Сегодня и вечно

      Все присутствующие молча смотрели, как Аня достает из кармана джинсов телефон и что-то ищет, листая пальцем по экрану. Ее слова, произнесенные минутой ранее, ошеломили настолько, что Танька едва не рухнула с дивана на пол. Ее сердце билось как чокнутое, а в голове одна за другой возникали фантазии: каждая следующая немного невероятнее предыдущей.       Похоронная была ошибкой?       На самом деле погибла не Рита, а кто-то другой?       Ее, израненную, привезли в госпиталь и долго вытаскивали с того света?       Она нарочно отправила Лиле похоронную, чтобы наказать за предательство?       — Вот, смотрите, — сказала Аня, и ребята собрались вокруг нее, заглядывая в телефон.       Там была фотография. Нечеткая, немного размытая, точно сделанная в каком-то лесу или парке — на заднем плане виднелись деревья, вокруг скошенная трава, а посередине можно было разглядеть простой некрашеный обелиск с белой табличкой:       Рагонян М. В.       17 марта 1916 — 4 октября 1943       — Как? — прохрипела Танька. И зачем-то повторила: — Как?       Аня убрала телефон и снизу вверх посмотрела на нее.       — Мы были там в девяносто втором году, дочь человека, которого я считала своим дедом, дала нам оставшуюся после его смерти схему, и по этой схеме мы и нашли могилку.       — Где? — спросила Маша быстро.       Вместо Ани ответила Виктория Павловна.       — В Смоленской области. Мы с тех пор там не были, возможно, теперь захоронение выглядит иначе.       — Мама Андрея родилась в январе сорок третьего, — добавила Аня. — А Маргарита, как вы видите, погибла в октябре.       Танька ничего не могла понять. Но тогда откуда взялась похоронная?       — Мы не знаем, — сказала Виктория Павловна. — В сущности, наши поиски закончились той поездкой: о Лиле мы знали с самого начала, а о Маргарите узнали вот таким образом.       Толик похлопал Таньку по плечу, и она обернулась.       — Тань, ты хотела отвезти дневник на могилку. Теперь мы можем это сделать.       — Но это глупость какая-то, — перебила Маша. — От января до октября прошло больше полугода, и если Маргарита была жива, то почему не сообщила о себе ни Лиле, ни брату?       — Письма могли затеряться, — ответила Аня. — Одно из них, как мы видим, точно пришло по Лилиному московскому адресу — видимо, Маргарита была уверена, что Лиля осталась в тылу с дочерью.       Ее слова прозвучали ужасно грустно, и Танька не поняла, почему. Ей вдруг показалось, что дело здесь вовсе не в Маргарите и Лиле, а в чем-то другом, более личном. Ужасно захотелось узнать историю Ани и Виктории Павловны — как получилось, что Аня не может ходить без костылей? Как они оказались вместе? И как сумели любить друг друга долгих двадцать шесть лет?       — Вик, нам пора.       Виктория Павловна встрепенулась, глянула на часы, виновато кивнула ребятам.       — И правда, пора. Танечка, мы сегодня же отправим вам эту фотографию по электронной почте, но, боюсь, больше ничем помочь не сможем. Я не думаю, что у вас получится найти еще какие-либо свидетельства жизни Лили и Маргариты, но если вдруг получится…       — Конечно, — вместо Таньки ответила Маша. — Если можно, ответьте еще только на один вопрос.       — Какой же?       Маша помолчала секунду, формулируя. Она стояла прямо перед сидящей в кресле Аней, но смотрела почему-то на Викторию Павловну.       — Если вы ездили к месту захоронения в девяносто втором году, то почему спустя столько лет вы все равно храните эту фотографию? Даже на телефон ее пересняли, ведь в девяностые никаких мобильных еще не было.       Вместо ответа Виктория Павловна наклонилась, поцеловала в седую макушку помрачневшую Аню, а потом взяла со стола листок бумаги и принялась что-то быстро записывать.       — Вот, — сказала, отдавая Маше листок. — Телефон и адрес. Заезжайте на следующей неделе в гости, тогда и поговорим. А сейчас нам действительно пора ехать.       На улицу вышли все вместе: Толик и Анжела тут же распрощались, Макс крутился вокруг идущей при помощи костылей Ани, Танька и Маша держались за руки. Виктория Павловна достала из кармана ключи от машины, щелкнула брелоком сигнализации, помогла Ане сесть на переднее сиденье и убрать на заднее костыли.       — Они удивительные, правда? — задумчиво сказала Танька, провожая взглядом удаляющуюся машину.       — Да, — согласилась Маша. — Возможно, не менее удивительные, чем Лиля и Маргарита, и я ужасно хочу узнать их историю.       — Я тоже. Пока не стало слишком поздно.       Распрощавшись с друзьями, они на метро отправились домой. Покачиваясь в переполненном вагоне, молчали — Маша задумчиво разглядывала огромную разноцветную схему, Танька разглядывала Машу.       «Интересно, сможем ли мы как они? Прожить вместе двадцать шесть лет… Это же почти половина сознательной жизни! Да еще и в те годы. Как им удалось? Как они умудрились найти друг друга и остаться рядом?»       Она не знала, но очень хотела выяснить. Эх, позвонить бы прямо сейчас, дождаться спокойного «алло» в трубке и, перекрикивая шум толпы, попросить о встрече сегодня же, немедленно…       Танька усмехнулась. Вот всегда она так: как часто говорила мать, «поперед батьки в пекло». Не задумываясь, даже не пытаясь остановиться — будто танк или бронетранспортер.       — Чему улыбаешься? — спросила Маша, осторожно касаясь ладонью Танькиной руки.       — Представила, какой я стану через двадцать шесть лет. Может, старой и скучной? Может, надоест мне когда-нибудь напролом идти, а?       Маша засмеялась и покачала головой.       — Я скорее поверю, что через двадцать шесть лет ты найдешь себе новое приключение, и опять зарядишь своей энергией всех вокруг, и мы — толпа пенсионеров — отправимся искать проблемы на свои старые задницы.       Поезд остановился, вагон тряхнуло, и Маша обхватила Таньку за шею, чтобы не упасть. Секунду они с нежностью смотрели друг другу в глаза.       — Потерпи, — шепнула Маша в приоткрытые Танькины губы. — Они же сказали: на следующей неделе. Просто потерпи немного, и все.       — Ладно, — кивнула Танька серьезно. — Я постараюсь. ***       Вика припарковалась на своем обычном месте — у шлагбаума, и помогла Ане выйти из машины.       — Ого, — бросила взгляд на часы-браслетку. — Второй час. Засиделись мы сегодня.       Аня поудобнее перехватила костыли, набросила на плечо лямку рюкзака.       — Все потому, что мой братец не умеет вовремя останавливаться. Если бы он еще немного рассказал о своих конференциях и докладах, я бы его чем-нибудь стукнула, честное слово.       Аккуратно ступая по вычищенным от снега дорожкам, они пошли к освещенному козырьку подъезда.       — Ты просто никак не смиришься, что Русик оказался умнее тебя, — сказала Вика, роясь в кармане в поисках ключей. — И, похоже, это наследственное: видела, как бойко Паша с уравнениями управляется? В его-то восемь с половиной.       Аня ничего не ответила, и Вика, остановившись у подъездной двери, глянула на нее тревожно.       — Ты что, Ань? Обиделась? Я же шучу, и ты отлично это знаешь.       И тут же поняла: не обиделась, а расстроилась. И вовсе не из-за Руслана.       — Ох, Анька…       Обнялись, стоя под тусклым светом лампочки. Вика пальцами отодвинула кудри Аниных волос и нашла горячими губами холодную щеку.       — Родная, прости, я ляпнула, не подумав. Это больно, я знаю, и я не должна была…       Аня мотнула головой.       — Все нормально, — выдавила улыбку. — Идем домой, а то охранник, кажется, уже с любопытством на нас смотрит.       Поднявшись наверх и войдя в квартиру, Вика немедленно отправилась в кабинет, к компьютеру: из-за затянувшейся встречи она не успела отправить несколько нужных писем, и собиралась сделать это сейчас.       — Вик, чай будешь? — послышался из коридора громкий голос.       — Да! Включи чайник, я приду через пять минут.       Порхая пальцами по клавиатуре, Вика вслушивалась в привычные звуки, доносящиеся из остальной части квартиры. Вот послышался стук костылей и легкий щелчок: это Аня включила свет на кухне. Вот снова стук, а потом шум льющейся воды — моет руки. Едва различимый голос: звонит брату, чтобы сообщить, что они нормально добрались до дома. И опять стук — теперь уже ближе, громче.       — Хватит работать, — теплая ладонь опустилась на Викино плечо. — Идем чаю выпьем и будем спать.       Вика крутанулась на стуле и снизу вверх посмотрела на Анино лицо. Красивая — даже морщинки и шрам нисколько не портят, и улыбка по-прежнему нежная и родная, и складка между бровями знакомая и ужасно любимая.       — Мне тоже очень жаль, что у нас нет и не будет детей, — прошептала тихо. — Я думаю об этом реже, чем ты, но всякий раз жалею. И сегодня я не меньше твоего завидовала Русику и Марине.       Аня улыбнулась и, нагнувшись, поцеловала Викин лоб.       — Я знаю, родная. Я знаю.       Они устроились на кухне под аккомпанемент никогда не замолкающего и вечно бубнящего что-то радио. Аня достала из холодильника конфеты, Вика с ужасом замотала головой:       — С ума сошла? После всего, что мы сегодня слопали, еще только конфет не хватало!       — Не хочешь — не ешь, — услышала она в ответ и сотый раз поразилась бесконечной Аниной любви к сладкому.       Горячая чашка приятно согрела руки, и аромат защекотал ноздри.       — Милые ребята, правда? — спросила Вика, глядя, как Аня разворачивает уже третью по счету конфету. — Такие молодые и смелые, аж завидно немного.       — Не завидуй, мы тоже такими были, помнишь?       Вика помнила. Помнила, какими они были давно, когда в этой большой квартире все было иначе, и жив был дедушка, и старушка-соседка, и Анька — тогда еще девчонка — занимала с мужем комнату, которая уже давно стала гостиной.       Много лет прошло с тех пор, и многое, конечно же, изменилось в их жизни и в том, что было вокруг. Их квартира, когда-то старая и обветшалая, стала вдруг модным дорогим жильем в центре города. Многих соседей расселили, их квартиры продали молодым и богатым, а те огородили двор забором и посадили в специальную будку охранника.       Дошло даже до того, что внизу, на первом этаже, поселилась пара геев: едва увидев их впервые, Вика сразу все поняла, а когда они с тортом пришли знакомиться, пропали последние сомнения. Они были очень милыми, очень добрыми и очень молодыми, — настолько, что казались пришельцами с другой планеты, иностранцами, почему-то вдруг оказавшимися в чужой стране с чужими привычками и культурой.       — Ты действительно собираешься рассказать им всю историю? — спросила вдруг Аня, и Вика вздрогнула от неожиданности. — Мне кажется, не стоит этого делать.       — Почему? — удивилась.       Аня глотнула чаю и развернула еще одну конфету. Длинными пальцами разгладила фантик.       — Сама подумай: любовь Маргариты и Лили — сказка без счастливого конца, в ней нет никакого «жили долго и умерли в один день». И пока ребята об этом не знают, то какой-то своей частью еще могут надеяться, а если узнают все до конца…       Вика протянула руку и погладила Анину щеку.       — Откуда этот приступ сентиментальности? Неужели стареешь?       Аня мотнула головой и прикрыла глаза, радуясь внезапной ласке.       — Дело не в этом, Вик. Просто вспомни, как тяжело было нам с тобой узнать правду о случившемся и подумай: хочешь ли ты, чтобы эти дети испытали такие же чувства? Пусть думают, что все закончилось на письме и дневнике, пусть надеются, что где-то в другой жизни Маргарита и Лиля воссоединились.       Странно было слышать такое от нее — вечного борца за правду и справедливость, но Вика понимала: произнесенное было выстраданным, прожитым, очень важным.       — Ты же их видела, Ань. Они не успокоятся, пока не дойдут до конца. Так же, как в свое время не смогли успокоиться мы. ***       Беспокойная это была ночь: Анька просыпалась каждые несколько часов, наполненная до краев ужасом и отчаянием, жалась к лежащей рядом Вике, вытирала вспотевший лоб, и долго лежала на спине, тараща глаза в побелку потолка.       Она все вспомнила. В тот момент, когда Вика разбудила ее и рассказала услышанное от Семена, в Анькиной памяти как будто прорвало плотину, и воспоминания полились одно за другим.       Кровь на трусах, страшная бабка, костлявыми пальцами хватающая за плечо, невыносимый стыд и ужас, и маленький мальчик, распростертый на скрипящем паркетном полу.       — Ты не виновата, — твердила ей Вика, крепко прижимая к себе. — Ты была напуганным ребенком, и в том, что случилось, не было твоей вины.       Но сама Анька считала иначе. Перед ее глазами против воли проносились годы ненависти, годы отчаяния, годы тщетных попыток понять, почему мама выбрала не ее, почему мама от нее отказалась.       Боли и вины было так много, что она с трудом умещалась внутри. Хотелось кричать, ломать, хотелось доползти до окна и перевалиться через подоконник наружу, чтобы убрать из груди этот ком непрекращающегося кошмара, чтобы перестало так сильно и остро болеть сердце.       Рано утром, когда за окном все еще царила темная предновогодняя ночь, Анька услышала, что по коридору кто-то ходит. Осторожно, чтобы не разбудить Вику, выбралась из кровати, перетащила непослушное тело в кресло-каталку, и стараясь не скрипеть, выбралась из комнаты.       От кухни тянуло сигаретным запахом. Анька одернула на коленях ночную рубашку, стиснула зубы и сильными от постоянных упражнений руками принялась крутить колеса.       — Доброе утро, — Семен стоял у окна и курил. Увидев Аньку, он принялся ладонью разгонять дым. — Я тебя разбудил? Извини.       Анька подъехала чуть ближе и покачала головой.       — Дай сигарету, — попросила хрипло.       Семен поднял брови.       — Не знал, что ты куришь.       — Я и не курю.       Он выбросил окурок за окно, подошел к Аньке и присел перед ней на корточки. Ей немедленно захотелось отстраниться, отшатнуться, — слишком близко он оказался, ненавистный «мамин муж», слишком хорошо стало видно его небритое лицо, торчащие уши, грустные глаза.       — В этой истории много виноватых, — сказал он, держась руками за ручки Анькиного кресла. — Твоя мать, я, ваша соседка. Но не ты. Твоей вины здесь нет.       Если бы могла, она бы заплакала, но слез не было. Слова Семена долетали до сознания издалека, глухо, ударялись о стену боли и отскакивали обратно.       — Нам нужно было раньше все тебе рассказать. Черт знает, почему мы, два идиота, этого не сделали.       — Стыдились? — сквозь зубы процедила Анька.       Семен усмехнулся.       — Может, и стыдились. Сама знаешь, как в нашей стране люди относятся к психическим проблемам. А может, не столько стыдились, сколько боялись, что не простишь.       Простишь? Анька вытаращила глаза, не понимая. Это ведь она должна просить прощения, разве нет?       — Ань, послушай, — попросил Семен. — Ты в шоке, и это понятно, за день услышать столько жутких подробностей своего детства. Но вспомни, что все это было очень давно, Руслан сейчас здоровый и сильный парень, и тебе не за что просить у него прощения. Это мы, взрослые, виноваты в случившемся, а не вы, дети. Понимаешь?       Она не понимала. Ей снова захотелось кричать, драться, с силой оттолкнуть его прочь.       — Ненавидеть всегда легче, чем попытаться понять, — глухо произнес Семен, вставая на ноги. — И сейчас тебе кажется, что все потеряно, но поверь, это не так. Иначе я бы не позволил Ангелине и Русику приехать сюда, понимаешь? Ни за что бы не разрешил.       За Анькиной спиной послышались шаги. Она оглянулась и увидела сонную растрепанную Вику. Вику, в глазах которой не было ни страха, ни ненависти, ни презрения, а только тревога, остро замешанная с нежностью.       — Ань, хочешь блинов на завтрак? — чуть сбившись, спросила она. — У нас есть банка сгущенного молока, ты же любишь блины со сгущенкой.       Тяжело сглотнув, Анька кивнула. Стоящий рядом Семен улыбнулся. ***       — Почему ты рассердилась, когда Руслан предложил в выходные съездить на кладбище к отцу? — спросила Вика, расстилая постель и поглядывая на делающую вечерние упражнения Аню.       — Я не рассердилась, — пробурчала та, пытаясь подцепить пальцами правой ноги очередной карандаш.       — Брось, я же видела. Когда ты сердишься, морщинки на лбу становятся заметнее.       Карандаш наконец поддался, пальцы согнулись, но тут же разогнулись обратно. Аня выругалась, Вика улыбнулась и присела на краешек кровати.       — Не сердилась я, Вик. Просто позавидовала, потому что так и не смогла ни разу назвать Семена отцом, вот и все.       Это было похоже на правду — грустную и печальную, но все же правду. Вика помнила, как тяжело и долго налаживались отношения у Ани с семьей. Мать она так и не смогла до конца простить, а вот чувства к Семену за прошедшие годы явно изменились к лучшему. Но увы — он умер слишком рано и не успел узнать, насколько важное место стал занимать в Аниной жизни.       Таймер в мобильном телефоне пропищал, сигнализируя о том, что упражнение пора заканчивать. Аня с видимым облегчением руками собрала карандаши, сложила их в коробку и принялась раздеваться. Стащила через голову футболку, опустила вниз спортивные брюки.       — Ты чего так смотришь? — покосилась на Вику.       — Знаешь, а ты совсем не изменилась.       — Ага, — проворчала, пряча улыбку. — Особенно в верхней части — молодая красотка, всем на зависть.       Вика засмеялась и, притянув Аню к себе, поцеловала голое плечо.       — Дурында ты, а не красотка. Помнишь, как мама твоя хотела для нас свадьбу устроить? Сама в ателье сходила, платье заказала, даже в загс собиралась узнавать, можно ли двум барышням оформить законный брак.       — Да уж, слава богу отец об этом узнал и отговорил, а то была бы история с географией.       Погасили свет, повозились, устраиваясь под теплым одеялом. Вика привычно откинула Анины волосы и положила голову на обнажившееся плечо.       — Девчонки наверняка не удержатся, завтра же звонить начнут, — сонно пробормотала Аня.       — Само собой, — усмехнулась Вика. — Особенно Таня, рыжая. Очень на тебя похожа, правда?       — Рыжая-бесстыжая… Давай спать, родная. Это был длинный-длинный день.       Викины прогнозы оправдались на сто процентов: Таня позвонила ровно в девять утра, и похоже, едва дотерпела: голос звенел от волнения и тщетных попыток сдержать поток эмоций.       — Родная, как думаешь, позовем девчонок на обед? — спросила Вика, заглянув в ванную и подмигнув умывающейся Ане.       — Как будто у нас есть выбор, — проворчала та. — От твоей молодежи не отвяжешься.       Вика кивнула и, выйдя обратно в коридор, прислушалась к тяжелому Таниному дыханию в трубке. Волнуется девочка, переживает, не терпится ей. Ну как откажешь?       — Танюш, приезжайте сегодня к трем, адрес у тебя есть. Пообедаем у нас и поговорим спокойно.       Из трубки донесся восхищенный возглас, Вика улыбнулась и, отключив связь, отправилась готовить завтрак.       День пролетел быстрее некуда: пока завтракали, пока прибирались в квартире, пока Аня делала упражнения и печатала что-то на компьютере, — полдня будто корова языком слизала. А ровно в три раздался звонок, и Вика, на ходу завязывая пояс спортивных брюк, поспешила открывать.       — Здравствуйте, Виктория Павловна!       Рыжая — Таня — смущенно протянула букет замерзших цветов, вторая — Маша — топталась в прихожей, сминая в руках коробку с пирожными. Разделись, побросав куртки на вешалку, одна за другой прошли внутрь следом за радушно улыбающейся Викой.       — Ань, девочки пришли, — крикнула она, провожая девчонок в гостиную и кивая на широкий диван. — Заканчивай там и иди сюда.       Вскоре из коридора послышался звук ударов костылями по полу, Таня и Маша, застывшие на краешке дивана, разом вздрогнули. Вика подавила смешок.       — Привет, молодежь, — Аня вошла в комнату и как будто сразу заняла собой все пространство. — Чего нахохлились? Вик, а чаю дадут в этом доме? И вроде кто-то обед обещал.       — Обед через полчаса, а чаю могу дать. Девчонки, будете?       Таня кивнула, Маша замотала головой. Аня медленно подошла к ним, легким движением костыля заставила подвинуться и села между ними, обхватив обеих руками за плечи.       — На счет «три» расслабились, молодежь. Вы в гости пришли, а не на смотр военно-патриотической самодеятельности. Вик, тащи чай, а я пока расскажу дамам, почему стесняться не нужно и даже вредно.       Вика послушно ушла на кухню, уверенная, что Аня с легкостью справится и поможет девчонкам преодолеть смущение. Пока заваривала чай и доставала из холодильника конфеты, слышала то и дело доносящиеся из гостиной всплески смеха. А когда вернулась с подносом, обнаружила идиллическую картину: Аня сидела на диване, развалившись, Маша влюбленно заглядывала ей в глаза, а Таня в лицах что-то рассказывала, отчаянно жестикулируя и тщетно пытаясь не смеяться.       — Итак, — сказала Аня, когда чай был разлит, конфеты разобраны, а фантики разглажены нетерпеливыми пальцами. — История будет длинной, но без нее мы точно не сможем ответить на вопрос, почему для нас все это было так важно.       — Мы никуда не спешим, — шепотом сказала Маша.       — Оно и видно, — усмехнулась Аня. — Начнем с того, как мы вообще узнали о Маргарите и Лиле. Вик, расскажешь?       И она рассказала. О том, как однажды пришла в гости к Андрею, как увидела у него на стене старую довоенную фотографию, о браслете, который показался знакомым, и о том, во что вылились попытки узнать историю происхождения этого браслета.       — Мы долгое время были уверены, что Юрий — Анин дед. Но выяснилось, что это совершенно не так и никакого родства между ними нет и не было.       Таня вытаращила глаза.       — Как выяснилось? — спросила с удивлением.       Вика и Аня переглянулись. ***       — Мама! — Анька сдерживалась из последних сил, чтобы не стукнуть мать по голове. Вот уже час они с Викой пытались добиться внятного рассказа о встрече Ангелины Юрьевны с человеком, которого она считала отцом, но та, хоть и согласилась рассказать, постоянно съезжала на посторонние темы.       Семен и Руслан сидели здесь же, в гостиной, но в разговор не лезли: понимали, что для девушек это крайне важно, и отлично знали, как трудно им будет получить нужную информацию.       — Ну мама же!       — Да. Да, конечно, — Ангелина Юрьевна пригладила на голове непокорные кудри и посмотрела на мужа в поисках поддержки. Но Семен молчал, ожидая продолжения рассказа.       — В общем, он позвонил через год после того, как умерла мама. Представился, попросил о встрече, и я согласилась. Господи, ну конечно, согласилась — я же считала, что он мой отец, и хотела хотя бы разок увидеть его собственными глазами.       Она театрально вздохнула, и Вике пришлось сильнее сжать Анькину руку, чтобы та не начала снова кричать.       — Он приехал в наш город, пришел в гости. Такой, знаете, классический бывший военный — спина прямая, усы густые, и одет так, будто…       — Геля!       — Да. Да, простите. Я почти сразу сказала, как мечтала его увидеть, но он ответил, что кровного родства между нами нет. Ах, как я плакала, как плакала… Он утешал, конечно же, знаете — такой импозантный мужчина…       Вика скрипнула зубами, Руслан крутанулся на стуле.       — Одним словом, выяснилось, что в сорок третьем году его полк участвовал в освобождении Смоленска, они стояли в одной из деревень — таких, знаете, мелких, которые и на карте-то не отмечают — и оказалось, что совсем рядом расположился авиаполк, или как там оно называется — точно не помню. Я, знаете, вообще не сильна в этой военной терминологии…       — Мама! — не выдержала Анька. — Да говори ты уже по существу!       Ангелина Юрьевна укоризненно покачала головой.       — Вот всегда ты так — поперед батьки в пекло, потому и неудачная такая получилась.       — Ну мама же!       — Хорошо, хорошо! — закивала быстро. — В этом самом авиаполку он узнал о том, что его давняя подруга погибла. Представляешь, Анечка, браслет, который я тебе отдала, оказывается, принадлежал этой подруге! Вот это связь времен, правда? Одним словом, Юрий хотел вернуть браслет, а нашел только известие о смерти. В доме, где жила его подруга, остались ее вещи: письма он забрал, остальное оставил хозяйке, а та сказала, что подруга до последнего дня привечала девочку-сироту, и теперь непонятно, что с этой сиротой делать.       Вика ахнула, вся подавшись вперед.       — Это были вы? — спросила пораженно.       Ангелина Юрьевна торжественно кивнула и вытерла скатившуюся по щеке слезу.       — Да, Викочка, это была я. Юрий оставил хозяйке дома какие-то деньги, пообещал высылать еще и велел обо мне заботиться. А когда война кончилась, вернулся и отвез меня к маме.       Это было невероятно. Еще более невероятно, чем история о том, как военный оставил ребенка старой подружке и исчез в неизвестном направлении. Еще более невероятно, чем…       — Юрий объяснил, что не мог забрать меня себе: слишком уж я напоминала ему погибшую подругу, потому и поехал к маме моей. Рассказал ей все как есть, оставил письма, браслет и деньги, и отправился дальше, к новому месту службы.       — Подожди, — недоумевающе спросила Анька. — Выходит, бабушка знала?       Ангелина Юрьевна снова кивнула.       — Да, Анечка, она знала. И ведь ни слова не сказала, старая партизанка, ни единого! Все только говорила: дед и дед, а понимала же, что не дед он вовсе…       — Что было дальше, Геля? — вмешался Семен.       — Дальше Юрий посмотрел, как я живу, и велел в Москву перебираться. Через старых сослуживцев договорился, чтобы меня взяли на фабрику работать, а потом помог с получением комнаты.       Анька с силой ударила костылем по полу.       — И ты мне ничего из этого не рассказывала? — рявкнула она. — Почему?       Ангелина Юрьевна опустила глаза.       — Он не велел… — пролепетала она. — Сказал, не хочу, чтобы знала, ни к чему оно.       На Аньку было страшно смотреть: бледная, волосы растрепались, на глазах слезы. В руку Викину вцепилась так, что даже больно было.       — Получается, тебя спасла Маргарита? — спросила она. — Получается, о твоих настоящих родителях мы никак не сможем узнать?       Ангелина Юрьевна молчала, а Вика вдруг вспомнила.       — Ань, помнишь, Андрюха говорил, что нашел дочерей Юрия? Он ведь нам даже телефон одной из них оставлял. Давай позвоним: вдруг они знают что-то еще?       Анька упрямо мотнула головой.       — Не будем мы никуда звонить. Я больше не хочу. Я устала, это слишком много, и я просто больше не хочу.       Уткнулась в Вику и заплакала. ***       Маша и Таня, притихшие, пристально смотрели то на Аню, то на держащую ее за руку Вику.       — Мне тяжело далась вся эта история, девочки. Только представьте: вначале я думала, что Маргарита моя бабушка, потом — что Юрий мой дед. И узнать о том, что все было совершенно не так…       Она запнулась, и Вика привычно бросилась на помощь.       — Несколько месяцев она даже говорить об этом не хотела, не то что кому-то звонить. И чтобы вы понимали: в то же самое время у нас разыгралась личная семейная драма, повылезали скелеты из шкафов, и сил на то, чтобы разбираться с историей Юрия, не было совершенно.       — Но потом вы все же разобрались, так? — спросила Таня. — Это его дочь отдала вам схему пути к могилке?       Вика кивнула, ласково погладила Аню по голове.       — Да, когда прошло время, Анечка все-таки захотела выяснить все до конца, мы позвонили дочери Юрия и даже встретились с ней. В каком году это было, родная?       Аня пожала плечами.       — В середине девяностых, если не ошибаюсь.       — Нет, в начале! — вспомнила Вика. — Незадолго до этого была денежная реформа и деньги, которые мы с тобой копили на новый телевизор, сгорели, помнишь? А весной все ужасно подорожало, в три-четыре раза. Значит, начало девяностых.       Таня нетерпеливо прокашлялась.       — Да, девочки, весной девяносто первого мы встретились с дочерью Юрия, и она отдала нам схему захоронения.