Сегодня и вечно

      С началом весны советские войска под Ржевом перешли в наступление. Работы было невпроворот: на операционно-перевязочный пункт день и ночь поступали раненые. Большую часть отправляли дальше, в госпиталь, но были и те, чье состояние отсекало любую возможность эвакуации, и только скорость попадания на операционный стол порой решала, жить человеку или умереть.       Продвижение полка вперед создавало немало трудностей: нужно было поспевать за наступающими войсками, практически ежедневно перенося медицинский пункт вперед, еще на несколько километров ближе к Ржеву. Стараниями майора Новикова медпункту выделили две полуторки, на которых кое-как помещалось хозяйство медиков: несколько палаток, ящики с лекарствами и перевязочными материалами, операционные столы и движок вместе с яркими операционными лампами.       Все эти тяжелые дни рядом с Лилей неизменно находились Алеша и Ирина Павловна: он помогал в сортировке тяжелых раненых, она ассистировала на операциях и перевязывала легких.       Ночами, когда выпадали редкие часы отдыха, Лиля часто лежала без сна в землянке или блиндаже: болели натруженные за долгий день ноги, а еще сильнее болело в груди, в межреберье, там, где больше не было слышно стука усталого и ненужного теперь сердца.       Слова Ирины Павловны о том, что беду нужно выпускать из себя слезами, были, пожалуй, верными, но плакать не получалось: все эти месяцы глаза оставались сухими, даже когда вспоминалась Рита, даже когда приходила во сне — будто живая. Лиля больше не писала писем, не вела дневник, не вела бессонными ночами мысленных разговоров с Ритой. Она просто делала свою работу, оперировала, спасала раненых, и ждала.       Когда во время операций над палаткой слышались разрывы снарядов, Лилины руки оставались твердыми и сильными, но в душе всякий раз появлялась надежда: пусть бы один из этих металлических вестников смерти упал на операционную, пусть бы заостренный свинец на части разорвал неизвестно зачем продолжающее жить тело, пусть бы душа нашла наконец успокоение.       Она гнала от себя эти мысли, знала: это подло, нечестно, отвратительно. Но они все равно приходили, и с ними ничего нельзя было поделать.       С середины марта началась оттепель. Колеса автомашин вязли в грязи, солдаты поступали на операционно-перевязочный с покрытыми засохшей землей ранами. Полк вышел на подступы к Спас-Деменску, и началась совместная с танкистами операция по окружению плотно засевших в оборонительных сооружениях немецких войск.       В эти дни Лиля по-новому увидела начальника полкового медпункта Новикова. Расхлябанный в быту и излишне увлекающийся романами с медсестрами, во время боевых действий Новиков будто стал другим человеком. Собранный, суровый, он успевал и организовывать эвакуацию раненых, и оперировать, и лично проверять, как обстоят дела с подвозом медикаментов и перевязочных материалов.       Как-то раз, закончив под бомбежкой очередную операцию, Новиков и Лиля курили, присев на приволоченное Алешей бревно. Молчали — сил не было даже на то, чтобы просто пошевелиться. Но тут мимо понесли носилки с погибшими, и Новиков сказал равнодушно:       — Надо ПМП ближе к передовой переносить, Левина. Опасность увеличится, но тогда и раненых больше спасем.       Лиля была уверена, что это пустой разговор: о расстоянии от ПМП до передовой часто говорили, но дальше разговоров дело не заходило. Однако, той же ночью она узнала, что Новиков ходил к полковнику Савельеву, и на следующее утро ПМП перенесли дальше.       Теперь работать приходилось не только под бомбежками, но и под обстрелом. Во время одной из контратак погибли двое фельдшеров, после чего полковник выделил для охранения медпункта четверых автоматчиков. Им и пришлось принять на себя основной удар в один из самых жутких дней Лилиной жизни.       Это был холодный мартовский день. Очередная передислокация ПМП только завершилась, медсестры и санитары заканчивали разворачивать оборудование, хирургические столы уже установили в палатках, а техник дядя Боря пытался завести движок.       Лиля с Алешей и Ириной Павловной наскоро хлебали простывший суп из одного котелка, Новиков носился где-то поблизости: издалека был слышен его громкий командный голос.       — Во сколько наступление начнется, не слыхали, товарищ капитан? — спросил вдруг Алеша.       Лиля покачала головой. Глаза слипались, тело наливалось сонной мутью.       — Наступление-отступление, — проворчала Ирина Павловна, откусывая от горбушки хлеба. — Тыр-пыр, тыр-пыр, сколько ж можно уже?       — Да ты что, Павловна! — возмутился Алеша. — Это ж наши линию фронта равняют. Мишка из пулеметчиков говорил, что фрицы плотно засели — каждого чуть не руками надо выковыривать.       — Видали мы вчера таких ковыряльщиков. Одного без руки, у другого весь живот разворочен. И ладно бы двинулись хоть, а то, говорят, метров сорок прошли, и снова встали.       Рядом послышался тонкий свист, все трое разом попадали на землю, накрыв головы руками. Переждали несколько секунд, поднялись, начали отряхивать налипшую грязь.       — Вот черти, теперь весь день в мокрых штанах ходить, — выругалась Ирина Павловна.       — Ладно штаны, суп-то наш тю-тю, — вздохнул Алеша, поднимая с земли опрокинутый котелок. — Товарищ капитан, давайте тушенки принесу? У меня одна банка заначена.       Ответить Лиля не успела: за соснами показалась гужевая повозка, послышалось лихое: «Ну давай же, кляча чертова, вези, ну!»       — Вот тебе и тыр-пыр, — проворчала Ирина Павловна, наскоро отряхивая руки. — Раненых привезли.       Сортировка в этот раз времени заняла немного: почти все из доставленных были тяжелыми. Прибежал Новиков, быстро осмотрел двоих, кивнул Лиле:       — Мне осколочное, тебе пулевое. Остальных Герасимов заберет, сейчас прибежит.       Алеша притащил ведро с кипяченой водой, чистое полотенце, и Лиля начала мыть руки. Где-то рядом, за деревьями, слышались звуки стрельбы.       — Товарищ капитан… — Алеша не договорил: понимал, что бессмысленно.       Лиля обтерла руки, прошла в палатку, где на операционном столе уже лежал подготовленный раненый с пулевым ранением в живот. Осмотрела ранение, взяла в руки скальпель.       — Ирина Павловна, дайте больше света.       Как и всегда на операции, Лиля отключилась от всего происходящего вокруг. Значение имела только сочащаяся кровью плоть, только трубки кровеносных сосудов, только небольшой кусок металла, спрятавшийся за нагромождением внутренних органов.       — Пережимайте, — велела, расширив рану и подцепив пинцетом один из сосудов. — Вот здесь отодвиньте и подержите, не вижу.       Стрельба снаружи стала громче, назойливее. Послышались крики, крепкий русский мат.       — Готово, — Лиля вытащила ускользающую пулю и бросила ее прямо на пол, под ноги. — Перетяните вот здесь и будем зашивать.       Но зашивать не пришлось. Все произошло в одну секунду: оглушительная взрывная волна сбила Лилю с ног, отбросила в сторону. В голову врезалось что-то тяжелое, лицо залило свежей кровью.       — Ирина Павловна, помогите!       Лиля кое-как выбралась из-под упавшего сверху раненого, отпихнула ногой остатки операционного стола, рукавом вытерла с глаз кровь.       — Ирина Павловна!       В ушах звенело, голова кружилась, и было ясно, что Стрельцова не придет на помощь, а через мгновение Лиля поняла, почему. Взрывной волной снесло не только их вместе с операционным столом, но и движок, который сейчас дымился на груди повалившейся навзничь Ирины Павловны.       — Хлопцы, с той стороны смотри! Давай!       Не слушая криков, Лиля опустилась на колени и осмотрела раненого. Из незашитого разреза кровь хлестала как сумасшедшая, трубки сосудов выпятились наружу, и Лиля пережала их пальцами, пытаясь другой рукой нащупать хоть какие-то инструменты.       — Товарищ капитан!       Сквозь туман в голове, Лиля все же узнала голос. Проглотила подступающую к горлу тошноту и скомандовала:       — Алеша, найдите мои инструменты, дайте нить и проверьте, что там с Ириной Павловной.       Некоторое время она слышала, как Алеша ходит среди обломков и собирает рассыпавшиеся инструменты в кювету — от каждого металлического звука ее передергивало.       — Живая, — услышала Лиля, когда инструменты оказались наконец под рукой и она смогла пережать сосуд пинцетом. — Дышит, товарищ капитан!       — Прекрасно. Идите сюда и помогите мне.       Работала молча: сшивала края, удаляла омертвевшие ткани, вычищала попавшую в рану грязь. Алеша точно выполнял все указания, и только капли пота, выступившие на его покрасневшем лице, выдавали страх.       А снаружи что-то продолжало происходить: слышались немецкие выкрики, то усиливалась, то затихала стрельба.       — Вот так, — сказала Лиля, закончив зашивать. — Накройте раненого и вколите пенициллин. После займемся Ириной Павловной.       Вдвоем с Алешей они оттащили движок в сторону, и Лиля, упав на колени, ощупала грудную клетку.       — Два ребра сломаны, в остальном повреждений не вижу. Алеша, оставайтесь здесь и если очнется, не давайте ей шевелиться.       — А вы куда, товарищ капитан? — воскликнул он.       Лиля с трудом поднялась на ноги и глянула строго.       — Туда, куда же еще.       Обтерла лицо рукавом и, приподнимая края разрушенной палатки, выбралась наружу.       — Ложись! — кто-то налетел и сбил ее с ног, накрывая собой. — Дура, что ли? Куда полезла?       Она ничего не понимала. От резкого движения что-то в правой ноге хрустнуло и отдалось острой болью.       — Что происходит? — прохрипела. — Новиков где?       — Ранен. Немцы прорвались, наши бойцы их сдерживали, но кажись, все, отвоевались уж.       Тут Лиля наконец узнала голос одного из фельдшеров.       — Валера, ты?       — Ну. Давай-ка, мать, обратно лезь в свою палатку и сиди тихо. Пока наши не подойдут, нечего тебе здесь делать.       — Слезь с меня.       Он послушно перекатился, и Лиля смогла оглядеться. На месте сортировочной палатки зияла широкая воронка, рядом лежал труп лошади и обрывки человеческих тел. Поодаль, за деревьями, виднелись белые рубахи раненых: было похоже, что бой теперь приняли именно они.       — Оружие есть? — спросила Лиля, встав на ноги и прикусив губу от резкой боли.       Глядя на нее, поднялся и Валера. Одернул гимнастерку, показал вынутый из кармана наган.       — Идем.       Пригибаясь, они добрались до обороняющихся бойцов. Сопротивление было беспорядочным: те, кто мог держать в руках оружие, залегли в кустах и постреливали в сторону скрытых за небольшим земляным курганом немцев.       — Кто командир? — спросила Лиля у одного из раненых.       — Шла бы ты отсюда, сестричка, — сквозь зубы процедил тот. — Не видишь, хана нам. Сейчас минометы ближе подтянут и смешают с землей, только нас и видели.       — А Новиков где?       Солдат сплюнул.       — Врач-то? Вон лежит, плечо ему прострелили. Одна из ваших перевязала, да бредит он что-то, скоро кони двинет, по-видимому.       На деле все оказалось не так плохо: ранение было не сквозным, но пуля явно застряла в мякоти, а бормотание бессознательного Новика скорее указывало на контузию, нежели на предсмертный бред.       Перевязав его заново, Лиля нащупала кобуру и вынула пистолет. Памятный, наградной, — Новиков гордился им и всегда держал в полном порядке. Пока ползла обратно, со стороны немцев снова началась стрельба.       — Командиру полка доложили?       Никто не ответил: раненые были заняты отражением атаки. Рядом вдруг снова оказался Валера.       — Лиль, рацию я проверил — не работает. Фрицы нас сейчас стороной будут обходить, к гадалке не ходи. Что делать будем?       Лиля напрягла память, голова кружилась уже просто безобразно.       — Ползи ко второму батальону, — вспомнила она. — Они ближе всего.       — Нельзя ко второму, — возразил Валера. — Если немцы до нас доперли, значит, второй в окружении.       — Выполняй приказ. Даже если в окружении, это наш единственный шанс.       Стрельба стихла, Лиля на мгновение даже обрадовалась: решила, что все кончилось, но оказалось, что это было лишь начало.       — Воздух! — заорал кто-то, и где-то совсем близко разорвалась мина, иссекая осколками деревья, кусты и то живое, что еще пряталось между ними.       Один разрыв, второй, третий.       — Из шестиствольного бьет, сука!       Когда отгремело, стало ясно, что конец близок. Из обороняющихся более-менее целыми осталось только пятеро, а немцы подходили все ближе и ближе.       — Партийная, сестричка? — спросил солдат, лежащий рядом с Лилей и сжимающий винтовку крепкими руками. И не дождавшись ответа, продолжил: — Если в плен возьмут, не говори, что партийная, а то грохнут сразу.       — Я еврейка, — тихо сказала Лиля, переводя пистолет в боевое положение.       — А так и не скажешь, — удивился солдат. — Думал, евреи все чернявые. Слышь, сестричка, ты нащупай у меня на поясе — есть там граната?       Лиля нащупала. Граната была: одна-единственная, но как же легко она легла в руку, как послушно повернулся предохранитель.       — Ближе подпусти, — прошептал солдат. Впереди уже слышался хруст веток под немецкими ботинками. — И не боись, сестренка, все лучше, чем плен, уж поверь мне.       Но Лиля и не боялась. Лежа в весенней грязи, с залитым кровью лицом и разламывающейся на части от боли ногой, она думала только о том, что осталось потерпеть еще чуть, совсем немного.       «Вот и все, родная. Скоро все закончится, и мы снова будем вместе. Знаю: ты будешь ругаться и злиться, но это ничего, правда? Конечно, ничего, как же иначе. Там, за гранью, все это уже не будет иметь никакого значения»       Немцы подошли еще ближе, теперь Лиля могла разглядеть между кустов их серые каски, могла услышать лающую речь.       «Все, что было хорошего в моей жизни, так или иначе было связано с тобой. Даже сейчас я вижу твои глаза, слышу голос, чувствую твой запах. Подожди меня еще немного, родная. Я иду, иду к тебе»       — Хлопцы, держись! А-а-а!       И снова стрельба, но теперь уже сзади, за спиной, и общий гул, и вопли, и покрытые по уши грязью бойцы, перепрыгивающие через залегших раненых, и чей-то истеричный смех, и новые — теперь уже немецкие — крики.       Лиля приподнялась на локтях и вернула предохранитель гранаты на место. Кто-то схватил ее за плечо, она обернулась: Алеша. Живой.       — Товарищ капитан!       — Принесите мне медицинскую сумку, Алеша. Нужно оказать раненым первую помощь. ***       — Савельева от нас забирают, слышишь, Лиль? Говорят, звание внеочередное присвоили и начштаба дивизии назначили. А Новикова в госпиталь увезли, не повезло мужику: вроде и ранение пустяковое, а заражение развилось.       Ирина Павловна весело рассказывала, сидя рядом с Лилиной койкой и догрызая баранку. На тумбочке стояли два стакана с остывающим чаем, рядом лежал нарядно вышитый кисет — подарок от раненого бойца, спасенного под атакой немцев.       — Мальчонка этот как узнал, что ты его под пулями зашивала, так давай орать: я не я буду, если после победы доктора не найду. Насилу угомонили.       — Товарищ капитан, полковник идет!       Лиля дернулась чтобы встать, но Ирина Павловна не дала: с силой надавила на плечо, заставляя остаться в койке.       — С ума сошла? — прошипела. — Лежи и не дергайся!       Полог палатки отодвинулся и внутрь вошла целая группа людей. Незнакомый рыжий мужчина с огромными усами и полковничьими знаками различия, Алеша, щеголяющий новенькой «отвагой» на гимнастерке, начштаба, младший хирург полка, и еще несколько человек, которых Лиля видела впервые.       — Лежите, товарищ капитан, — приказал полковник, подходя к койке и останавливаясь в ногах. — Мне сказали, у вас сильный ушиб: в медсанбат отправлять смысла нет, но несколько дней покоя не помешают.       Лиля молча смотрела на него: ждала продолжения. Полковник усмехнулся и присел на подставленную Алешей табуретку.       — Моя фамилия Куролесов, я ваш новый командир полка. Слышал о полковнике Савельеве много хорошего, буду стараться поддерживать созданный им порядок и боевой дух в полку.       Так и не дождавшись ответа, он посмотрел сначала на начштаба, потом на вытянувшуюся в струнку Ирину Павловну.       — А ну оставьте-ка нас с капитаном медицинской службы, — приказал тихо, но весомо.       Один за другим, все вышли из палатки. Куролесов достал из кармана бриджей портсигар, предложил Лиле. Она кое-как приподнялась на койке, села, опираясь спиной о стену, прикурила от самодельной зажигалки.       — Разговор у меня к вам, товарищ Левина. Про подвиг ваш наслышан: как раненого под бомбежкой оперировали, как с бойцами от немцев отстреливались…       — Простите, товарищ полковник. Все было не совсем так.       Он удивленно поднял брови.       — Во время операции рядом упал снаряд и палатку снесло взрывной волной. Я продолжила операцию лишь потому, что видела возможность спасти раненому жизнь. Если бы такой возможности не было, продолжать бы не стала.       Куролесов усмехнулся в усы.       — Это ты сейчас свой подвиг принизить пытаешься, Левина?       — Нет, товарищ полковник, пытаюсь объяснить, что подвига не было.       Он молча смотрел, Лиля втягивала в себя горьковатый дым.       — Шрам откуда? — спросил, разглядывая ее лицо.       — Лоб рассекло, пришлось зашить. Пустяки, не имеет значения, — Лиля затушила окурок и попыталась сесть прямее, но нога немедленно отозвалась тупой болью.       — Замполит доложил, что вы вчера заявление в партию подали? — неожиданно вернулся к официальному тону Куролесов.       — Все верно, товарищ полковник.       — Разрешите уточнить, почему именно сейчас? Почему не в сорок первом, не в сорок втором, даже не в начале операции?       Лиля долго молчала, прежде чем ответить. Да и что она могла сказать? Что раньше не видела в этом никакого смысла? Что не хотела быть частью партии, бесчестно и подло отправляющей невиновных людей в лагеря? Что аполитична, что не хотелось делать это для галочки…       — Если я попаду в плен и немцы будут спрашивать, есть ли среди нас политработники, коммунисты и евреи, я не хочу оставаться в строю. И говорить, что я еврейка, не хочу тоже.       Куролесов поднял брови:       — Для вас предпочтительнее быть расстрелянной как коммунистка, нежели как еврейка, верно я вас понял?       — Да, товарищ полковник, вы поняли меня верно.       Она ждала воспитательной беседы, даже выговора, но ничего из этого не последовало. Куролесов кивнул, пожелал ей скорейшего выздоровления и вышел из палатки.       Через неделю Лилю назначили командиром полкового медицинского пункта, присвоили звание майора и наградили орденом Красной звезды. Сослуживцы радовались, Алеша с Ириной Павловной откровенно гордились, а Лиля лишь кивала в ответ на поздравления, не в силах даже выдавить тусклой улыбки.       Сердце ее оставалось глухим и безжизненным. ***       К концу мая на фронте снова наступило затишье. В полковой медпункт наконец-то прислали пополнение: двух хирургов, трех фельдшеров и опытную медсестру, всех после госпиталей. Лиля как командир ПМП теперь занимала отдельную землянку — там работала, заполняя бланки, там же и спала, на наскоро собранных Алешей нарах.       Ходила она теперь с палкой: бойцы подарили, заметив, что майор медицинской службы как-то уж очень припадает при ходьбе на правую ногу. То ли сказались последствия ушиба, то ли застарелая болезнь повлияла — задумываться об этом было некогда, держат ноги и ладно.       Не раз и не два за прошедшие месяцы полковник Куролесов вызывал ее к себе и ругал смертным боем: «У тебя в штате сколько хирургов? Так какого же лешего ты сама за стол встаешь?»       Но Лиля не могла по-другому. Когда было возможно, отправляла на операции подчиненных, но когда поступали тяжелые — откладывала палку, надевала халат и принималась за работу.       Письма от тетки получала регулярно: она писала, как растет ребенок, как постепенно возвращаются в Москву эвакуированные, как увеличили объем пайков и по аттестату стали больше выдавать продуктов. Лиля прочитывала эти письма: листы линованной бумаги, исписанные кривым деревенским почерком, но отвечала далеко не на каждое.       Да и что было отвечать? Писать о том, что во время очередной атаки фрицев Алешу зацепило осколком, и теперь у него на левой руке не пять пальцев, а четыре с половиной? Писать о том, как взрывом уничтожило две сортировочные палатки, превратив и раненых, и медперсонал в кровавое месиво? Или о том, как с каждым днем все сильнее и сильнее наливались болью ноги, и становилось страшно: а вдруг настанет момент, когда она, Лиля, совсем не сможет стоять без опоры?       Все это было одинаково невозможно описать, и потому Лиля кое-как выдавливала из себя скупые строчки: «Служу, бьем немцев, лечим раненых». Тетка обижалась, ворчала, но письма писать не переставала.       Как-то раз Лилю снова вызвали в штаб полка.       — Срочно, товарищ майор, — недоумевающе доложил Алеша. — Даже машину за вами прислали, расщедрились.       Лиля отложила в сторону карточки больных, причесалась обломком расчески, надела пилотку и одернула гимнастерку. Над левым карманом блестели в тусклом свете землянки орден и медаль — с приходом в полк полковника Куролесова ношение наград стало обязательным для всех («Слышишь, Левина, для всех!») военнослужащих.       Шофером оказался Володя — старый знакомый. Пока вез по лесным дорогам, рассказал все новости: кому звания очередные присвоили, кого в дивизию забрали, а кого и обратно вернули.       — Говорят, скоро наступать пойдем, товарищ майор! — весело рассказывал Володя, крутя баранку. — Аж до самой Ельни, если повезет. А оттуда уже прямая дорога на Берлин.       Лиля не разделяла его задора, но послушно кивала в нужных местах: не хотела обижать.       — Не знаете, зачем меня вызвали, Володя? — спросила, когда поток лихих обещаний «показать фрицам кузькину мать» немного поутих.       — Так корреспондент же по вашу душу приехал, товарищ майор! С утра явился и сидит как гвоздь в штабе полка.       Удивилась Лиля, но дальше расспрашивать не стала. Да и зачем? Если ошибка, то скоро само собой все выяснится.       Оказалось — не ошибка. Доехав до штаба и выпрыгнув из машины, она увидела сидящего рядом со штабным блиндажом Колю. Он курил папиросу и весело рассказывал что-то замполиту.       Сердце дрогнуло на мгновение, но тут же снова забилось в привычном ритме. Коля заметил Лилю и, бросив папиросу, пошел ей навстречу. Обнялись чуть неловко, похлопали друг друга по спинам.       — Какими судьбами? — спросила Лиля.       — Был неподалеку по делам редакции, узнал, что ты здесь и решил заехать, повидаться. Завтра к вечеру должен быть в Москве, так что несколько часов с тобой имеем.       Из блиндажа, пригибаясь и на ходу надевая фуражку, вышел Куролесов.       — Прибыла? — кивнул Лиле. — Забирай от нас этого говоруна, а то сил никаких нет — выпытывает детали военных планов так, будто он гестаповец, а я у него на допросе.       — Из вас, пожалуй, выпытаешь, товарищ полковник, — засмеялся Коля.       — Вот и не пытайся в будущем. Владимир!       Володя подскочил, вытянулся в струну.       — Отвези майора и товарища корреспондента обратно на ПМП, а потом возвращайся, скоро понадобишься. А ты, Левина, почему опять без палки? Думаешь, если на мои глаза на обеих ногах являться, то я не узнаю, что ты ею почти постоянно пользуешься?       Лиля молча смотрела на него.       — Еще раз увижу без палки — отправлю на медкомиссию, — закончил Куролесов. — Береги подставки свои, они тебе еще пригодятся до самого Берлина топать.       В машине, когда Володя проехал КПП и набрал скорость, Коля коснулся ладонью Лилиной руки:       — Что-то часто я у вас в полку про Берлин стал слышать. Неужели и правда надеетесь скоро так рвануть?       — Пока Белоруссию не освободим, о Берлине мечтать не приходится. Но в целом ты прав, разговоров таких много, порой даже слишком.       Оба понимали, что Коля приехал вовсе не за тем, чтобы говорить о грядущих планах наступления, но Лиля не хотела сама начинать тот самый, ужасающий даже в мыслях разговор. Она знала, что Коля хочет поговорить о Рите, и боялась этого.       Почти полгода прошло с тех пор, как она узнала о самом страшном. Полгода на фронте, в грязи и крови, в бесконечной работе и бессонных ночах. Думала, станет хотя бы немного легче, но нет — не стало. И как раньше, сердце сжималось в кулак при каждом мимолетном воспоминании, и как раньше хотелось только одного: лечь на топчан, накрыться с головой плащ-палаткой, и выть во весь голос — яростно, до разрыва легких, до привкуса крови в воспаленном болью горле.       В расположении ПМП было тихо: дежурный доложил, что новые раненые не поступали, фельдшеры заняты инвентаризацией, а оба хирурга спят как убитые в сортировочной палатке.       — Обед привезли? — спросила Лиля.       — Так точно, товарищ майор, уже и раздали, пока вы ездили. Приказать, чтобы подогрели?       Она кивнула и не глядя на спешащего следом Колю, пошла к землянке. Спустилась, вдохнула сыроватый воздух, села на нары, сняла сапоги. Принялась сквозь бриджи массировать уставшую ногу.       — Не хочешь говорить? — спросил Коля, усаживаясь напротив, на трофейный стул.       — Не хочу.       Он помолчал, разглядывая немудренное убранство землянки. Лиля закончила с массажем и закурила, откинувшись спиной к холодной земляной стене.       — Я женился незадолго до войны, знаешь? — сказал вдруг Коля, и что-то такое было в его голосе, от чего у Лили перехватило дыхание. — Жена, Ира, была в положении, и решила успеть к родне в Минск съездить.       Лиля тяжело сглотнула и с силой втянула в себя горький дым.       — Да, — кивнул Коля. — Родила ли, жива ли, ничего о ней не знаю. И пока Белоруссию не освободим, знать не буду.       — Хотя бы надежда есть, — вырвалось у Лили.       И именно это почему-то ударило по Коле сильнее всего предыдущего.       — Надежда? — нехорошо улыбаясь, переспросил он. — Посмотри на меня, Лиль, и скажи, видишь ты надежду? На голову посмотри — вся седая, а если б внутрь могла заглянуть, увидела бы — ничего живого там не осталось, один пепел.       Он вскочил на ноги и принялся ходить туда-сюда по землянке, едва не задевая головой низкий потолок. Худощавый (куда только делась его довоенная полнота?), с расправленными плечами и военной выправкой, со складкой въевшихся в лоб морщин.       — Товарищ майор, разрешите?       Пока заносили котелок с супом, расставляли тарелки, раскладывали хлеб и столовые приборы, Коля молча ходил. А как снова оставили их вдвоем, шагнул к Лиле, опустился рядом с ней на нары, больно стиснул ладони.       — Она любила тебя больше всего на свете, — сказал тихо. — Никогда не верил, что один человек может так любить другого.       Лиля покачала головой.       — Я предала ее, Коля. Я больше не имею права на ее любовь.       Он всплеснул руками, снова вскочил, сделал несколько быстрых шагов, едва не опрокинув стол вместе с обедом.       — Вот что вы за дуры, бабы? Чем ты ее предала? Ребенка родила, так это не предательство, а прямая бабья обязанность. И не смотри на меня так! Да, я прочитал твой дневник. От корки до корки прочитал, и ничуть не жалею. Глупость все это, понимаешь? Глупость и бабья дурь!       Лиля усмехнулась. Откуда, черт возьми, ему знать? Его там не было, он не видел презрения, плескавшегося в Ритиных глазах, он не слышал ее слов — горьких, обидных, но до отвращения честных.       — Давай поедим, — предложила, вставая с нар и нащупывая оголовок палки. — Суп простынет.       Но Коля не позволил: схватил ее за плечи, рывком развернул к себе, оказался вдруг очень близко, так, что пахнуло махорочным запахом по губам.       — Она любила тебя больше всего на свете, — сказал громко и четко. — Уверен, что перед смертью она простила тебя за все, в чем ты считала себя виноватой. Не было у моей сестры человека дороже тебя, слышишь? Не было.       Лиля равнодушно молчала. Колины слова не долетали до нее, они были слышны, но очень тихо, тускло, едва различимо.       — Посмотри на себя, на кого ты похожа? Хочешь до Победы сама себя в гроб загнать? Ты хоть раз плакала после того, как узнала, а, Лиль? Хотя бы один раз?       Она покачала головой.       — К ней торопишься? — спросил Коля. — Понимаю. Вот только она сама первая называла бы это дезертирством, ясно?       Это не сработало, как и предыдущие попытки. Лиля понимала, чего добивается Коля, видела, чего хочет, но именно этого она ему дать не могла. И он, кажется, понял: отпустил ее, тяжело присел за стол, взял ложку и принялся хлебать суп, изредка закусывая куском черного хлеба.       — С ногой что? — спросил, когда с супом было покончено.       — Ушибла.       — В атаку что ли ходила со своими врачами?       — Нет.       Коля усмехнулся и достал из кармана гимнастерки пачку папирос, предложил Лиле, она взяла. Закурили, укутывая землянку густым белым дымом.       — От отца письмо получил два месяца назад, воюет на Воронежском, судя по всему, спрашивал о Ритке, конечно же, а я не знал и до сих пор не знаю, что ему отвечать. Написать человеку в действующую армию, что его дочь погибла… Не могу, понимаешь, Лилька? Не могу.       Он плеснул в кружку чаю из остывшего чайника и сделал торопливый глоток.       — До сих пор не верю. Домой со службы почти не хожу, ночую в редакции, сил моих нет на фотокарточки смотреть и спать в комнате, где она росла. Все кажется: сейчас Агаша обедать позовет, и Ритка закричит, что физкультурой занимается и есть не хочет, а отец заругается, и все будут сидеть за столом сердитые и обиженные.       Знаешь, как я ее любил, Лилька? У нас не принято про сестру так говорить, но тебе скажу, поймешь. Любил ее так, что если б сказали: «Николай, давай тебя завтра к стенке, а она жива будет» — не думая согласился бы. Веришь?       Лиля кивнула, зачарованная силой его голоса, глубиной его чувства.       — Всю жизнь смотрел, как она мечется, помогал чем мог, и все со смехом, с насмешечками, а как люблю — хотя бы раз сказать не догадался. Хотя бы раз…       Он вытер нос кулаком и закурил еще одну папиросу.       — Ты подумай: встретил тебя тогда, прочитал это письмо, вернулся в редакцию, чую — ноги не держат. Пошел в комнату, где койки стояли — мы тогда полностью на казарменном были — сел, а перед глазами плывет все. Тут замредактора наш приходит. Ты, говорит, чего, Рагонян? А мне и ответить нечего, сижу как дурак, губами шевелю, а звук не идет. Ну, Иваныч у нас мужик понимающий, сходил куда-то, вернулся с фляжкой, дал хлебнуть — спирт горло обжег, но хоть задышал я. Все, говорю, Иваныч, сестра моя младшая, любимая — погибла. А он сел рядом и сидит молча, на пол смотрит. Это я только потом узнал, что трое детей у него было, и всех война взяла, всех до единого.       А потом закружилось как-то, Лиль, один раз на фронт, другой, потом материал готовь, потом еще что-то, а погоревать и времени не было. А сюда, на Западный ехал днями и понял, что думаю о ней, как о живой. Ну что смотришь на меня так, чего смотришь? Думаешь, с ума спятил? Нет, ничего подобного, и письмо то своими глазами видел, и похоронная следом пришла, так что знаю все, как было. А думаю, как о живой, и все тут.       Лиля слушала, стараясь не смотреть на него: достаточно было и голоса, чтобы в красках представить то, о чем он говорил. Ее щеки — чувствовала — горели температурным румянцем, пальцы рук почему-то наливались дрожью.       — Она тогда из госпиталя твоего выскочила ни живая, ни мертвая. Так радовалась, когда нашла тебя, без памяти бежала, лишь бы скорее. А вышла — краше в гроб кладут. Я тогда ничего ей говорить не стал, и спрашивать тоже, а потом она на фронт уехала, в письмах тоже не спросишь… Только когда дневник твой прочел, понял, что произошло.       — Я уже сказала: я предала ее, и говорить здесь не о чем.       Коля с силой стукнул кулаком по столу, задребезжала посуда, ложка свалилась на пол.       — Не хочешь говорить — не говори, — велел он. — А послушать придется. Предательницей она тебя костерила не оттого, что ты от фронта за ребенком спряталась, а оттого, что с мужчиной сошлась. Ревновала она, понимаешь, дура? Ни за что бы не призналась, сама знаешь, как у нас к ревнивцам-то, но я точно знаю: возревновала и наговорила глупостей.       Лиля ошеломленно моргнула. Что? Как?       — Хоть случился ребенок, хоть нет, — думаешь, это что-то изменило бы? — продолжил Коля. — Уж поверь мне, я свою сестру знаю: ничего бы не изменилось, потому что не в ребенке дело было и не в бегстве с фронта, а единственно в том, что она тебя любила больше всего на свете.       — Нет, — вырвалось у Лили глухое. — Хватит, нет.       — Нет уж, слушай, — возразил Коля. — Она еще до войны из-за этой любви мучилась, все никак места себе найти не могла, переживала, что таким образом то ли Родину предает, то ли еще что. Знала ты, что любила она тебя?       Лиля кивнула.       — Знала. Ну, хоть так, а то если б не знала, то вообще беда… И ты ее любила?       Это «любила», которое он произнес походя, не вкладывая никакой особенной интонации, обухом ударило Лилю по лицу. Горячая волна пронеслась от груди к горлу, обожгла, испепелила то оставшееся живое, что там еще было.       — Я люблю ее, — прошептала Лиля. — И не смей говорить об этом в прошедшем времени.       — А в каком говорить? — выкрикнул Коля ей в лицо. — Сидим с тобой тут несколько часов, и ты будто каменная, будто плевать тебе, будто забыла ее уже и живешь себе дальше.       Лиля молча покачала головой. Она боялась, что если заговорит, то вцепится ему в лицо, раздерет его ногтями до крови, до мяса.       — Она, если хочешь знать, еще когда с училища в отпуск приезжала, уже тогда знала, что замуж никогда не пойдет и с мужчиной не сойдется. Мне не говорила, а Ирке, жене моей, сказала. И не знаю кто как, а я сразу понял: не просто так это, а из-за тебя, из-за любви к тебе, дуре.       Нащупав ладонью палку, Лиля, тяжело опираясь, кое-как встала на ноги.       — В общем, так, — холодно сказала. — Я дважды предупредила, что обсуждать это не желаю. Если ты не понимаешь русского языка, то я…       Договорить она не успела: Коля подскочил и закрыл ей рот грубой, пропахшей махрой ладонью.       — Помнишь ее? — заговорил горячо, яростно. — Каждый день, каждую минуту помнишь, верно? И когда вспоминаешь, от сердца как кусок отрывается, один за другим, один за другим. По глазам вижу: для тебя это мука мученская, и морщины вот здесь у тебя не от хорошей жизни, и под глазами все серое как камень.       — Да прекрати ты уже!       Лиля оттолкнула его с силой, но от этого сама пошатнулась и чуть не упала.       — Хватит, понял? Убирайся отсюда! Чего ты сюда явился? Душу мне травить? Я не хочу этого всего, ясно? Мне не нужны твои воспоминания, разговоры, ничего из этого не нужно. Ее больше нет, понимаешь? Ее больше нет, и поэтому больше ничто не имеет никакого смысла, ни малейшего.       Коля отступал, а Лиля надвигалась, и казалось, будто она на мгновение стала выше его ростом, массивнее, шире.       — Ты пришел, чтобы научить меня дальше жить? — насмешливо спросила она. — А я тебя об этом просила? С того дня, когда я узнала, что ее больше нет, я не живу, понял? Я выполняю свою работу и жду, когда смогу уйти к ней, и только. И мне все равно, ревновала она или нет, хотела она замуж или нет, смерть списала все это, перечеркнула, вместе с ней, вместе с…       — Ну? — прищурился Коля. — Давай, скажи. Ну?       — Она умерла! — выкрикнула Лиля ему в лицо. — Рита умерла!       И с этим «Рита умерла» что-то хрустнуло у нее в груди, как будто сломалось и рассыпалось вдребезги, и из горла вырвался вой, а по щекам потекло разъедающее солью, болючее.       «Рита умерла» — набатом звучало в ушах, в груди, в животе, во всем теле.       «Рита умерла» — впивалось в виски, закручивало пряди волос в кулак, рвало больно, яростно.       «Рита умерла» — вместе с Лилиными кулаками ударялось о Колину широкую грудь, вместе с Лилиными ногами пинало его ноги в грязных с дороги сапогах.       Так долго, так больно, так отчаянно и до рвоты, до кровавой рвоты — больно. Непереносимо, ужасно, глухо и темно так, будто в этом мире никогда не было ни лучика, ни единого лучика света.       Зачем он пришел? Зачем вытащил все это? Зачем заставил ее снова все это чувствовать?       — Поплачь, Лилька. Поплачь.       Коля обнимал ее за плечи, а она рыдала навзрыд, утыкаясь в его широкое, пахнущее потом и порохом плечо. Рыдала так, что сердце сводило судорогами, а пальцы бессильно скрючивались, едва не ломая кости.       И знала, что в этот момент она не одна. Потому что Коля плакал вместе с ней.