Ее запах — только он имел сейчас значение. Запах и ощущение рук, обнимающих и удерживающих на месте.       — Я не могла… Я этого не делала… Я не… ***       — Вика! Вика!       — Тише, милая, тише. Я здесь.       — Я не могу дышать… Неужели я это правда сделала? Но как? Как я могла? Почему я забыла?       — Родная, мы разберемся, хорошо? Мы все выясним, мы обратимся за помощью и во всем разберемся. Я с тобой, слышишь? Я никуда не уйду.       — Даже если это все окажется правдой?       — Даже если так.       Вика держала Аньку в своих руках, пока та не перестала рыдать. Потом при помощи Семена отвела ее в комнату и уложила в постель. И долго-долго сидела рядом, поглаживая по затылку, шее, спине, — ждала, пока заснет.       Только убедившись, что ее дыхание стало ровным и размеренным, Вика поцеловала вспотевший лоб и потихоньку вышла из комнаты. На кухне горел свет — Семен курил, стоя у приоткрытого окна и поеживаясь от влетающего внутрь морозного ветра.       — Зачем вы все это говорили при Руслане? — спросила Вика, подходя поближе. Ей тоже вдруг захотелось охладиться, прийти в себя.       — Он знает, — ответил Семен. — Когда он начал задавать вопросы, мы решили, что лучше будет не врать.       Вика кивнула, разглядывая дым от сигареты, поднимающийся вверх.       — Вы рассказали Ане не все, верно? Вы знаете, почему она так поступила.       — Да, я знаю.       — Расскажите. Мне нужно знать, чтобы решить, стоит ли говорить ей об этом.       Семен кивнул, тяжело вздохнул и прикурил новую сигарету. Стоящая рядом Вика поежилась, кутаясь в теплый халат.       — В тот день у нее началась первая менструация, и она ужасно испугалась, увидев испачканные штанишки. Побежала домой, но дома никого не было, и тогда она в ужасе позвонила к соседям.       Вика вздрогнула.       — К каким соседям?       — Ты вряд ли их помнишь, — объяснил Семен. — В соседней от вашей квартире жила пожилая женщина, и в тот ужасный день она оказалась дома. Как выяснилось позже, вместо того, чтобы помочь девочке, эта женщина объяснила ей, что кровь — это метка Сатаны, ее нужно прятать, если она не хочет, чтобы ее схватили и отправили на страшный суд.       Сатана? Страшный суд? Вика вдруг зажала руками рот: она вспомнила.       — Эта сумасшедшая бабка… Мы ужасно ее боялись… Она постоянно ходила в черном платке и крестила всех подряд.       Семен мрачно кивнул.       — В общем, Аня как могла пыталась спрятать кровь. Но в ту же ночь Руслан проснулся, сполз с кроватки и неизвестно как, но…       Вика вся сжалась, она понимала, что Семену тяжело вспоминать это, но еще сильнее ее пугало то, что однажды (очень скоро!) ей придется рассказать все это Аньке.       — Он нашел ее трусы, — выпалил Семен, сминая пальцами окурок. — Окровавленные трусы, и когда она увидела их в его руках, то…       — Не надо, — перебила Вика. — Я поняла.       Семен выбросил окурок, потер кулаком лоб и беспомощно посмотрел на Вику.       — Мы не знали, что делать. Психиатр сказал, что Аню сильно травмировала вся эта ситуация и что помочь ей сможет только время. А тут еще выяснилось, что Руслана нужно класть в другую больницу — в процессе операции по удалению селезенки, возникли осложнения, требовалось долгое и трудное лечение.       — И вы уехали.       — Да. Ангелина… Она тяжело все это пережила. Я уговаривал ее, объяснял, что Аня не виновата, что вина полностью лежит на той женщине, но я так и не смог ее убедить.       Боль и отчаяние сдавили Викино горло. Она вспомнила, как плакала Анька, когда ее мама уехала, вспомнила, как они с дедом успокаивали ее, как Ирина Никаноровна обзывала Анькину маму нехорошими словами, как дед крякал и отворачивался, стоило кому-нибудь заговорить о ней.       — Мой дед знал? — спросила она.       Семен кивнул.       — И он, и вторая ваша соседка. Мы регулярно переводили деньги ей на сберкнижку, чтобы она заботилась об Ане, покупала одежду и школьные принадлежности. В первый год Ангелина часто приезжала в Москву, а потом, когда Аня стала старше, практически перестала ездить.       — Почему? — спросила Вика. — Она же видела, что Анька не монстр.       — Мне сложно ответить на этот вопрос. Вероятно, она никак не могла забыть случившегося. Постоянно искала в Ане признаки агрессии, боялась, что найдет… Не знаю, Вика. Правда — не знаю.       Он потряс пустой пачкой из-под сигарет, смял ее пальцами.       — Когда Ане исполнилось восемнадцать, мы решили, что пора попробовать снова познакомить их с Русиком. Аня приехала к нам в гости, и первые пару дней все было в порядке, а потом я заметил, как она на него смотрит.       — И как? — спросила Вика.       — С ненавистью. Как будто он для нее — враг, ужасный враг, и… — Семен поморщился. — Тогда испугался я. Ты должна понять: я не горжусь тем, что сделал, но мне действительно было по-настоящему страшно. Я сделал все для того, чтобы она поскорее уехала обратно в Москву.       Так вот почему Анька вернулась тогда из Челябинска расстроенная и злая!       — А вы не допускали, что она может ненавидеть Руслана потому что он забрал у нее материнскую любовь?       — Допускали, — отвернулся Семен. — Вернее, мы подумали об этом позже, когда все успокоилось. Но было уже поздно.       Вика вздохнула и посмотрела на часы. Три часа ночи, тридцать первое декабря. Ей вдруг стало ужасно жалко и Аньку, и себя, и Семена, и Русика, и Ангелину Юрьевну.       — Вы приехали для того, чтобы попробовать все наладить? — прямо спросила она. — Дело же вовсе не в поступлении Руслана в институт.       — Дело и в том, и в другом. Как я уже говорил, я был против этой поездки, мне казалось, что из этого не выйдет ничего хорошего. Но теперь я готов изменить свое мнение. Если нам удастся снова поговорить об этом, рассказать всю правду, выслушать друг друга… Кто знает — возможно, это того стоит?       Вика с горечью усмехнулась. Поздновато вы затеяли все это, господа хорошие. Нет бы давно рассказать Аньке правду — возможно, и не скопилось бы в ней за прошедшие годы столько ненависти и боли.       — Она говорила, что на их семье лежит обет безбрачия, — вспомнила Вика вслух. Семен удивленно поднял брови. — Ну, вся эта история с Анькиным дедом, который привез бабушке ребенка и уехал, чтобы никогда не вернуться. Вы же наверняка знаете, да?       — Что знаю? — уточнил Семен.       — Эту историю. Я хочу сказать: Ангелину Юрьевну бросил отец, Аньку бросила мать, страшно представить, что…       Она запнулась, потому что Семен по-прежнему выглядел удивленным. Неужели он не знал? Да нет, не может быть, вряд ли Ангелина Юрьевна утаила от него эту часть своей биографии.       — Подождите, Вика, — сказал Семен. — Ангелина же встречалась с человеком, которого считала отцом. Разве вы об этом не знали?       Теперь пришел Викин черед удивляться.       — Что? — переспросила она. — С кем она встречалась?       — С тем человеком, который отдал ее матери. Его звали Юрий, и у Гели отчество по его имени, но он не был ее отцом.       — Как? — выдохнула, вытаращив глаза.       Семен пожал плечами.       — Если вас это интересует, лучше спросить у нее самой, но я точно помню, что она рассказывала мне об их встрече. Она тяжело перенесла новость, что он не ее отец, рыдала, я пытался ее успокоить. Вика, вы ужасно побледнели. Что с вами? Вам плохо?       Вика покачала головой, пытаясь уложить в ней услышанное.       Плохо ей не было, но и объяснить, что она почувствовала в этот момент, она бы не смогла тоже.