Сегодня и вечно

      — Вик, ну куда я пойду на этих ходулях? Что ты за глупость придумала, а?       Они ссорились уже несколько часов: начиная с утра, когда Вика позвонила дочери Юрия и договорилась с ней о встрече — Анька не поверила своим ушам — на Пушкинской площади, в одном из самых оживленных мест Москвы.       До сих пор из дома Анька выходила только в двух случаях: если нужно было доехать до поликлиники и на обязательную прогулку — исключительно ночную, чтобы встретить как можно меньше людей. А теперь Вика предлагала средь бела дня отправиться на оживленную площадь, где точно будут целые толпы народа, и все они будут смеяться, показывать пальцем, кривить губы.       — Не выдумывай, — велела Вика, вынимая из шкафа стопку с одеждой. — Ты не можешь запереть себя в четырех стенах на всю оставшуюся жизнь.       Анька вспыхнула.       — Не ты ли мне говорила, что надо работать, и тогда чувствительность ног восстановится? Врала, получается?       — Ничего не врала, — Вика плюхнула ей на колени аккуратно сложенные джинсы и рубашку. — Но если это займет годы? Тогда в следующий раз ты выйдешь на улицу на своих ногах, но без волос и слепая.       — Слепая-то почему?       — Потому что навсегда отвыкнешь от дневного света!       Анька расхохоталась, ухватила Вику за пояс штанов и повалила на кровать. Защекотала, поцеловала в шею.       — Вик, ну давай останемся дома? — попросила ласково, нарочно обжигая дыханием ухо. — Пусть эта барышня сама к нам приедет, а? Не хочу я туда, понимаешь? Смеяться будут…       Новый способ сработал не лучше, чем старый: Вика выпуталась из ее объятий и строгим голосом велела одеваться.       — Будут смеяться — значит, дураки, а обращать внимание на дураков — себе дороже. И потом, я же буду с тобой, помнишь? И ничего не бойся.       Господи, у нее всегда все выходило так легко и просто! Порой Анька поражалась, сколько сил скрывалось в маленькой и хрупкой Вике. Уж казалось бы: в чем только душа держится, а если что решила — прет и прет, не остановишь.       На улице вовсю светило солнце, и Анька прищурилась, внутренне признавая Викину правоту: она и впрямь отвыкла от дневного света. Шли медленно, очень скоро устали руки, а на прохожих было страшно поднять взгляд.       — Чего скукожилась? — спросила Вика, когда они кое-как доковыляли до Никольской улицы и миновали длинную очередь в коммерческий магазин. — Пусть себе смотрят, может, им твой наряд нравится.       Едва ли она была права, но наряд и впрямь был шикарным: настоящие американские джинсы Levis, клетчатая рубашка навыпуск с длинным, но закатанным до локтя рукавом, и самые что ни на есть фирменные кроссовки. Все это купила для Аньки Вика — успела до денежной реформы, и это хоть как-то примиряло с тем, что четыре пятидесятирублевки, отложенные на новый телевизор, теперь ничего не стоили и красовались, приклеенные с внутренней стороны на дверь туалета.       Дорога заняла больше часа: несколько раз приходилось останавливаться чтобы отдохнуть, растереть затекшие руки, сделать пару глотков воды из припасенной Викой бутылки.       — Все равно это глупость, — ворчала Анька. — Мама нам все основное рассказала, что еще мы можем узнать, Вик?       — Очень сомневаюсь, что она рассказала нам все. Как будто ты маму свою не знаешь: она запомнила только то, что касалось ее самой, а остальное мимо ушей пропустила.       Это было верно: Анька порой поражалась способности матери фильтровать полученную информацию. Она могла всем знакомым с подробностями рассказывать, что любимый сын Русик поступил в институт, и при этом забыть о просьбе подруги перезвонить вечером по важному делу.       — Кстати, Руслан очень хотел пойти с нами, — напомнила Вика. — Но я отказала, пообещав, что потом ты ему позвонишь и подробно все расскажешь.       Анька фыркнула: вот еще, будет она звонить. Явится он на ужин в воскресенье, тогда и узнает. Если будет, о чем узнавать.       — Зря ты так, родная. Он все же твой брат, помнишь?       — Не кровный.       — Ну и что? Разве родство только по крови определяется? И перестань мне врать, пожалуйста, я прекрасно вижу, что ты давно перестала на него злиться, только признавать это не хочешь.       Ничего не ответив, Анька подхватила костыли, встала со скамейки и двинулась дальше. Вика была права и здесь: она действительно больше не злилась на Руслана и не терзалась чувством вины, но и дружбы между ними почему-то не получалось.       Их самый первый разговор наедине Анька всегда вспоминала с истерическим смешком. Руслан смущался, она стыдилась, и вместо того, чтобы поговорить, они просто сидели друг напротив друга за кухонным столом и молчали. Она тогда так и не решилась попросить прощения, хотя и очень хотела, а он, устав молчать, принялся рассказывать о жизни в Челябинске, о друзьях, о секции спортивного ориентирования и еще о какой-то чепухе, которая была Аньке совершенно неинтересна.       — Ну как? — спросила Вика, когда под каким-то предлогом Анька вышла из кухни.       — Да никак. Сидим как два идиота, и поговорить не о чем.       С тех пор многое изменилось, конечно, и нашлось, о чем говорить, и еженедельный приход Руслана в гости превратился из навязанной обязанности в почти не раздражающую традицию, но Анька знала: никогда она не сможет спокойно смотреть на него, никогда не сможет говорить без ужасающего чувства вины, и перестать отводить взгляд от его живота, на котором под одеждой будто огнем горел широкий шрам, не сможет тоже.       — Ты только посмотри!       Анька послушно посмотрела: Вика указывала на огромный рекламный плакат, алеющий над угловым домом на Пушкинской площади.       — Инджой кока-кола, — по слогам прочитала вслух. — Что поделаешь, Вик. Последствия перестройки.       Эти самые последствия уже успели порядком им осточертеть: Москва наполнилась коммерческими магазинами, ларьками, стихийными рынками, но купить на них что-либо было попросту невозможно. Бывало так, что, отстояв двухчасовую очередь в продуктовый, Вика возвращалась с пустыми руками или помятой, отвоеванной у очереди, банкой зеленого горошка. Соседей, Анька знала, спасал огород: картошка, морковь, свекла, разнообразные закрутки и закатки. Но у них с Викой никакого огорода не было.       Протесты и демонстрации шли одна за другой. Даже Андрей перестал восхищаться, и в его проникновенных речах все чаще звучало: «Обманули», «Мы не этого ждали», «Как же так можно вообще?»       — Эй, хромоножка, иди сюда!       От неожиданности Анька чуть не упала: нога подвернулась, правый костыль поехал куда-то в сторону, но Вика пришла на помощь: обхватила за талию, помогла вернуть устойчивость.       — Ты, хромоножка, кому сказал!       Они беспомощно оглянулись и увидели парня, сидящего на спинке лавочки чуть поодаль. Он был немного похож на дембеля: в тельняшке, в закатанных до колен спортивных штанах, с коротко бритым затылком и наглым взглядом.       — Не обращай внимания, — сказала Вика. — Пусть себе кричит, если хочет.       Но Анька будто остолбенела. Случился один из самых страшных ее кошмаров: над ней смеялись, называли хромоножкой, и… Ничего страшного не произошло. Мир не рухнул, не перевернулся, над головой по-прежнему светило солнце, а рядом по-прежнему стояла нахмурившаяся Вика.       — Тебе надо, сам и иди! — неожиданно для себя самой крикнула Анька. — Еще раз назовешь хромоножкой, костылем получишь, понял?       Парень от удивления даже сигарету изо рта выплюнул, но с места не двинулся.       — Идем, — велела Анька пораженной Вике. — Мы уже слегка опаздываем, по-моему.       Когда они подошли к месту встречи, Светлана уже ждала их, нетерпеливо прохаживаясь вокруг памятника. Пухлощекая, нарядно одетая, она была похожа на игрушечную бабу, которой Викин дед иногда накрывал заварочный чайник.       — Это вы? — затараторила Светлана, делая шаг им навстречу. — Вика и Аня, верно? Я Света и зовите меня на «ты», ради бога, а то, знаете, не люблю политесов.       Анька шмыгнула носом. Ее слегка ошеломил такой напор, да и обращаться на «ты» к человеку, как минимум вдвое старше себя, было отчаянно неловко.       — Давайте присядем, — пришла на помощь Вика. — Мы хотели расспросить вас… тебя об отце.       Они заняли скамейку слева от памятника: Анька и Светлана полубоком, Вика — за Анькиной спиной. Опустила руки на плечи, сжала легонько: я здесь, мол, рядом.       — Отец о войне говорить не любил, — начала Светлана привычной уже присказкой. — На парады не ходил, ордена не надевал, ничего такого. Это уж как у меня сын подрос, спрашивать стал, а он такой — не отвяжешься! Ну и я порой что-то слушала, что-то запоминала. Сынок мой даже доклад в школе делал про деда героического, пятерку в четверти получил без всякого.       — А про Маргариту он рассказывал? — спросила Анька, всерьез опасаясь утонуть в потоке информации.       — Конечно, рассказывал, как без этого. Я думаю, любил он ее, девчонки, без памяти, не зря же столько лет письма хранил.       Викины пальцы на Анькиных плечах сжались, впиваясь в кожу.       — Письма?       Светлана кивнула.       — Целая связка писем была, отец их забрал вместе с остальными вещами Маргариты.       Анька помотала головой.       — Подождите, — попросила. — Давайте по порядку. Ваш отец нашел авиаполк Маргариты, там узнал, что она погибла и забрал себе ее личные вещи?       — Все верно, так и было.       — Почему же он не отвез их ее родным? У нее же брат был, отец… Почему себе оставил?       Пухлощекое лицо Светланы приобрело настороженное выражение.       — Откуда ж мне знать? — сердито спросила она. — Если вы моего отца в нечистоплотности подозреваете, то, знаете ли…       — Нет-нет, погодите, — перебила Вика. — Мы ни в чем не подозреваем, что вы.       — Просила же на «ты»! — воскликнула Светлана.       — Да-да, извини… Часть писем ваш… твой отец оставил вместе с девочкой-сиротой, а часть, выходит, забрал себе?       Светлана нахмурилась, задумалась, почесала нос.       — Я не знала, что он что-то оставил, — недовольно сказала она. — Да и письма эти… Мать их не любила, из-за них отец вечно больной ходил: как почитает, так на три дня замолчит и не говорит ни с кем.       — А ты… вы читали? — осторожно спросила Анька.       — Нет, зачем мне? Да отец и не дал бы, трясся над ними как сумасшедший, разглаживал, каждое в целлофан оборачивал.       Аньке отчаянно хотелось спросить, где письма сейчас, но что-то останавливало: ей начинало казаться, что Светлана сама по себе не слишком добрая и порядочная женщина, и спросив про письма можно было нарваться на откровенное хамство, после чего разговор закончился бы сам собой.       Судя по всему, Вика разделяла ее подозрения, и потому спросила про другое:       — Где твой отец закончил войну?       Светлана заулыбалась.       — В Берлине, девочки, где еще? Молодец, герой, до самого конца дошел! А потом вот вернулся под Смоленск, забрал девчонку эту осиротевшую, на Маргаритиной могиле порядок навел, и вскоре из вооруженных частей уволился.       Анька с силой подалась вперед.       — Вы… Ты хочешь сказать, он знал, где похоронили Маргариту?       — А чего б ему не знать? Знал, конечно, у него и схема была, как от поселка до могилки-то добраться. Они с матерью раз даже ездили туда, а вернулись сердитые как черти, мать сказала: больше не поеду и его не пущу.       — Светлана, — вмешалась Вика, и Анька поразилась дрожи, прозвучавшей в ее голосе. — А вы не могли бы… А ты можешь дать нам эту схему? Мы перерисуем и тут же вернем, обещаю!       Они ждали ответа, затаив дыхание, но Светлана отвечать не спешила. Разглядывала их, будто впервые увидела, и тяжелые ее брови как будто еще ниже опустились к глазам.       — А вам-то это зачем, не поняла, — сказала она наконец. — Вы ей родственники что ли, Маргарите этой?       Каким-то шестым чувством Анька поняла: правду говорить нельзя. И поспешила ответить:       — Она моя бабушка, понимаете? Мы давно ищем, где она похоронена.       — Бабушка, говоришь… — протянула Светлана неприятным голосом. — Тогда понятно, чего ты про личные вещи вопросы спрашивала. Только я ничего не отдам, ясно? Письма сестра забрала, а медали затерялись давно уж.       Анька примерно представляла, где именно могли затеряться боевые награды Маргариты, но сдержала свое возмущение.       — Мне нужна только схема, — сказала она, стараясь чтобы голос звучал спокойно и приветливо.       Светлана усмехнулась, дернула плечом. Снова задумалась: видно, размышляла над тем, стоит ли отдавать. Анька напряженно ждала.       — Ладно, — кивнула наконец. — В конце концов, мне эта схема и ни к чему вроде, ездить к этой Маргарите я не собиралась, и хранила только потому, что рука не поднялась выбросить. Звоните мне вечером, скажу когда можно приехать забрать. ***       — Через несколько дней Вика съездила и забрала схему, мы хотели отвезти ее Ишхану Николаевичу, племяннику Маргариты, но потом решили, что лучше не стоит: слишком зол он был на тетку, а нам не хотелось лишний раз напоминать ему о горе. А после как-то само собой пришло решение, что мы должны найти это захоронение, увидеть его собственными глазами и поставить наконец в этой истории точку. Так мы и поступили.       Танька слушала, разинув рот, и никак не могла оторвать взгляда от рассказывающей Ани. Перед ее глазами сами собой вставали виды Москвы начала девяностых, толстая бабища Светлана, испуганные и расстроенные — тогда еще совсем юные — Аня и Виктория Павловна.       — Ой, что же это мы заболтались, — спохватилась вдруг последняя. — Обед-то, девушки!       — Подождите.       Танька даже не поняла сразу, кто это сказал — настолько незнакомо звучал голос. Глянула на Машку: та побледнела, глаза застыли, вместо губ — тонкая полоска.       — Маш, ты чего? — испуганно спросила.       — Машенька, тебе плохо?       Машка кивнула и тут же покачала головой.       — Как его фамилия? — вырвалось у нее. — Юрия этого.       Аня и Виктория Павловна переглянулись.       — Соловьев.       — Соловьев Юрий, — повторила Аня. Виктория Павловна кивнула.       Машка судорожно сглотнула.       — А вы знаете… — голос сорвался, но она заставила себя продолжить. — Еще что-нибудь об этом Юрии знаете?       Виктория Павловна удивленно глянула на нее.       — Только то, что уже рассказали. Что он дошел до Берлина, что жил после в Москве, что у него родились две дочери. Девочка, что с тобой? Ты побледнела, тебе нехорошо?       Машка снова кивнула и замотала головой. Танька схватила ее за руку, напуганная.       — Ты чего, Маш?       — Мне нужно поговорить с мамой. Ее девичья фамилия — Соловьева, Тань. А отчество Юрьевна.       Танька вытаращила глаза. Такого она не ожидала.       — Ты что, думаешь…       — Надо позвонить маме, — перебила Машка решительно. — И узнать у нее телефон тети Светы.       Где-то рядом громыхнуло. Анины костыли свалились на пол. ***       Маша первой выскочила из машины и побежала к подъезду, сзади слышался Танин топот, но ждать она не хотела. Сердце билось где-то под горлом, виски сдавливало отчаянием, и крик, зародившийся в груди, рвался наружу.       Не дожидаясь лифта, Маша бегом поднялась вверх по ступенькам и заколотила в дверь. Открыли быстро: на пороге стоял удивленный и напуганный отец.       — Мама где? — задыхаясь, спросила Маша, протискиваясь внутрь квартиры. — Папа, где мама?       — Марья, что происходит? Таня? А ты что здесь делаешь?       Маша не слушала: заглянула в гостиную, в кухню, в свою бывшую комнату. Там и обнаружила сидящую на диване с вязанием маму.       — Машенька?       — Мама, где письма? — резко спросила, застыв в дверном проеме. — Письма, которые остались после твоего отца?       Мама моргнула, отложила вязание в сторону, потерла лоб.       — Какие письма? — спросила недоуменно.       — Такие, которые тебе отдала тетя Света! — выкрикнула Маша вне себя от ярости. — Она же отдала, так? Награды деда остались у нее, а письма она точно отдала тебе!       В ее глазах появилось понимание.       — Ты про фронтовые письма что ли? Так бы и сказала сразу. Только зачем они тебе?       От охватившего ее бессилия Маше хотелось рычать. Ну как? Как такое могло произойти? Как?       — Марья, немедленно успокойся и объяснись, — услышала она совсем близко отца. — Ты позволила себе уйти из дома, нахамила нам, а теперь врываешься и требуешь какие-то старые письма? Это что еще за фокусы?       Маша даже взгляда на него не бросила. Она знала, что вошедшая следом Таня стоит за ее спиной, и этого было достаточно для того, чтобы ощутить уверенность в собственной правоте.       — Как ты могла? — выкрикнула она, обращаясь к матери. — Как ты могла утаивать это, как могла ни разу не показать мне эти письма?       — Машенька, да успокойся ты! — пролепетала мама. — Это всего лишь военные письма какой-то женщины, мы и хранили-то их только потому, что рука выбросить не поднялась.       — Дай сюда. Давай их сюда немедленно!       Мама поднялась с дивана и двинулась к двери, но отец перехватил ее, положил руку на плечо, строго прищурился на Машу.       — Никаких писем, пока не объяснишься, — отрезал он.       Ей хотелось кричать. Топать ногами, ругаться, и снова кричать — во весь голос, очень громко. Все обиды и разочарования, связанные с родителями, оказались вдруг ничем по сравнению с горечью: «Все это время письма были совсем рядом. Буквально в этой квартире, в соседней комнате».       — Маш, — она почувствовала теплую Танину руку в своей. — Объясни им, нельзя же так.       — Нельзя? — взвизгнула, отталкивая руку. — А так можно, Тань?       Сделала шаг к застывшим родителям и продолжила кричать, теперь уже в их сторону:       — Мы несколько лет ищем следы авторов этих писем! Мы несколько лет думаем только об этом и занимаемся только этим! А вы за все это время ни разу, ни единого раза не сказали, что от деда тоже остались письма. Почему, а? Почему?       На мамином лице разливалась бледность, на отцовском — краснота.       — Машенька, но откуда нам было знать?       — Да оттуда! — перебила Маша. — Если бы вы любили меня, если бы принимали, то знали бы! Спросили бы, я бы рассказала, и вы бы отдали мне эти письма еще год или два назад. Но вам всю жизнь не до меня, правильно? У вас один свет в окошке — Артемка ваш любимый, а я так, раз уж родилась — пусть буду.       Отец нахмурился, двинулся к Маше, но Таня преградила ему путь.       — Послушайте, — торопливо сказала она. — Все расстроены и сейчас мы все равно ни до чего не договоримся. Просто отдайте нам письма и мы уйдем, хорошо?       — Нет.       Маша схватила Таню сзади за плечи и прижалась изо всех сил. Она боялась, что если руки останутся свободными, то она сделает что-то… Что-то непоправимое, ужасное. В ней бушевали обида и боль, копившиеся годами, с самого детства, и боли этой было очень много, слишком много для нее одной.       Похвальные грамоты Артема, развешанные по стенам комнаты. Ее кубок за второе место в соревнованиях по теннису, пылящийся в кладовке. Ласковое «Артемка поедет в летний лагерь, а мы с тобой — к бабушке», жесткое «Артем говорит, что это ты разбила вазу, и я склонен ему верить». Все это по отдельности было всего лишь эпизодами из детства, а вместе превращалось в огромную кучу, полную обид, разочарований и злости.       И вот теперь — письма. Невозможно было поверить, что ее, Машин дед, своими собственными глазами видел Маргариту и Лилю, говорил с ними, читал оставшиеся после них письма. Невозможно было поверить, что это он: незнакомый, далекий, умерший еще до Машиного рождения. Пока мама и тетя Света не рассорились окончательно и бесповоротно, фотографии и медали деда еще хранились у них дома, и Маша любила разглядывать старые снимки и натирать подушечкой пальца круглешки медалей. А потом тетя Света уехала, забрав и снимки, и награды с собой.       — Отдай им письма, — услышала Маша слабый мамин голос. — Отдай, прошу тебя.       Отец удивленно вытаращил глаза.       — После всего, что они устроили? Серьезно?       — Да. Это мой отец и Машин дед. Отдай ей письма, прошу тебя.       Он фыркнул раздраженно, со злостью глянул на застывших Таню и Машу, но все-таки вышел из комнаты. Его не было всего несколько минут, но им эти минуты показались вечностью.       — Маш, — шепнула Таня, кивая на плачущую навзрыд мать. — Ну зачем ты так?       Но Маше не было ее жалко. Она знала, что после, когда-нибудь, через несколько дней и недель — будет. Знала, что чувство вины будет сильным и ужасающим, но сейчас, в эти секунды, она не испытывала к матери ничего, кроме обиды.       В коридоре послышались шаги, отец вернулся в комнату и с силой швырнул в Машу связкой писем.       — Забирай и убирайтесь отсюда.       Десятки старых желтых треугольников рассыпались по полу, почти сливаясь по цвету с паласом. Таня бросилась собирать, Маша стояла и смотрела на отца.       — Ты понимаешь, что у нас больше нет дочери? — спросил он сквозь зубы.       Она покачала головой.       — Нет, папа, это у меня больше нет родителей. А может, и не было никогда.       Дальше все было будто в тумане. Маша понимала, что Таня за руку тащит ее к выходу, чувствовала подошвами холод подъездных ступеней, на улице втянула в себя свежий воздух и сглотнула подступивший к горлу комок. И только упав на заднее сиденье машины, будто очнулась и увидела встревоженные лица Ани и Виктории Павловны.       — Письма у нас, — сказала Таня. — Давайте поедем куда-нибудь, где мы сможем спокойно их прочитать?       Виктория Павловна кивнула и завела двигатель. Машина двинулась вперед.