Сегодня и вечно

      — Товарищ майор!       Лиля обернулась на голос. Пользуясь моментом затишья, она приказала Алеше вытащить из блиндажа походный столик и теперь заполняла карточки, полной грудью вдыхая свежий лесной воздух. Но ее нашли и здесь.       За спиной стоял лейтенант Матвеев — русоволосый паренек, присланный недавно из госпиталя в штаб полка.       — Товарищ майор, разрешите обратиться?       Лиля вздохнула и нащупав палку, встала на ноги. Матвеев стоял навытяжку, готовясь рапортовать.       — Товарищ майор, — третий раз повторил он. — Вас с утра искали в штабе полка, полковник Куролесов приказал доставить гостью лично к вам.       — Гостью?       — Так точно, товарищ майор!       Лиля пожала плечами и, опираясь на палку, пошла рядом с Матвеевым. Около палатки, которую сегодня начали разбирать — бывшей перевязочной, стояла женщина. Вокруг нее шла работа: солдаты, обнаженные до пояса, подрубали, натягивали, переругивались забористым матерком. Над ними неубегающим облаком витал запах махры и крепкого мужского пота.       Женщина стояла спиной — Лиля видела только гимнастерку, темно-синие бриджи и начисто вычищенные сапоги. А еще — волосы, рыжие пряди кудрявых волос, убранные под пилотку, но будто недовольные этим и лезущие наружу в разные стороны.       «Не оборачивайтесь, — подумала Лиля, жестом отпуская Матвеева. — Постойте так несколько минут, чтобы я смогла притвориться, что вы — это она».       Она видела, что женщина разговаривает с Алешей. Видела, что Алеша уже ее заметил, и это значило, что женщина сейчас договорит свою фразу, и он укажет ей на Лилю, и она обернется — это было неизбежно, но Лиля все равно стояла, опираясь на палку, и умоляла время остановиться.       Алеша посмотрел на нее, улыбнулся и что-то сказал замолчавшей женщине. Она почему-то шагнула сначала в сторону, и только потом сделала четкий армейский разворот через левое плечо. Развернулась, и бросилась к Лиле.       Лиля сделала шаг назад. Этого не может быть. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Она сама видела письмо, она видела фотографию, вложенную в это письмо! Этого просто не может быть!       — Рита… — прошептала она. Рита остановилась перед ней, будто каменная, будто из нее разом выпустили все жизненные силы, не оставив ни капли. — Рита!       Палка упала на землю, и Лиля едва не упала следом за ней. Но Рита подхватила ее под руки, прижала к себе — плачущую, кричащую, то ли от счастья, то ли от горя.       Она целовала Лилино лицо, отодвигала ее от себя, вглядывалась, не веря, и принималась целовать снова. Все расплывалось кругом, не было ни видно, ни слышно — ни звуков солдатского топора, ни шелеста деревьев, ничего.       — Родная моя… Родная моя…       Ее гимнастерка пахла бензином и порохом. Ее погоны царапали Лилину щеку. Ее пальцы впились в Лилины плечи, оставляя синяки. И было невозможно поверить, что вот она — вот, живая, живая, настоящая! Как будто жизнь, однажды оставившая Лилю, в мгновение вернулась, наполняя ее жилы кровью, разгоняя ее по венам, румяня мертвенно-бледную кожу.       — Откуда? — прошептала Лиля, когда мгновений прошло очень много и стало возможно говорить. — Откуда?       Рита не отвечала — мотала головой, снова прижимала к себе — похоже, что тоже не до конца верила в то, что это действительно происходит.       — Товарищ майор, — услышала Лиля смущенное, и отступила, снова чуть не свалившись на землю. — Ваша палка, товарищ майор.       Она улыбнулась Алеше, одной рукой схватила палку, другой — Риту, и повела ее за собой, к блиндажу.       — Сестренки встретились, — услышала за спиной тихое.       Они вошли в блиндаж. На столе, прикрытый полотенцем, стоял несъеденный Лилей завтрак. На лавке валялась связка книг, а на Лилиной кровати — фронтовая газета.       Сели на лавку. Рита все держалась за Лилину руку — боялась отпустить. Ненужная теперь палка со стуком упала на деревянный пол.       — Я думала, что ты погибла, — сказала Лиля, глядя на палку. — Мне прислали письмо и… нашу фотографию. Ту, довоенную.       Она ждала, что Рита объяснит ей сейчас, почему так все вышло, откуда взялось это письмо, почему она здесь — живая, почему на ее руке — перчатка. У Лили было еще множество разных «почему», но Рита не стала ничего объяснять. Не отпуская Лилиной руки, она вдруг оказалась стоящей перед ней на коленях.       — Прости меня.       Лиля непонимающе смотрела. Ритино лицо было бледным как смерть, даже кудри как будто потускнели.       — Прости за то, что я сказала тебе в госпитале.       Господи, вот она о чем!       Лиля сделала неуловимое движение и тоже сползла вниз. Теперь они сидели друг перед другом на коленях, держась за руки, заглядывая в глаза.       — Родная моя, — сказала Лиля. — Что бы ты мне ни сказала, что бы ты ни сделала — это неважно. Важно то, что ты жива, и ты здесь.       Рита упрямо мотнула головой, но Лиля не дала ей себя перебить.       — Знаю, все знаю. Не говори. Я не смогла тогда тебе объяснить, потому что сама не понимала, почему я так сделала. Я дрянь — да, дрянь. Я оставила своего ребенка тетке, и снова уехала на фронт, потому что когда прочитала это письмо — жизнь кончилась, началось что-то совсем другое, но жизнь кончилась совершенно точно. Я искала смерти. Мне не нужна была жизнь, в которой не было тебя.       Она положила ладонь на Ритины губы, не давая ей говорить.       — Не сердись, пожалуйста, родная, не надо. Я знаю, все знаю, правда. Но я не могла иначе. Поверь и прости меня, потому что иначе я не могла.       Ей вспомнился госпиталь, и Никита — с его застывшими глазами, с его заломанными кистями рук, с костылями, отстукивающими минорные мотивы. Все это было так далеко, будто произошло десять лет назад, будто уже забылось, а вот — вспомнилось мимолетом.       — Тогда, в госпитале, я лежала и думала: мое сердце так загрубело, на нем нет ни единого живого места. Я оплакивала не ноги, хотя могла их потерять в любой момент, я оплакивала свою женскую жизнь, свою женскую душу. Смотрела на веселых медсестричек, которые порхали, словно бабочки, заигрывали с ранеными, и не испытывала ничего, совсем ничего. И когда Никита предложил мне… Когда он стал… Я потянулась к нему в отчаянной попытке снова ощутить себя живой, ощутить женщиной. Я знала, что это предательство, знала, что делаю что-то неправильное, но шрамы на моем сердце закрыли его сигнал, не дали ему помочь мне остановиться.       Лиля закрыла глаза и прижалась щекой к Ритиной щеке.       — Всю жизнь, всю мою жизнь, я любила тебя. Одну тебя. Никого больше.       Она чувствовала грудью Ритино дыхание. Чувствовала, как тяжелыми толчками двигается ее грудная клетка. Щеки были мокрыми — кто-то из них плакал, но невозможно было разобрать, кто.       — Мне кажется, я постарела за эти годы на целую жизнь, — прошептала Лиля, не открывая глаз. — Вчера я думала, что больше никогда не будет ни запаха цветов, ни свежести морской воды, ни ласкового снега. Все это кончилось, ушло куда-то вместе с молодостью. Думала, что война украла у меня не просто жизнь, она украла у меня самое ценное, самое важное, что у меня было. Тебя.       — Я здесь, — прошептала Рита отчаянно. — Родная, я же здесь.       — Да, — Лиля повернула голову и теперь утыкалась в Ритину щеку губами. От этого звуки искажались, становились неразборчивыми. — Ты здесь.       Она помолчала немного. Нестерпимо болела нога.       — Сколько у тебя есть времени? — спросила, пораженная внезапно пришедшей мыслью. Оттолкнулась от Риты руками, заглянула в лицо. — Сколько у нас есть времени?       — Мне дали отпуск до утра.       Когда Рита произносила это, ее лицо вдруг напомнило Лиле тот вечер в Москве, когда они первый и последний раз были в ресторане. Они шли тогда по улице, и Рита очень серьезно спросила, пойдет ли Лиля к ней ночевать. А потом была ночь, в которую ужасные, грешные мысли проникали в Лилину голову и не давали ей спать. Господи, как же давно это было!       Она поднялась с трудом, опираясь на лавку.       — Ты хочешь есть? — спросила, пряча глаза. — Я могу приказать, чтобы нам принесли обед. Правда, горячее позже дадут, но что-нибудь сообразят, я уверена.       — Только если чай, — ответила Рита. — Есть не хочу.       Подобрав свою палку, Лиля доковыляла до выхода из блиндажа и кликнула Алешу. Но оказалось, что он и так был наготове: вошел, поставил на стол чайник, железные кружки. Выложил из кармана несколько кусков сахара в тетрадном листке.       — Товарищ майор, еще есть сушки — осталось немного в НЗ. Принести?       Рукой махнула — неси. Сушки, сгущенку — неси все, что есть. Не каждый день, в конце концов, человек получает возможность воскреснуть. А воскресла сегодня именно она, майор медицинской службы Лилия Левина.       Стоило им выпить чай, как Лилю вызвали в штаб полка. В большом блиндаже полковника Куролесова собралось немало людей — начальник штаба, командиры батальонов, начальник инженерной службы, замы по тылу и по техчасти. Увидев Лилю, ковыляющую со своей палкой, мужчины немедленно освободили ей место на лавке и затушили самокрутки.       Обсуждали план наступления. Лиля старалась внимательно слушать, записывать, но мысли ее то и дело ускользали в ее собственный блиндаж, где ходила туда-сюда понурая Рита.       Она даже не успела спросить, где она теперь служит. И почему лейтенант? Она ведь летать начала еще до войны. И эта перчатка… Лиля знала, в каких случаях женщины начинают носить перчатки на войне — неужели свинец впивался в эту нежную кожу, разрывал ее, оставляя шрамы?       — Майор Левина, подойдите сюда.       Лиля тяжело поднялась, оперлась на палку и подошла к карте.       — Вот здесь не позднее 17:00 завтра необходимо развернуть полковой медицинский пункт. Если понадобится помощь — обратитесь к капитану Кудасову.       Кудасов подмигнул Лиле — не переживай, мол, сделаем. А Лиля смотрела на карту. Место развертывания ПМП было указано точно и проходило в километре от передовой.       — Это далеко, товарищ полковник, — сказала Лиля. — Тем более, мы же будем наступать, а в бою переносить ПМП вперед будет почти нереально.       Полковник Куролесов поморщился. Он не любил, когда Лиля начинала проявлять самодеятельность, не любил, когда она лезла со своими врачами на передний край, но при этом хорошо понимал, что в наступлении количество спасенных раненных обратно пропорционально расстоянию, которое отделяет их от медиков.       — Товарищ полковник, разрешите обратиться? — капитан Кудасов дождался нетерпеливого кивка и подошел к карте. — Разрешите развернуть ПМП здесь, в хозяйстве нашего батальона? Тут пролесок удобный, и дорогу вчера соорудили. Там сейчас мой БМП, но когда двинемся — он уйдет следом, а Лилия Аркадьевна сможет остаться на этом месте.       Куролесов внимательно посмотрел сначала на карту, потом на начштаба.       — Что скажешь, Валентин Георгиевич?       — Согласен, товарищ полковник.       — Тогда решили. — Куролесов махнул рукой в сторону Лилии. — Товарищ майор, даю вам отпуск до завтрашнего утра. Но к 17:00 передислокация должна быть закончена. Лиля едва удержалась от того, чтобы не кинуться к нему на шею. Какая умница этот суровый мужик!       — Разрешите идти?       До расположения ПМП добралась быстро — откуда только силы взялись? Навстречу кинулся Алеша.       — Товарищ майор, я вам там с кухни котелок с супом принес — хороший суп сегодня сварили, с мясом. Какие-нибудь указания будут?       Лиля улыбнулась.       — Донесите до личного состава приказ полковника Куролесова. Завтра в 8:00 начать развертывание ПМП на территории батальона капитана Кудасова. Попросите у Кудасова карту и перенесите координаты на свою. И, Алеша…       Она посмотрела на него и он понял.       — Так точно, товарищ майор! — радостно крикнул. — До утра не побеспокоим! Отдыхайте!       Вернувшись в блиндаж, Лиля увидела то, что ожидала: Рита ходила туда-сюда, видимо, так и не присела ни разу. Услышала стук Лилиной палки, остановилась.       — Тут Алеша заходил, — улыбнулась скупо. — Хороший мальчик, ординарец твой?       Лиля подошла к ней, положила ладони на плечи.       — Ординарец мне по штату не положен, — объяснила. И продолжила про другое. — Пообедаем? Куролесов дал мне отпуск до завтра, больше никто не побеспокоит, если, конечно…       Рита кивнула. Обе они знали, что такое война, и знали, какова цена даже такого краткосрочного отпуска. Планы командования — это одно, а если немцы первыми начнут наступление — все закончится очень быстро. Война.       Они сели за стол, похлебали супа. Лиля видела, что Рита ест с трудом — каждый глоток она делала с гримасой, как будто глотать было больно.       — Расскажи мне, — попросила Лиля. — Я врач, и многое вижу, но хочу знать.       Рита вздохнула и отложила ложку.       — Меня подбили во время боевого вылета. Летели группой — я, ведомый и еще одно звено. И глупость случилась полная — ведомый случайно задел меня крылом. Так бывает, и в этом обычно нет ничего страшного, но я потеряла высоту и скорость, а тут — фрицы. Задачу мы, конечно, выполнили, но самолет был подбит. Кое-как с ведомым дотянули до нашей стороны фронта, сели, но неудачно — его самолет загорелся. Я вылезла, добежала — горит. Пока вытаскивала, пока потушить пыталась…       Она стащила перчатку и показала Лиле ладони.       — Левая еще ничего, а правая…       Лиля смотрела, не дыша. Как она сразу не заметила? Левая ладонь была испещрена шрамами, но правая была покрыта ими полностью. Уродливые сгустки кожи переплетались, создавая страшные узоры.       Рита попыталась убрать руки, но Лиля не дала: взяла ее ладони в свои, поцеловала.       — Какое счастье, что ты жива, — прошептала она. — Какое счастье, что ты осталась жива.       — Это выяснилось не сразу, — сказала Рита. — Шли тяжелые бои, нас с Сережей подобрали санитары какой-то роты. Связаться со своими не было никакой возможности — никто бы нам связь не дал. Да и говорить я бы, наверное, тогда не смогла.       Она закрыла глаза. Лиля понимала, что стоит за этим — очень скупым — рассказом. Вытаскивать человека из огня, отгибая пальцами раскаленный металл. Наверняка пострадали не только руки.       — Горло дымом обожгло? — глухо спросила она.       Рита кивнула.       — Не совсем дымом, но… Врачи сказали — хорошо, что вообще говорить могу теперь. Вот только есть стало сложно — до сих пор каждый глоток — будто ежа ешь.       Она посмотрела на Лилю, сжала ее руки.       — Тебе написал наш замполит. У него была наша фотография, и моя просьба — если что случится…       Замолчала. Да и что говорить — и так все было ясно. Война.       — Как ты меня нашла? — спросила Лиля.       Рита улыбнулась.       — Про тебя по армии уже легенды ходят. Я как услышала, что в одном полку майор медицинской службы — белокурая дьяволица с палочкой, так сразу поняла — ты.       Она коснулась рукой Лилиной щеки.       — Ты изменилась. Алеша твой чуть не пол целовать готов, по которому ты ходишь. Говорит — руки золотые, а характер — стальной. Впрочем, ты и раньше была упрямая. Как ты оперируешь с палочкой?       Усмехнулась Лиля, жестом показала на Ритины ладони — а ты, мол, как летаешь? Вот и я так же. Порой у стола сутками стоять приходится, не присядешь — ноги огнем горят, а в правую будто металлических иголок навтыкали и крутят, крутят — не остановишь.       — Почему ты все еще лейтенант? — она вспомнила еще один не заданный вопрос. — Ты же летать начала еще до войны.       Теперь пришел Ритин черед усмехаться. Дрогнули губы, скривились. И Лиля заметила, что зеленые глаза, которые раньше все горели и полыхали теперь еле-еле тлеют.       — Командовала звеном, была вынужденная посадка. Сели аккурат к фрицам, даже пистолеты не успели достать, как морды их увидели. Разговор короткий: «Русиш коммунист»? И в зубы.       Она потерла губу кончиком пальца.       — Даже допрашивать не стали, документы отобрали и стрелять повели — красиво, показательно. Да пока вели — Валя моя закричала, кинулась в сторону, они за ней, я — в другую, и бежать. Через партизан вышла к своим — мир не без добрых людей оказался. А мне особист — партбилет на стол, объясняй, сука, почему немцам сдалась и самолет им оставила.       Ее лицо исказилось. Оно теперь было острым, каменным, куда ни глянь — углы.       — Я и объяснила. Если бы командир батальона оказался глупее и не позвонил в мой полк, свои и расстреляли бы. А так — звезду с погон, и воюй дальше.       — Ну и плевать, — с вызовом сказала Лиля. — Слышишь, Марго? Плевать!       — Да плевать, конечно, — кивнула Рита. — Просто глупо все было, и быстро. Если бы Валя там, за линией фронта, не осталась — я бы, конечно, по-другому бы ему отвечала, и не было бы ничего. Но меня как затмило: сидит передо мной эта сволочь мордастая и пальцем тычет — мол, мы еще разберемся, погибла твоя подружка или добровольно у немцев осталась. А она молоденькая была — двадцать один год всего. Ну я и не стерпела.       Лиля протянула руку и осторожно погладила ее по голове.       — Молоденькая… — усмехнулась она. — Дожились мы с тобой — самим еще до тридцати далеко, а двадцатилетних девочек молоденькими называем, будто матери. Знаешь, Маргош, у меня в первый год войны половина головы седая стала. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала — я или не я… Смоленск и Вязьму никогда не забуду. Все остальное забуду когда-нибудь, а то время — нет. Как обычными нитками людей зашивала, как бинты в ручье стирала, как умирали мальчики молодые на моих руках потому что нечем, нечем было им помочь.       Рита порывисто притянула ее к себе, обняла. Принялась укачивать, как маленькую.       — Родная моя… — шептала она чуть слышно. — Забудешь, все равно забудешь. Кончим войну — и будет у нас совсем другая жизнь. Все наверстаем — все, что пропущено, потеряно. Обещаю тебе, так и будет.       Проговорили до позднего вечера. Опомнились, когда Алеша ужин принес — кашу и новый чайник чаю.       — Товарищ майор, — смущаясь, сказал он. — Спирта есть немного, хотите?       Лиля посмотрела на Риту. Захотелось вдруг, чтобы лицо это, окаменелое, хотя бы ненадолго стало прежним, растаяло.       — Неси, — приказала. — Тогда и сухарей еще, или что там у нас есть.       Спирта правда было немного — на полфляжки. Лиля налила по чуть-чуть в стаканы, разбавила водой.       — За победу, — сказала твердо. — За победу, и за то, чтобы мы до нее дожили.       Выпили, закусили. Каждая понимала, что будет дальше, и боялась этого. Лиля достала папиросу, закурила. Рита молча смотрела на нее.       Она не расслабилась, нет — наоборот, стала еще более собранной, еще более напряженной. Ворот у гимнастерки расстегнула, а по шее — капли пота, смешивающиеся с растрепанными волосами рыжими.       — Давай ложиться. — сказала Лиля, затушив сигарету. — Может, ты помыться хочешь? Я могу Алешу кликнуть, он чайник принесет, а таз у меня здесь есть.       Рита покачала головой. Как в тумане, она расстегнула ворот гимнастерки до конца. Сняла ремень, положила на лавку. Стащила гимнастерку через голову.       — Вам тоже женского белья не дают? — улыбнулась Лиля, глядя на Ритину белую рубашку. Под бриджами, она подозревала, окажутся такие же кальсоны, какие она и сама носила.       Так и легли — одетые одинаково, в рубахах на размер больше чем надо, да в кальсонах. Лиля потушила коптилку, погружая блиндаж в окончательную темноту. Рита завозилась рядом, устраиваясь.       — Ты думала об этом? — спросила вдруг Лиля. — Когда-нибудь думала?       — Да, — услышала в ответ тихое. — Я думала. Но это невозможно, родная. Ты и сама это знаешь.       Лиля знала. Когда-то давно она думала о том, как бы ей хотелось, чтобы Рита была мужчиной. Любым, пусть даже самым замшелым. А сейчас вдруг поняла: нет. Будь она мужчиной — она была бы уже вовсе не Ритой, а кем-то совсем другим. И Лиля бы не смогла, она каким-то женским шестым чувством понимала: она не смогла бы полюбить этого другого.       Села рывком. Развернулась, чтобы сидеть лицом к Рите. Погладила рыжие волосы, разметавшиеся по подушке.       — У тебя был… — начала говорить и запнулась. Но Рита поняла.       — Нет.       — А Юра?       Рита открыла глаза и в ее взгляде Лиля увидела наконец отблеск старой Риты, Риты московской, Риты другой.       — Я же сказала — нет. Никогда не хотела, никогда не стала бы. Решила однажды: если не тебе — то никому.       Лиля сжала губы, чтобы не заплакать. Она тоже думала так, долго думала, почти всегда. Кроме той ночи, дурацкой ночи, когда тоска по женскому взяла верх, когда отключился разум, и случилось то, что никак не должно было случиться.       И Рита увидела, поняла. Тоже села, обняла, прижала к себе.       — Родная, не надо, — попросила она тихо. — То, что произошло — возможно, будет лучшим, что случалось с тобой. Война когда-нибудь закончится, ты вернешься домой. И там будет твоя дочь, частичка тебя, понимаешь? Разве это не самое важное?       И Лиля сказала. Сказала вслух то, о чем не раз думала холодными ночами, стоя над операционным столом. Думала, зашивая раны и извлекая пули. Думала, почти крича от боли в ноге, думала, закуривая папиросу, которую сестра держала для нее пинцетом.       — Нет, Маргоша. Это не самое важное. Не для меня.       Господи, она даже не знала, любила ли она своего ребенка! Осознавать это было ужасно, больно, но это было правдой. Ребенок, зачатый не в любви, а отчаянии. Ребенок, родившийся в тылу, лишивший ее права вернуться на фронт — туда, где билось рядом со стальным мотором самое дорогое, самое важное сердце. И ребенок, которого она оставила, когда узнала, что сердце это перестало биться. А вместе с ним перестало биться и ее собственное.       — Меня искалечила эта война, — сказала Лиля тихо. — Не снаружи, внутри. Тетка часто пишет мне о дочери, о том, как она растет, а я читаю это так, будто это чей-то другой ребенок, какой-то подруги или сестры, но не мой.       — Подожди. — попросила Рита, гладя ее по спине. — Пройдет время, война закончится, и все будет по-другому. Раны зарастают, родная, кому как не тебе это знать. Не ругай себя. Не мучай.       Лиля затихла в ее крепких руках. От нательной рубахи пахло древесной корой и — совсем немного — потом. И рыжие кудри, рассыпавшиеся по Ритиным плечам, лезли в лицо, ноздри, касались губ.       И подумалось вдруг: а что, если это — в последний раз? Что, если именно эти часы станут последними в их общей жизни, станут подарком, которого ни одна из них уже не ждала, на который не надеялась. Подарком с привкусом горечи, с запахом скорой разлуки.       — Закрой глаза, — попросила Лиля, отстранившись и запустив руки в волосы на Ритиных плечах. Та послушно закрыла, и Лиля долго разглядывала ее лицо, опаленное ветром, усеянное мелкими морщинами, и как будто покрытое тонкой, невидимой глазу коркой.       А потом Лиля качнулась вперед, пальцами убрала в сторону упавшие на лицо пряди, и поцеловала высокий лоб. Она почувствовала, как вздрогнула всем телом Рита, как затряслись ее плечи, ее руки, ее губы.       — Не открывай, — шепотом попросила Лиля. Ее ладони гладили обветренные щеки, губы касались грубоватой кожи, и сердце в груди билось отчаянно-быстро, неловкими сильными ударами.       Она чувствовала, как сжимается все внутри — в немыслимый комок, в то, в чем не было ни легкости, ни счастья, но было нечто другое — похожее на отголоски прошлой жизни, на запах незабудок, на колкость сена под обнаженной спиной, на свежесть речной воды.       Ладонь сама собой соскользнула со щеки на шею, а с шеи — на плечо. Пальцы отбросили назад рыжие кудри, прошлись по руке вниз, к ладони.       — Что ты делаешь? — испуганно спросила Рита, и дрожь в ее голосе заставила Лилю ухватиться за ладонь, поднять ее к лицу и поцеловать испещренную уродливыми шрамами кожу.       — Когда я прочитала то письмо, со мной случилось что-то странное, — тихо сказала Лиля, опуская Ритину ладонь на собственную щеку. — Я стояла в прихожей и слушала, как в комнате кричит ребенок, слушала доносящийся из кухни звон посуды, слушала, как скрипит под теткиными ногами пол. Все было таким четким, и одновременно с этим — не настоящим. Вся жизнь в тот момент была в моих руках, в этом письме и в словах, написанных в нем.       — Родная моя…       Лиля губами вобрала в себя эти два слова, она просто качнулась вперед и не дала Рите продолжить, она поцеловала ее, продолжая прижимать ладонь к собственной щеке, и от этого поцелуя что-то лопнуло внутри, растеклось немыслимой нежностью, сделав тело податливым и мягким.       Они сидели очень близко друг к другу, и Лилин лоб прижимался к Ритиному, и шрамы на ладони царапали щеку, и на губах так остро и трепетно пульсировал вкус и запах дыхания.       Было так тихо, что Лиля слышала, как бьется в груди под рубахой Ритино сердце. А может, это было ее собственное, — в нереальности происходящего тяжело было разобрать, где чье, и кто из них первой пошевелился, и почему так вышло, что Лилины ладони оказались вдруг внизу, на бедрах, а Ритины с силой сжали ее плечи.       — Что, если бы это было возможным? — спросила Лиля, и Рита открыла глаза, вспыхнула, залилась краской. — Что, если бы я сказала тебе, что мы можем сделать это возможным?       — Как? — ошеломленно прошептала Рита.       Тень улыбки тронула Лилины губы. Она вспомнила лекции в институте, вспомнила профессора, который преподавал им анатомию, и слегка смущенный шум в аудитории, неизменно возникающий при упоминании отдельных анатомических терминов.       — Подними руки, — тихо попросила Лиля, взявшись за подол Ритиной рубахи.       — Нет. Сначала объясни.       Но объяснять было нечего. И было страшно, что если начать объяснять, то дыхание окончательно сорвется, а проклятое сердце, колотящееся в груди, разорвется на ошметки, заливая нутро горячей кровью.       И Лиля просто потянула рубаху вверх, не отрывая взгляда от Ритиных испуганных глаз, и будто умоляя молча: «Поверь мне. Просто поверь мне, и не спрашивай ни о чем».       Рита подняла руки, и ткань рубахи скользнула по ним, и в темноте блиндажа сверкнуло белой кожей обнаженное тело.       — Это после того ранения? — спросила Лиля, пальцами касаясь шрамов на боку и животе. Она чувствовала, как вздрагивает Рита от ее касаний, как пытается отстраниться, отодвинуться. — Я так и не узнала, кто именно тебя оперировал.       Рита стиснула зубы и нахмурилась, глаза ее угрожающе засверкали, но Лиле отчего-то не было страшно.       — Лилька, хватит, — услышала она сердитое, и улыбнулась, вспомнив, как несколько лет назад то же самое Рита говорила ей на пляже в Серебряном бору, когда она, Лиля, разбаловавшись, щекотала ее голые пятки, и бросалась песком, и снова принималась щекотать.       Она наклонилась чуть ближе, чтобы рассмотреть шрамы, но Рита за плечи оттолкнула ее, и, сама же испугавшись этого, схватила за руки и крепко сжала.       — Лилька, ты с ума сошла. Прошу тебя, хватит.       И тогда Лиля просто дернулась, освобождая руки, через голову стащила собственную рубаху, и всем телом прижалась к Ритиному, обнимая ее за шею и едва не теряя сознание от ощущения раскаленной влажной кожи, прядей волос, защекотавших лицо, и движений грудной клетки, хаотично дергающейся в такт окончательно сорванному дыханию.       Она не знала, сколько они просидели вот так, обнявшись и прижавшись друг к другу, прислушиваясь к стуку сердца, втягивая в себя упоительный запах и замирая от бесшабашной нежности, такой хрупкой, такой трепетной, такой… настоящей.       — Закрой глаза, — снова прошептала Лиля, и поняла, что Рита больше не станет сопротивляться. Она не видела, но знала, что преград больше не осталось, что все защитные бастионы пали, и Рита по-прежнему не понимает, что происходит и зачем все это, но теперь — Лиля чувствовала — она и не хочет понимать, не хочет обозначать словами то, для чего этих слов невозможно придумать, то, что каплями пота выступает на коже и заставляет сжимать бедра в бессильном отчаянии, у которого нет и не может быть выхода.       Губы к губам, и тело — к телу, и под настойчивым толчком Рита послушно ложится на спину, а Лиля ложится рядом, гладит ладонями, сжимает пальцами, касается губами. И наскоро сколоченная бойцами кровать скрипит в ночной тишине, и изредка этот скрип прерывает звук тяжелого дыхания, и это самые прекрасные звуки, которые только можно себе представить.       Ей страшно. Страшно разрушить то хрупкое, что бухает в груди от каждого взгляда на Риту, похожую сейчас на девочку-подростка, с румянцем на щеках и зажмуренными глазами.       Ей холодно. Каждая клеточка тела отчаянно хочет прижаться еще крепче, еще сильнее, закутаться в пьянящую, обволакивающую разум любовь, и остаться в ней навсегда, настолько, насколько позволят, настолько, сколько она сможет выдержать.       Ей больно. Эти прикосновения к обнаженной коже, эти шрамы, эти спутавшиеся кудри волос, и беззащитная ямка на животе, и торчащие ребра, и закинутые вверх руки, — все это причиняет почти физическую боль от безумной смеси желания и невозможности, от яростной злобы на металл, впивающийся в это тело, от сладкой нежности к родинкам, россыпью покрывающим бока.       Впервые в жизни Лиля чувствует себя старше рядом с Ритой, впервые в жизни она ощущает собственную силу, и впервые в жизни она не знает, что с этой силой делать. Она помнит, как это было с Никитой, но помнит так, словно это не она лежала под ним — тяжелым, потным, а кто-то другой, какая-то совсем другая женщина, и это она, та женщина, прикусывала губы от боли, это она подчинялась острым и хаотичным толчкам, это она глотала соленые слезы и ненавидела себя так сильно, как не должны, не могут ненавидеть женщины.       Сейчас все по-другому, и Лиля хочет, чтобы это было по-другому, но чувствует, знает, что для Риты важно, чтобы было как тогда, с ним, чтобы она смогла ощутить, что все это — ее, что она может забрать это себе, забрать без остатка.       — Только ты, — шепчет Лиля, будто в горячечном бреду, — только ты, всегда — только ты.       И Рита вдруг хватает ее за плечи, переворачивает на спину и ложится сверху, между раздвинутых ног. Ее глаза закрыты, но губы, щеки, подбородок, — все напряжено донельзя, на лице — такое страдание, от которого Лилино сердце заходится в бездумной горечи, и хочется умереть, прямо сейчас, в эту секунду, лишь бы не видеть этой муки на напряженном лице, лишь бы не чувствовать хаотичные движения бедер, от которых нет никакого толка, и они обе знают это, но если одной толк не нужен, то второй — необходим, как воздух, и она продолжает в отчаянной, глупой надежде — а вдруг получится? А вдруг что-то произойдет, и мир перестанет быть таким, каков он есть, и все изменится, и желания, копившиеся внутри годами, смогут каким-то волшебным образом выйти наружу.       Но волшебства нет, и сделав еще несколько отчаянных толчков бедрами, Рита падает сверху на Лилю, и плачет, уткнувшись лицом в ее шею. А Лиля гладит ее по обнаженной спине, прижимает к себе и укачивает, будто расстроенного ребенка, будто малыша, надеявшегося на чудо, а получившего в итоге лишь острое и жуткое разочарование.       — Это не имеет значения, — слова звучат в тишине блиндажа набатом горечи. — Никогда не имело, слышишь, Маргоша? И не будет иметь.       Рита мотает головой, отчаянно, с силой, но Лиля не отпускает ее, прижимает крепче, обхватывает руками и ногами.       — Я твоя, понимаешь? Всегда была твоей, и всегда буду только твоей.       Она не верит — Лиля чувствует это всем сердцем. Да и кто бы поверил после всего, что случилось? Кто бы поверил после того, как она отдала себя другому, отдала мужчине, отдала то единственное, что никогда не смогла бы отдать Рите.       И в эту самую секунду майор медицинской службы Левина окончательно растворяется в задумчивой и вечно смущенной девушке Лиле, и в глубине души что-то, казавшееся давно высохшим, оживает, и обливается свежей кровью, и вспыхивает яркими гирляндами огней.       — Ритка, — сквозь слезы шепчет Лиля. — Посмотри на меня, Ритка.       Она смотрит, и, не отрывая от нее взгляда, Лиля берет ее руку в свою, опускает вниз, проталкивает между их тесно прижатыми друг к другу телами, и, подцепив пальцами пуговицу кальсон, протискивает Ритину руку туда, где жжется и тянет, и пульсирует, и, кажется, даже немного горячится болью.       Рита смотрит на нее сверху испуганно, удивленно, с оттенком паники в глубоких и влажных глазах. Она не двигается — видно, что боится пошевелиться, боится сделать что-то не так, неверно понять, неверно отреагировать.       — Твоя, — одними губами говорит Лиля, вдавливая Ритины пальцы сильнее, в себя. — Только твоя.       И что-то странное вдруг случается с ее телом: мышцы становятся ватными, непослушными, вялыми, как будто вся кровь собирается в одной точке, одном месте, и вокруг этой точки растекается неловкими движениями что-то неиспытанное ранее, запретное, но удивительно-живое и чистое.       Она даже не знает, что делает с ней Рита — видит только глаза, сверкающие в темноте, слышит только тяжелое дыхание, ласкающее подбородок, чувствует только трение кожи о кожу — на животе, груди, бедрах. Но все внутри взрывается безудержным ощущением восторга и счастья, и этого счастья так много, так немыслимо много, что оно льется через край, туманит сознание и заставляет закусывать губы, чтобы не закричать, выпуская его наружу.       Ритины глаза распахнуты, они кажутся очень большими, огромными, и в них легко прочитать робость, растерянность, трепет, а вместе с ними и восхищение, и исступление, и любовь — ту любовь, для которой не нужны слова, не нужны ни заверения, ни подтверждения, — вообще ничего. Только влажный ветер прохладной летней ночи, только тихий скрип кровати под сжатыми в одно целое телами, только капли пота, выступившие на лбу и щеках, и один — один-единственный — неудержимый, сорвавшийся с губ нежданным всхлипом стон, возникший из ниоткуда и растворившийся в неистощимой нежности и счастье. ***       — Сколько времени?       — Скоро рассветет. Такая короткая ночь, правда, Маргоша?       — Да. Самая короткая в моей жизни.       Рита лежала на животе, уткнувшись лицом в сложенные ладони. Она чувствовала, как Лиля перебирает рассыпавшиеся по спине и плечам рыжие кудри, и каждое касание ее пальцев заставляло тело вздрагивать.       Наверное — и даже наверняка! — им должно было быть стыдно, но никакого стыда не было. Пьянящая нежность стекалась в груди с предчувствием новой разлуки, и в этом смешении не было места ничему другому.       — Майор медицинской службы, — пробормотала вдруг Рита. — Как так, Лилька? Майор… Лилия Левина — майор.       Лиля засмеялась и ущипнула ее, прихватив пальцами кожу на плече.       — Ты смеешься… Надо же, я совсем забыла, каково это, когда ты смеешься.       Она перекатилась на спину, натянула до шеи одеяло и села, глядя в веселые Лилины глаза.       — Отвернешься? — попросила. — Мне нужно одеться.       Лиля медленно покачала головой.       — Ладно.       Рубаха липла к телу, кальсоны пришлось искать, ползая на коленях по полу. Натянув бриджи, Рита глянула на гимнастерку и оставила ее лежать на лавке. Повернулась к Лиле, прикусила губу.       В блиндаже все еще было темно, и в этой темноте белело обнаженное, ничем не прикрытое Лилино тело. Молочно-белая кожа, худые, будто состоящие из одних углов плечи, плавные изгибы талии и бедер.       — Я запишу тебе свою полевую почту, — сказала Рита, отводя взгляд. — После наступления нас наверняка будут перемещать.       Ремень планшетки туго поддавался скрюченным пальцам, блокнот удалось достать не сразу.       — Ты написала Коле? — спросила вдруг Лиля. — Он знает, что ты жива?       — Да. Думаю, да. Я просила Юру ему написать, надеюсь, он так и сделал.       — Почему не сама?       Рита усмехнулась и, развернувшись через левое плечо, протянула Лиле листок из блокнота. Листок, на котором каракулями с трудом можно было разобрать номер полевой почты и имя: Маргарита Рагонян.       Она знала, что Лиля поймет, точно знала, и она действительно поняла.       — Раз чувствительность вернулась, то и мелкая моторика наладится, — сказала, пряча листок под примятую подушку. — А теперь прекрати ходить и посиди рядом. Пожалуйста.       От этого «посиди рядом» Риту снова пронзила дрожь. Она послушно присела на краешек кровати. Ждала, что Лиля обнимет ее за плечи, но вместо этого ласковые руки сцепились замком на животе, а к спине прижалось жаркое, раскаленное тело.       — У нас еще с три короба разлуки, — услышала она тихое. — Ночных перронов, дальних поездов. Помнишь? Знаю, помнишь, можешь не отвечать. Эти строки я писала тебе в последнем предвоенном письме, когда мысленно уже собирала чемодан и ехала к твоему месту службы.       Ритины глаза сами собой прикрылись. Дыхание, обжигающее затылок, Лилин шепот, нежность ее ладоней, — все это погружало в какой-то полусон-полуявь, и она скорее согласилась бы отрезать себе руку, чем добровольно прервать это и проснуться снова.       — Не знаю, сколько еще горя нам предстоит пережить, родная, не знаю, сколько еще разлук нам придется вынести, знаю только, что прямо сейчас я готова поверить в бога, поверить всем сердцем, всей душой, потому что он вернул тебя ко мне.       — Лилька… — выдохнула Рита.       — Нет, не надо. Все знаю, родная, все, что ты хочешь сказать. Еще вчера меня окружал только вдовий плач: он был внутри, снаружи, в каждой части меня, в каждой клетке. Единственное, чего я хотела в этот проклятый год — уйти к тебе, я искала смерти, я хотела ее, звала, надеялась.       Ее руки сильнее сжались на Ритином животе, губы прижались к плечу, оставляя на рубахе влажный след.       — Вчера я думала: а что, если это — в последний раз? Что, если я больше не увижу тебя, что, если эта встреча — нежданный подарок, который бывает только однажды.       — Лилька, не смей!       — Дослушай, — в Лилином голосе зазвучали металлические нотки, и теперь то, что ее все кругом называли «товарищ майор» перестало казаться Рите странным. — Я подумала об этом и поняла: пускай. Пускай даже так, потому что еще вчерашним утром я не задумываясь отдала бы жизнь за одну секунду, проведенную с тобой.       Сильными руками она развернула Риту лицом к себе, обняла за шею, обожгла подбородок дыханием. Ее глаза — серые, опаленные войной — были сейчас такими глубокими, такими нежными, что у Риты защемило сердце.       — Будем мы жить или нет, смогу я увидеть тебя снова или нет, я хочу чтобы ты всегда знала и помнила… — Лиля запнулась, сорвался голос, пальцы на Ритиных плечах усилили хватку. — Я люблю тебя. Всегда, слышишь? Я люблю тебя, только одну тебя.       Рита молчала, не в силах произнести ни слова. То, что так легко приходило в мыслях, то, что так легко и порой болезненно колотилось в груди, оказалось совершенно невозможно сказать вслух. Она чувствовала, она знала, она верила, но сказать — увы — не могла.       И Лиля поняла, как всегда понимала, и улыбнулась очень по-взрослому, по-женски, и ладонями убрала с Ритиного лица упавшие на лоб непослушные пряди волос.       — Пора, родная моя. Нужно собираться, иначе ты опоздаешь на службу.       Это прозвучало так просто и обыденно, что поразило Риту до глубины души. Как будто… Как будто никакой войны нет, и они проснулись утром, как просыпались десятки, сотни раз до этого, и Лиля сейчас отправится на работу в госпиталь, а она, Рита, наденет форму, застегнется на все пуговицы, поцелует Лилю в лоб на прощание и выскочит на улицу, чтобы на привычном автобусе добраться до аэродрома.       Кто знает, что поразило ее сильнее: ощущение невозможности или острое как бритва желание, чтобы однажды все так и было, чтобы когда-нибудь, пусть очень нескоро, но все же когда-нибудь это стало возможным.       Она молча смотрела, как Лиля одевается, как прячется под гимнастеркой ее белоснежное тело, как собираются в неаккуратный пучок волосы на затылке. На гимнастерке — награды и нашивки за ранения, на ремне — несколько дырок, пробитых шилом или солдатским ножом. И сапоги, стоптанные сапоги, один — чуть меньше, другой — сильнее.       — Товарищ майор, разрешите?       — Входи, Алеша, — и снова этот голос, командирский, лишь отдаленно напоминающий недавний нежный шепот.       — Товарищ майор, от капитана Кудасова прибыл связной, велел передать, что на их участке немцы пошли в атаку и перенос ПМП невозможен.       Алеша развернул на столе карту и склонился над ней вместе с Лилей. Ткнул пальцем, за что Лиля одарила его строгим взглядом и велела взять карандаш.       — Вот здесь и здесь оборона прорвана, товарищ майор. Если мы двинемся в эту сторону, то окажемся в клещах.       — Без приказа никуда двигаться не будем. Свяжитесь со штабом и уточните обстановку, я подойду через пять минут.       Она дождалась, пока Алеша выйдет из блиндажа, и шагнула к Рите. Взяла за руки, стиснула ладони.       — Пора, — выдавила улыбку.       — Пора, — эхом отозвалась Рита.       Рука об руку они вышли на поляну, водитель уже ждал — шикарно курил, опершись локтем о дверцу машины и улыбался стоящей рядом медсестре.       — Товарищ майор!       — Не сейчас.       Разлука, еще минуту назад кажущаяся нереальной и далекой, надвинулась грозовой тучей и перехватила горло спазмом. Рита смотрела на стоящую перед ней Лилю и никак не могла отвести взгляда. Сейчас ей казалось, будто это и впрямь последний раз, и понимая или не понимая этого, она хотела еще немного, еще немного посмотреть, еще немного услышать, еще немного касаться и чувствовать, что все еще здесь, все еще рядом.       — Прости, — прошептала она, с силой стискивая Лилины руки.       — За что, родная?       — За то, что я не успела сказать тебе самого главного.       Она качнулась вперед, коснулась губами Лилиного лба, сделала шаг назад и пошла к «Виллису», чеканя шаг. Знала, что Лиля стоит и смотрит ей вслед, знала, что на глазах ее выступают слезы, и этого знания оказалось достаточно для того, чтобы собрать волю в кулак, забраться на переднее сиденье машины и приказать водителю: «Трогай» ***       Вернувшись в часть, Рита немедленно доложила о прибытии командиру полка и, сопровождаемая нервным: «Иди отдыхай, не до тебя сейчас», пешком пошла к месту, где квартировали летчики. Это была маленькая деревенька, чудом уцелевшая в сорок первом и еще большим чудом — сейчас, когда наши войска наступали, преследуя отступающих немцев.       Семь небольших хаток, разбросанных вокруг укатанной дороги, огороды, здание сельсовета, и — напоминание о прошедшем — остова подбитых танков, стоящих здесь с зимы сорок первого.       — Как съездила? — спросила хозяйка, стоило Рите зайти в избу и стащить с ног сапоги.       — Хорошо. Марина здесь?       — Нет, милая, ты как уехала, так она на дежурство пошла и не возвращалась до сих пор. А ты что-то бледненькая, утомилась или, может, не покормили тебя там? У меня картопля отварная в печи стоит, горячая, позавтракаешь?       Завтракать Рита не стала. Поблагодарила хозяйку — пожилую старушку, с радушием принимающую их в своей хате, и, не раздеваясь, прилегла — хотелось побыть немного в тишине, вспомнить еще раз случившееся и попытаться хоть как-то уложить это в голове и сердце.       В ушах до сих пор звучал обморочный Лилин шепот, на губах до сих пор оставался вкус и запах ее кожи, и только это помогало поверить в реальность произошедшего, не счесть случившееся сном, ночным бредом.       Лежа на кровати и закинув руки на затылок, Рита тщетно пыталась обнаружить в себе хотя бы каплю стыда. Но что поделать, если никак не вязалось уничижительное и отвратительное «гомосексуалистка» с тем, что произошло ночью, с тем, что даже сейчас, несколько часов спустя, все еще наполняло сердце целиком.       Лиля отдала ей не тело этой ночью — не только его. Она отдала все до последней капли: свою любовь, свою душу, свои нежность и силу. И забирая ее себе, Рита почему-то ни на грамм не ощущала себя мужчиной, она по-прежнему была женщиной, и Лиля тоже, и как-то странно вышло, что это и впрямь стало возможным.       «Война все спишет, — часто говорили летчики, многие из которых получали письма от жен, но это не мешало им крутить бесстыжие романы с девушками из столовой и связистками. — Если завтра погибать, то почему бы не ухватить напоследок кусок счастья?».       Рита так не считала. Воспитанная в духе верности Родине, она ни на мгновение не могла допустить возможность предательства, подлости, но теперь, когда с ней самой произошло то, что раньше казалось немыслимым, невозможным, она уже не стала бы так презрительно смотреть на возвращающихся ранним утром на аэродром мальчишек.       Ах, если бы можно было хоть кому-то об этом рассказать. Рассказать не как о постыдном эпизоде, а как о счастье, о чуде, о невероятном ощущении тепла, плотно поселившемся в груди.       — Михална, кипяток есть? — послышался из соседней комнаты трубный бас. — А ну завари нам травок своих, чай будем пить. Рагонян, ты здесь? Вылезай на свет божий, отшельница!       Пришлось нехотя вставать, туго застегивать ремень, одергивать гимнастерку и выходить навстречу капитану Орлову, в очередной раз удивляясь, как такой субтильный с виду мужчина может обладать настолько громоподобным голосом.       Когда Рита вышла, он уже сидел за столом и, отдуваясь, пил из большой кружки исходящий паром чай.       — Привет, товарищ лейтенант, — сказал с насмешкой. — Что, не удалось поспать в отпуску?       — Да что ж ты опять к ней пристаешь, сыночек, — укоризненно забормотала хозяйка, согнувшаяся с ухватом перед печкой. — Посмотри, на девочке и так лица нет.       Орлов хохотнул:       — Где лицо потеряла, Рагонян? А то ты не знаешь, что командиры Красной армии лицо терять права не имеют!       — Макс, тебе что нужно? — спокойно спросила Рита. — Евдокия Михайловна, не обращайте на него внимания, вы же знаете: он без этого не может.       На столе появился чугунок с картошкой, хозяйка поставила щербатые тарелки, положила вилки, торжественно водрузила в центр банку консервов из Ритиного пайка.       — Кушайте, деточки, кушайте досыта, — украдкой перекрестила их и ушла в сени.       Орлов быстро набросал себе на тарелку картошек, вытащил из-за голенища нож, вскрыл консервы.       — Чего надулась? — глянул на Риту. — Давай поедим, тогда расскажу, зачем пришел.       Делать нечего: пришлось есть, но кусок не лез в горло, и не только из-за старых проблем, но и аппетита не было совершенно. Рита вяло поковыряла вилкой картошку, выловила из банки кильку, запила чаем.       — Ладно, Рагонян, — осознав, что она совсем не расположена к разговору, Орлов вытер рот и достал из планшета карту. — Гляди сюда.       Оба привстали и склонились над столом.       — Сегодня вот здесь, — он тонким пальцем прочертил линию километров в двадцать, — наши прорвали оборону фрицев и закрепились тут.       Рита ахнула.       — У Ельни?       — Практически, — нетерпеливо кивнул Орлов. — Немцы контратакуют, само собой, чего им еще делать, но у наших тоже выбора нет, кроме как вперед идти. Но нас с тобой Ельня мало интересует, там действуют танки, их прикрывает другой авиаполк. Наше направление вот.       — Дорогобуж.       — Он, родимый. Задачу комполка объявит завтра с утра, вероятнее всего будем поддерживать штурмовиков, но это еще не точно.       Руки сами собой сжались в кулаки в накатившем предвкушении боя. Рита мысленно уже садилась в самолет и поднималась в небо, но Орлов продолжил:       — Это я тебе к тому говорю, Рагонян, что завтра мы отсюда снимемся и назад уже вряд ли вернемся. Так что если есть с кем прощаться — это надо сделать сегодня.       Они обменялись взглядами.       — Есть с кем, а? — еще раз спросил Орлов.       Рита покачала головой. Если Западный фронт перешел в наступление, то Лилин полк тоже двинулся вперед и искать ее во время боевых действий было бы просто глупо.       — Понял. Тогда высыпайся как следует, а завтра дадим фрицам прикурить по самое небалуйся. ***       30 августа советские войска освободили Ельню, в начале сентября — Дорогобуж. Полковой медицинский пункт, в котором служила Лиля, оставили во втором эшелоне — пополняться и готовиться к будущему наступлению.       Работы было невпроворот: во время боев никто не следил за документацией, в лучшем случае заполняли строчку-другую в карточке и шли принимать следующую партию раненых. Также нужно было принимать медикаменты и перевязочные, обучать новоприбывших, эвакуировать тех, кто был тяжелым, но после операции или двух, перешел в категорию легких.       Все служащие ПМП смертельно устали: передвигались медленно, из последних сил, приходилось скрепя сердце подгонять, заставлять, даже наказывать.       Ходили слухи, что Западный фронт перегруппируется, чтобы идти на Смоленск, по всем признакам было похоже, что это правда, и Лиля каждую ночь молилась о том, чтобы их полк принял участие в освобождении Смоленска.       Там она начинала свой боевой путь, там, в Смоленских лесах, выходила из первого окружения, там потеряла Марусю, Иванова и многих других.       — Товарищ майор, как думаете, пойдем на Смоленск? — и Алеша ежедневно донимал ее вопросами.       Разместились на этот раз в деревне под Громово. Большая часть домов была разрушена или сожжена, под нужды медицины отвели чудом сохранившуюся церковь.       — Хлопцы говорят, тут ужас что творилось, — рассказывал Алеша, вместе с Лилей осматривая засыпанное мусором и оторванными досками помещение. — Когда деревню освобождали, фрицы прежде чем драпать, дома подожгли, а наши потушить не успели, и две сотни человек заживо сгорели. Они их в общей могиле похоронили там, на опушке, а старшина по приказу комполка всем по сто граммов вечером выдал.       Лиля ничего не ответила, она была занята, прикидывая, как расчистить пространство и где расположить раненых. Церковь была небольшой, но высокой — лучше бы ее пониже сделали, но шире, места бы больше сгодилось.       К ночи, когда мусор был убран, а раненые устроены, на ПМП приехал полковник Куролесов. Выборочно переговорил с личным составом, позвал Лилю, приказал подать им чаю.       — Вот что, Левина, — сказал, усевшись на разложенную ординарцем плащ-палатку. — Я на днях перехожу в соседнюю дивизию, у вас будет новый командир полка. В дивизии есть вакансия старшего хирурга, могу устроить твой перевод.       Лиля молча смотрела, ожидая продолжения, но его не последовало. Куролесов ждал ответа.       — Спасибо за доверие, товарищ полковник, но я хочу остаться в полку.       Ординарец принес термос, отвинтил крышку, разлил чай по кружкам и отошел в сторону, чтобы не мешать. Лиля закурила, Куролесов сделал быстрый глоток.       — В общем, так, Левина, мы с тобой люди взрослые и говорить я привык начистоту. Как думаешь, долго ты продержишься на строевой со своей палкой?       Лиля пожала плечами.       — Вот именно. Это я глаза закрывал на твое состояние, а новый комполка придет — где гарантия, что не заменит тебя в тот же день и не отправит в тыл? То, что я предлагаю, даст тебе возможность остаться на фронте, понимаешь ты или нет?       Она понимала, но понимала также и то, что перевод в другую дивизию отдалит ее от линии фронта, от людей, с которыми она прошла свой боевой путь и с которыми успела сродниться. А еще — от Смоленска, до которого оставалось меньше сотни километров.       — Зачем тебе в Смоленск? — спросил Куролесов, выслушав сухое изложение ее доводов. — Что ты там забыла?       Лиля не знала, как объяснить. Сказать, что именно там начался ее боевой путь? Что именно там она прошла крещение огнем и кровью, именно там оставила огромную часть своей души? Не поймет, а то и на смех поднимет — мужчина.       — Товарищ полковник, я не оставлю свой медпункт ради должности и повышения в звании. Мое место здесь, и вы отлично это понимаете.       Куролесов допил чай, махнул рукой ординарцу, чтобы налил еще. Подождал, пока тот снова отойдет в сторону, и пристально посмотрел на Лилю:       — Говорят, у тебя муж в нашей армии?       Вспыхнула, залилась краской, не смогла удержаться.       — Кто говорит?       — Какая разница, кто? Слухи такие ходят, тем более живешь отшельницей, ни с кем не сближаешься, вот и болтают люди. Ответь на откровенность: правда это?       — Нет.       Даже после случившегося той ночью, Лиля не могла утвердительно ответить на его вопрос. Она больше не знала, кем они с Ритой стали друг другу, но говорить о ней «муж», зная, что жива, зная, что служит где-то близко, на том же фронте, не поворачивался язык.       И было еще кое-что: после нежданной встречи, на которую не было ни единого шанса, на которую не было ни надежды, ни веры, Лиля поняла, что отныне это стало принадлежать только ей: Рита, ее запах, ее волосы, ее кожа, ее мысли и чувства, — вся она. Как будто отдаваясь ей в темном блиндаже, Лиля одновременно забирала ее себе, всю до капельки, до последнего вздоха. И она не хотела ни с кем это делить.       Любовь к Рите не стала другой, ее не стало больше, потому что больше было некуда, потому что наполняющих тело и разум чувств и без того было очень много, до самых краев, и единственным, что изменилось, было пришедшее из ниоткуда понимание: «Она моя, а я — ее», и этого было достаточно.       — Ладно, Левина, — сказал Куролесов, так и не дождавшись продолжения разговора. — Как возьмем Смоленск, вернемся к этому, поняла? А до тех пор попрошу нового комполка, чтобы с должности тебя не снимал.       Лиля благодарно улыбнулась, а через две недели, за несколько дней до взятия Смоленска, узнала, что генерал Куролесов погиб, когда самолет, на котором он возвращался с передовой в штаб, был подбит неизвестно откуда взявшимися немецкими истребителями.       Летчика, все-таки сумевшего посадить горящую машину и даже вытащить из нее пробитое пулями тело генерала, доставили в полковой медицинский пункт.