Сегодня и вечно

      Они сидели вчетвером вокруг широкого кухонного стола: Анька, Вика и Маша с Таней. Сидели и смотрели на разложенные в несколько столбиков по порядку дат письма. Никто не решался развернуть хотя бы одно, никто не решался начать читать.       Было ясно, что для каждой в этих истертых солдатских треугольниках спряталось что-то свое. Для Аньки — потерянная давно и навсегда надежда узнать о своих предках, для Вики — огромный кусок юности, для Тани — разгадка и благодарность к далеким девушкам, во многом определившим ее жизненный выбор. Для Маши — кусочек жизни деда, памяти о нем и о тех людях, которые были ему дороги.       Все четверо понимали, что это конец, финал, и дальше ничего не будет. Если Юра забрал эти письма из дома погибшей Маргариты, то в них может быть конец истории, а может не быть ничего, но они совершенно точно последние. И, возможно, от этого было страшно открывать их, и, возможно, из-за этого от писем словно бы веяло могильным холодом.       — Ладно, — выдохнула Анька, и Вика благодарно сжала под столом ее руку. — Не будем же мы так вечно сидеть.       Она взяла первое письмо, развернула и принялась читать.       Здравствуй, родная моя.       Впервые за долгие шесть месяцев я беру в руки перо не для того чтобы заполнить карточки больных, а для того, чтобы попробовать…НЕРАЗБОРЧИВО       Начала писать и не могу перестать плакать. Как подумаю, что ты никогда не сможешь этого прочитать, как вспомню, что… НЕРАЗБОРЧИВО       Я должна. Должна. Иначе я тронусь умом, а мне нельзя, никак нельзя, потому что как же тогда я стану работать? Как стану оперировать?       Твой брат был у меня две недели назад, и это он заставил меня снова чувствовать, заставил меня поверить, что тебя больше нет! Нет, я знала и раньше, но это существовало где-то далеко, отдельно от меня, а теперь снова стало со мной одним целым.       И это невыносимо, Рита, господи, это невыносимо!       Прости, я не могу. Не могу.       Л. Л.       Анька шмыгнула носом, и Вика аккуратно вытерла ее глаза салфеткой. Рядом, уткнувшись лицом в Танино плечо, плакала Маша.       — Читай, — попросила Вика, подвигая Аньке следующее письмо. — Читай дальше, родная.       Вчера было много раненых, даже больше чем обычно. Мы сбились с ног, не хватало персонала, крови, перевязочных материалов. Тогда мы с Ириной Павловной поехали во второй батальон, и все до единого бойцы сдали кровь. Все до единого, представляешь? Даже боевое охранение сменили раньше положенного, чтобы и они могли.       Когда об этом узнал Куролесов, сказал, что представит нас к наградам. Я ответила, что пусть тогда представляет каждого из тех, кто сдал кровь. А нас не нужно, мы всего лишь делали нашу работу.       Я снова начала говорить с тобой ночами, Ритка. Засыпаю с твоим именем на губах и просыпаюсь с ним же. Боль день ото дня не становится меньше, но мы с ней помаленьку привыкаем друг к другу. Я к ней, она ко мне.       Помнишь, как мы танцевали с тобой на свадьбе Никиты и Кати? Это длилось всего минуту, но осталось в памяти навсегда.       Вчера не успела дописать, продолжу сегодня. Опять ЧП в полку: фельдшер в санбате пытался скрыть два самострела. Куролесов вызвал меня для того, чтобы по всем правилам провести освидетельствование, и я смотрела на этих напуганных мальчишек с простреленными ладонями, и понимала, что если сейчас скажу «самострел», то их жизни оборвутся сегодня же. Но самое ужасное то, что мне было почти все равно, будут они жить или нет.       Как так, Ритка? В какого же бесчеловечного монстра я превратилась, с головой окунувшись в службу и решив раз и навсегда, что если моя жизнь кончилась, то дальше я стану жить по уставу, и будь что будет.       Я подписала документы, Рита. Мальчишек отправят в штрафбат, и останутся ли они живы — одному богу известно. Фельдшера скорее всего расстреляют, но о нем я не жалею ни грамма. Он не имел права скрывать самострелы, не имел права покрывать преступников.       — Она ожесточилась, — сказала Таня, когда Анька закончила читать второе письмо. — Раньше была добрее.       Вика вздохнула.       — Не суди тех, чью жизнь не прожила, Танюш. И потом, едва ли кто-то мог выжить на фронте, не ожесточившись хотя бы в какой-то степени.       — Давайте дальше, — попросила Маша. — Пожалуйста… Читайте дальше.       Шесть операций, одна за другой. Нога болит уже просто за гранью терпения, и больше всего я боюсь, что однажды ее все же придется отнять. Не то чтобы мне так уж важны были мои ноги, но тогда точно комиссуют, а жить в тылу я не смогу никак, ни при каких условиях.       Когда война закончится, и если я на тот момент еще буду жива, я отправлюсь искать тебя, Ритка. Клянусь: я найду место, где лежит под землей то, что от тебя осталось, даже если это место не будет никак обозначено, даже если этим местом окажется братская могила. Не знаю, как, не знаю, сколько времени это займет, но клянусь — я найду.       Как бы мне хотелось повернуть время вспять и снова оказаться в довоенной Москве. Я не стала бы терять ни секунды, ни минуты своей жизни, я бы поехала следом за тобой в летное, я бы перевелась в другой медицинский, лишь бы быть ближе к тебе, лишь бы как можно чаще видеть тебя, дышать тобой, слушать твой голос.       Как много прожито, и как много из этого было зря. Ах, если бы можно было все повторить, все прожить заново… Если бы…       В моей гимнастерке теперь кандидатская книжка. Что бы сказала ты, если бы узнала, что я вступаю в партию, деяния которой так ненавидела и презирала? Но если придется попасть в плен, я не хочу умирать как еврейка. Я не хочу, понимаешь, Ритка?       Знаю: ты бы поняла. Не одобрила бы, конечно, нет, но поняла бы меня целиком и полностью.       О чем ты думала, уходя в свой последний полет? Эта мысль не дает мне покоя, я понимаю, что никогда не узнаю ответа, но не могу, не могу перестать об этом думать. Что было в твоей непокорной голове в эти минуты, Ритка? Что ты чувствовала?       — Подождите, — осенило вдруг Вику. — Но если эти письма Юра забрал у Маргариты…       — Как они у нее оказались? — подхватила Анька. — Они же не были отправлены: когда Лиля писала их, она была уверена, что Маргарита погибла. Как к ней могли попасть эти письма?       Трясущимися пальцами Вика разгладила ближайший треугольник. Таня и Маша молчали, застывшие и напряженные, будто мышата.       — Смотрите, — Анька вытащила еще одно письмо, из середины. — Это не от Лили, это писала Маргарита.       — Нет, — Вика покачала головой. — Это не ее почерк, это вообще какой-то ребенок писал, по-моему…       Вместо ответа Анька продемонстрировала ей подпись в конце неровных строчек, больше похожих на каракули.       — Дорогой Юра, — прочитала она вслух, и в голосе ее зазвенело удивление. — Я снова в госпитале, под… Не могу разобрать название. Прошу тебя, напиши моим родным и Лильке, что я жива. Мой московский адрес ты знаешь, а Лилин вот: Москва, улица…       — А дата? — перебила Вика. — Дата какая стоит?       Анька долго рассматривала письмо, подносила его к глазам, вертела, чтобы лучше разглядеть.       — Март сорок третьего года, — вынесла она вердикт. — Слышите, девочки, март!       Получалось, что Маргарита и впрямь осталась жива зимой сорок третьего, даты на табличке обелиска не врали. Но как? И почему Лиля и Коля не знали об этом? Неужели Юра так и не написал им, неужели не нашел возможности сообщить?       — Смотрите, — сказала Вика, взяв в руки еще одно письмо. — Это снова от Лили, ее почерк.       Каждый из моих дней начинается тоской и обрывается ею же. Не знаю, надолго ли меня хватит, надолго ли хватит сил выполнять свой долг, свою работу. Тетка прислала письмо, что дочь переболела скарлатиной. Такая маленькая, такая невинная, а едва не отправилась следом за тобой… Почему?       Мое сердце больше не может вмещать в себя ничего из того, что раньше было бы важно и дорого. Я разучилась сочувствовать, сопереживать, больше не умею утешать и не хочу этого делать.       Мне нужно к тебе, Рита, я отчаянно, до ужаса, до стона хочу к тебе.       Анька положила письмо на стол и посмотрела сначала на заплаканных Машу и Таню, а после — на Вику.       — Согреешь чаю? — попросила. — Девчата, а вы бы родителям позвонили, предупредили бы, что поздно вернетесь.       Маша кивнула, но Вика решила вмешаться:       — Лучше скажите, что завтра приедете, куда вам в такую позднотищу через всю Москву добираться? Переночуете у нас, а с утра поедете.       Так и порешили. Вика ушла ставить чайник и накрывать на стол, Анька скрылась в кабинете, Таня принялась звонить маме, а Маша, умывшись, следом за Викой пошла на кухню. Села на подоконник, поджав ноги и прислонившись плечом к оконной раме.       — Чему вы улыбаетесь? — спросила, поймав Викин взгляд.       — Так, вспомнилось. Машенька, что произошло у тебя дома, когда вы ездили за письмами? У тебя не слишком хорошие отношения с родителями, верно?       Маша дернула плечом и потупила взгляд. И снова подумалось: какие же они в сущности еще дети — и Маша, и Таня, и их друзья.       — Как вы смогли?       Вика удивленно оглянулась.       — Как вы смогли прожить вместе столько лет? Я имею в виду, вы же начали встречаться еще в начале девяностых, так? Как вам удалось?       Маша смотрела пристально и настойчиво, глаза горели, и брови соединились в одну полоску. Вика улыбнулась и, подойдя, присела рядом на подоконник. Посмотрела вниз, во двор, где когда-то была старенькая детская площадка, а теперь виднелась стоянка машин и будка охранника.       Как им удалось? Порой она и сама поражалась, вспоминая, сколько всего пришлось пройти, сколько всего вынести. И Анькино замужество, и болезнь, и смерть деда, и стыд за то, что «не такая как все», и безденежье, и страх, что ничего не выйдет… И одиночество — одно на двоих, и ненависть Аньки к матери и ее семье, и многое, многое другое.       — Это не было легко, — сказала Вика вслух. — Пожалуй, да, это никогда не было легко. Но мы всегда были друг у друга, и, я думаю, только поэтому у нас получилось.       Маша шмыгнула носом и отвернулась, а Вика продолжила:       — Каждые отношения — это в своем роде война, Маш. Боевые действия, в которых нет и не может быть победителя, и в которых порой важнее сдаться, чем сражаться до конца.       — Что вы имеете в виду?       Вика пожала плечами.       — Сдаться, признав, что вы разные. Сдаться, признав, что другой имеет право на собственные мысли и решения, и что они не всегда будут тебе нравиться. Сдаться, понимая, что каждый из вас будет совершать много ошибок, и останется ли у вас через годы желание разбираться с этими ошибками вместе — еще большой вопрос.       — То есть выхода нет? — вырвалось у Маши горькое. — Никакого?       — Конечно, есть, — улыбнулась Вика. — Выход один: любить и быть рядом, пока можешь, пока хочешь, пока есть силы. А если в какой-то момент они закончатся, поблагодарить за все, что было, и идти дальше.       Из коридора послышались глухие звуки. ***       — Вы чего здесь панихиду наводите? — спросила вошедшая в кухню Анька. Она моментально оценила диспозицию: и Машино заплаканное лицо, и Викину ладонь, утешающим жестом лежащую на ее колене. — Чаю-то дадут сегодня? Нужно пополнить резервуары, а то рыдать дальше нечем будет.       — Погоди с чаем, родная, у нас тут небольшой кризис.       — У нас всегда кризисы, — проворчала Анька, подходя поближе и разглядывая покрасневшие Машины щеки. — Не один кризис, так другой, не другой так третий… Что ж теперь, чай не пить?       Она глянула на Вику быстрым взглядом, и та поняла: спрыгнула с подоконника, ушла в другой угол кухни, принялась греметь посудой.       — Ну? — спросила Анька.       — Что? — удивилась Маша.       — По какому поводу мировая скорбь? — она аккуратно пристроила костыли к стене, одной рукой оперлась на подоконник, а другой ухватилась за Машин подбородок и заставила посмотреть на себя. — Родители гады, ничего не понимают и не дают жить так, как хочется? Делами твоими не интересуются, девушку твою принимать не хотят? Или любовь к девушке не такая яркая, как та, в письмах, а хочется именно такую?       С каждой произнесенной ею фразой Машины глаза становились все больше, а рот медленно приоткрывался.       — Милая моя, — усмехнулась Анька. — Жизнь — это тебе не пирожок с капустой, и поверь: далеко не всегда ты будешь получать то, что хочешь. Твои родители такие как есть, и с этим придется смириться. И любовь твоя такая как есть, другой не будет, понимаешь? И ты можешь сколько угодно сидеть на подоконнике и оплакивать это все, а можешь слезть с него и радоваться тому, что у тебя есть хотя бы это. Понимаешь меня?       Маша кивнула и тут же замотала головой. Анька закатила глаза.       — Викуль, я уже говорила, что нынешняя молодежь гораздо тупее нас в их возрасте? — она снова посмотрела на Машу. — Девочка моя, у тебя есть папа, мама и любимая девушка. И если ты перестанешь фантазировать о том, как все могло бы быть, то поймешь, что твоя жизнь прекрасна уже сейчас. Никто не идеален, слышишь? Не бывает эталона родительской любви и не бывает эталона любви к женщине. Хочешь любить так, как любила Рита? Как любила Лиля? У них была совершенно другая жизнь, они встретились в совершенно другое время, и дай бог, девочка, чтобы тебе никогда не пришлось пережить то, что пришлось пережить им.       Она сделала паузу, убедилась, что Маша все еще слушает, и продолжила:       — Твои родители сделали и продолжают делать для тебя все, что могут. Да, тебе бы хотелось большего, да, тебе бы хотелось иногда другого. Но они такие как есть, понимаешь? Не идеальные, глупые, назойливые — какие угодно. Они дают тебе максимум из того, что могут дать, и требовать от них больше просто глупо.       — Они не любят меня! — вырвалось у Маши.       Анька снова закатила глаза.       — А кто сказал, что твое представление о любви — эталон? Кто сказал, что если они любят тебя не так, как тебе хочется, то это и не любовь вовсе?       — Ты не понимаешь! Они ни разу не спросили меня о том, чем я занимаюсь и чем увлечена! Если бы спросили, то уже давно показали бы мне эти письма!       — А ты не допускаешь, что они были слегка заняты? — усмехнулась Анька, осознав, как легко в порыве злости Маша начала говорить ей «ты». — Они растили тебя, заботились о тебе, лечили твои ангины и вытирали твои сопли. И может быть… Просто возможно, понимаешь? Может быть, у них не осталось сил и времени на то, чтобы интересоваться твоими поисками и увлечениями. Но это не значит, что они тебя не любят.       Засвистел закипевший чайник, звякнула крышка сахарницы, по кухне разлился аромат свежезаваренного чая. Маша вытерла щеки кулаками и нахмурилась.       — Подумай о том, что я сказала, — предложила Анька. — Тебе не обязательно брать в расчет мое мнение, но если ты захочешь подумать об этом — возможно, твоя жизнь перестанет казаться тебе такой уж пропащей. А теперь давай, иди умойся, выпьем чаю и продолжим читать. Я все еще хочу знать, чем все закончилось, и ты, я полагаю, тоже. ***       За окном светало, а Маша и Танька все никак не могли заснуть. Лежали на разложенном диване в гостиной, зябко поеживались под одним одеялом, молчали.       Танька ощущала своим бедром Машино — гладкое и горячее, и ей ужасно хотелось погладить, обнять, успокоить, но почему-то она никак не могла решиться. В голову лезло пугающее: «А вдруг это конец? Конец не истории Лили и Риты, а наш конец? Конец наших отношений?»       Даже когда расставались, даже когда были не вместе, даже тогда Маша была ближе. А теперь вроде бы и лежала рядом, и дыхание было хорошо слышно, и запах, а ощущалась так, будто вовсе не близко, а далеко-далеко.       Зря она согласилась остаться на ночь — лишний раз дала Маше возможность смотреть, с какой нежностью Аня и Виктория Павловна говорят друг с другом, как трогательны их прикосновения, как они понимают друг друга без слов. А Маша завидовала — это было видно совершенно ясно, завидовала и не понимала, почему у нее самой не так. Почему не так у них с Танькой.       — Тань, поговорим? — услышала она и вздрогнула всем телом.       — О чем поговорим? — ответила сердитым шепотом. — Что наша любовь неправильная и пора идти искать правильную?       Маша повернулась набок и легла, подперев щеку ладонью. В утренних зимних сумерках ее лицо казалось белым-белым, похожим на гипсовый слепок.       — Ты чего? — нахмурилась она. — Почему неправильная?       Танька вздохнула и натянула одеяло повыше, на Машино обнаженное плечо.       — Думаешь, я не вижу, как ты на них смотришь? И сравниваешь, постоянно сравниваешь, только не в нашу пользу, да?       — На кого я смотрю? — снова не поняла Маша.       — На Аню с Викторией Павловной!       Села, ногой брыкнула одеяло, сердито посмотрела на Машу.       — Я же не дура, — заявила шепотом. — Я отлично понимаю, что наша с тобой любовь не дотягивает до их, длящейся годами. Только непонятно, почему ты считаешь, что мы не сможем столько же времени вместе провести, а? Почему думаешь, что не справимся?       На Машином лице невозможно было ничего прочитать. Она лежала и исподлобья смотрела на Таньку, молчала так, что от этого молчания разрывалось на части сердце.       — Скажи что-нибудь, — запал ушел, оставив лишь тоску и страх. — Маш, а? Скажи.       Вместо ответа Маша сползла с дивана и принялась одеваться. Танька вся сжалась в ожидании удара, но натянув на себя футболку и джинсы, Маша не ушла, а всего лишь взяла со стола пачку прочитанных вчера писем и принялась перебирать их, одно за другим.       Найдя нужное, она отложила остальные, подошла к окну, встала так, чтобы на бумагу падал свет, и начала читать вслух:       Здравствуй, родная моя.       Передаю тебе это письмо с летчиком вашей части, ты наверняка знаешь, что с ним произошло, и каким чудом он оказался на нашем ПМП. Не было бы счастья, да несчастье помогло, верно? Зато я могу написать тебе, не опасаясь, что чужие глаза будут проверять мои строки и безжалостно вымарывать из них названия населенных пунктов.       Ты жива, Рита, ты жива… До сих пор какая-то часть меня боится окончательно в это поверить, боится, что это окажется глупостью, сном, мечтой, — чем угодно, но только не правдой.       Как чудесно было снова держать твои руки в своих, слышать твой голос, говорить с тобой, видеть тебя. Поверить не могу, что и сейчас между нами меньше пятидесяти километров. Если бы не служба, клянусь — я бы вскочила на подножку любой попутной машины и помчалась бы к тебе быстрее ветра.       Глупость, знаю, не сердись. Наш полк упрямо движется к Смоленску, и скоро работы станет столько, что придется забыть о сне и отдыхе, но все это не имеет никакого значения, потому что ты жива, жива, и это единственное, что важно, единственное, в чем я каждый день нахожу утешение и счастье.       После нашей встречи я много думаю о том, что было бы, не случись этой ужасной войны, не раскидай нас судьба по ее фронтам и дорогам. Я бы закончила институт и уехала к тебе, работала бы в больнице, вечерами стирала бы твою форму и готовила бы тебе обеды и ужины.       Или нет? Или все было бы не так?       Едва ли ты сможешь что-то на это ответить, и у меня самой все перепуталось в голове и душе, но только одно осталось неизменным. Тем утром я сказала, что люблю тебя, и готова повторять это снова и снова.       Я люблю тебя, Рита. Всегда помни. Всегда.       Твоя Л. Л.       Маша дочитала последние строки, аккуратно свернула письмо и положила его к остальным. Обернулась и посмотрела на Таньку.       — Ну и что? — с вызовом спросила та. — Мы еще ночью, когда прочли это в первый раз, поняли, что они все-таки виделись и Лиля знала, что Рита не погибла. И что с того?       Ее колотило, на спине и плечах несмотря на холод выступила испарина, растрепанные волосы лезли в глаза, цеплялись за губы.       — Тань, — тихо сказала Маша, не делая больше ни одного движения. — Их любовь тоже не была идеальной. Вот зачем я это снова прочитала, глупая. Их любовь, любовь Ани и Вики, какая угодно любовь — не идеальна. И наша с тобой не идеальна тоже.       — И? — Танька напряглась, напружинилась.       — И единственное, что мы можем сделать — это беречь нашу любовь, хранить ее, любить ее, как бы смешно это ни звучало. Не знаю как ты, а я вчера поняла совершенно точно: любовь не дается просто так, ее дают для того, чтобы мы могли растить ее, заботиться о ней, баловать ее, понимаешь?       Танька слушала, раскрыв рот. Ей вдруг показалось, что все это говорит вовсе не Маша, а кто-то совсем другой. Кто-то более… взрослый? Мудрый?       — Ты решила, что я хочу тебя бросить, правда же? Решила, что я насмотрелась на Аню с Викой, и теперь хочу только такую любовь, как у них. Нет, Тань, я не хочу такую любовь, как у них, я хочу, чтобы мы с тобой вырастили свою собственную.         Она подошла и села рядом, и Танька, всхлипнув, обняла ее за талию и вжалась лицом между плечом и шеей. Маша обхватила ее руками, погладила растрепанные на затылке волосы.       — Лиля и Рита смогли пронести свое чувство сквозь пожарища и смерть, — Машин голос вновь зазвучал пугающе незнакомо, но теперь Танька не боялась. — Они не думали о том, получится ли у них, не планировали никакого будущего, они просто жили так, как считали правильным, и любили друг друга до самого конца. Знаешь, Тань, мне кажется, именно поэтому у них получилось еще раз встретиться перед концом. Как будто сама жизнь решила дать им возможность еще раз увидеть друг друга, дать им возможность сказать друг другу самые главные слова, дать им возможность попрощаться.       — Маш, ты плачешь?       — Нет, конечно, нет. Я улыбаюсь, потому что с этими письмами все стало настолько иначе, я теперь гораздо лучше понимаю, зачем я в этом мире и куда я хочу в нем идти. Эти девушки из тридцатых годов сделали нам с тобой подарок, о котором многие даже мечтать не смеют. Они показали, в чем смысл, понимаешь? Теперь я знаю, в чем, черт побери, заключается смысл нашей бестолковой и странной жизни.