Сегодня и вечно

      — Товарищ майор! Товарищ майор!       Лиля удивленно обернулась: к ней через всю поляну бежал, не чуя ног, Алеша, и размахивал сложенной в трубку газетой.       — Что случилось? — спросила она, когда он оказался рядом и попытался отдышаться, согнувшись и упершись ладоням в колени.       — Товарищ майор! Лиля!       Он сунул газету в ее руки, и от этого впервые произнесенного Алешей «Лиля!», и от вида его испуганных глаз, ей стало страшно, как не было еще никогда в жизни.       Разворачивая газету, она чувствовала, как похолодели пальцы, сердце забилось глухо и часто, а на позвоночнике под гимнастеркой и врачебным халатом выступили капли пота.       Взгляд прошелся по слегка размазанным черным строчкам, выхватил из них одну, и сердце ухнуло вниз, разрывая внутри жилы и вены. В эту секунду Лиля как никогда чувствовала свое тело целиком: от волос на макушке до ступней в офицерских сапогах. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах что-то сказать или сделать, не в силах отвести взгляда от простых и страшных слов: «Слава героям! В ходе битвы за освобождение Смоленска отважная летчица Рагонян М. В. с группой истребителей уничтожила четыре единицы вражеской техники и была тяжело ранена в бою».       Она читала это снова и снова, еще и еще, будто надеясь, что еще один раз прочтет, и строки изменятся, страшные слова превратятся во что-то другое, а вместо фамилии Рагонян появится другая, пусть похожая, пусть даже очень похожая, но не эта, другая, просто другая.       — Товарищ майор!       Алешин встревоженный голос вывел ее из ступора, заставил оторвать взгляд от газетной страницы и с силой смять лист в кулаках.       — Мне нужна машина, Алеша.       Он молча стоял и смотрел на нее, почему-то не отвечая, что сейчас сделает, почему-то не убегая молча выполнять приказ.       — Алеша, мне нужна машина, — повторила она, подумав, что он, наверное, не расслышал, отвлекся.       — Товарищ майор…       Тогда Лиля моргнула и, опираясь на палку, пошла к крайней палатке, возле которой раненых грузили на прибывшие из эвакогоспиталя полуторки. Алеша шел следом, с жаром говорил, что сначала надо все выяснить, что они даже не знают, куда увезли раненую Риту, что идет наступление, надо разобраться в обстановке…       Лиля не слушала, не хотела слушать. Она знала, чувствовала, что счет идет на часы, на минуты, и что если она хочет еще один раз увидеть Риту, то времени ждать нет. Нужно торопиться.       Навстречу ей попался капитан Трезубцев — хороший хирург, из тех, на кого она всегда могла положиться.       — Саша, принимай командование, — велела, схватив его за рукав халата.       — А вы куда, товарищ майор? — удивился тот.       — Мне нужно отъехать ненадолго. Пока меня не будет, назначаю тебя командиром ПМП. Позаботься о том, чтобы все здесь оставалось в порядке.       У крайней палатки было шумно: раненых грузили в спешке, шли разговоры о том, что скоро опять в наступление и ПМП уйдет вперед. Лиля отдернула полог и вошла внутрь, навстречу ей разом вскочили замполит и накручивающий ручку телефона связист.       — Сергей Иванович, — она обратилась к замполиту, махнув связисту рукой. — Мне нужно выяснить, куда доставили раненую летчицу, о которой написала армейская газета.       Секунду они молча смотрели друг на друга, и в этих взглядах легко было прочитать:       — Ты с ума сошла, Левина.       — Сергей Иванович, ты хорошо меня знаешь, знаешь, кто я и какая я. Мне нужно выяснить, куда ее доставили.       — Ты понимаешь, что наши войска преследуют удирающих из Смоленска фрицев, и на фронте такая каша, что сейчас ты там никого не найдешь?       — Понимаю. Мне нужно выяснить, куда ее доставили.       После еще нескольких, бесконечно тянущихся секунд замполит кивнул и велел связисту соединить его с политотделом армии. Еще через полчаса Лиля села в «Виллис» и двинулась к передовой. За рулем рядом с ней сидел Алеша.       Дорога была долгой, автомобиль то и дело останавливали для проверки документов, а у очередного КПП и вовсе запретили двигаться дальше.       — Виноват, товарищ майор, дальше без пропуска нельзя.       Лиля приказала Алеше отогнать машину в сторону, достала из планшетки карту и развернула ее на капоте. До места расположения санбата осталось не больше двух километров, но впереди шли бои и было неизвестно, остался ли санбат там же или давно ушел вперед вместе с наступающими войсками.       — Товарищ майор…       Они обнялись — Лиля крепко сжала Алешину шею, поцеловала его гладко выбритую щеку и улыбнулась.       — Товарищ майор, разрешите…       Мотнула головой, и он понял, отступил, хмуро глядя, как она стаскивает с плеч заметный в осеннем лесу белый халат, кладет его на заднее сиденье автомашины и, кивнув на прощание, уходит через КПП дальше по дороге, туда, откуда доносится ужасающий шум тяжелого смертельного боя.       Пройдя две сотни метров, Лиля сворачивает с дороги в лес, идет между деревьями, вдыхая полной грудью влажный свежий воздух. Пахнет хвоей и грибами, и кажется, будто пройди еще несколько шагов, и из-за зарослей ельника выскочат грибники с корзинами и в высоких сапогах, и будут весело спорить «Чур мой курень», и перочинными ножами подрезать найденные грибы под самый корешок.       А потом вдруг начинает казаться, что время остановилось, повернулось вспять, и они снова идут по лесным тропинкам с Марусей и Васей Ивановым, и впереди — выход из окружения, бой, из которого мало кто из них выйдет живым, и стоны раненых, и сотни километров фронтовых дорог, ведущих лишь к новым смертям и новой боли.       На поляне, где, судя по карте, должен быть санбат, она находит лишь следы его недавнего присутствия. Разбросанные в беспорядке измаранные кровью бинты, глубокие следы автомобильных шин и лошадиных копыт, брошенные в неаккуратную кучу изодранные гимнастерки.       Она стоит посреди всей этой разрухи, смотрит наверх, в небо, и думает о том, что все последние дни и недели ее жизни — это и впрямь нежданный подарок, на который она не рассчитывала и которого не заслужила. А сама жизнь кончилась еще там, в Москве, когда знакомый почтальон отдал в ее руки письмо с вложенной в него довоенной фотографией.       Выбросив ставшую бесполезной в осенней грязи палку, она идет по следам, оставленным уходящим дальше санбатом. Каждый шаг дается с трудом, ноги увязают в грязи, а от резкой боли она почти их не чувствует. Впереди слышна канонада стрельбы, чьи-то крики, но она не останавливается, идет все дальше и дальше, и улыбается, вспоминая, как когда-то давно они с Ритой уезжали на целый день в лес и бродили там, держась за руки и читая друг другу на память любимые стихи.       Услышав поблизости ржание лошади, она понимает, что дошла, но одновременно с этим понимает и то, что Риты здесь нет и, возможно, никогда не было. Но ей навстречу бросается обезумевший то ли от страха, то ли от усталости военврач и, бросив взгляд на ее погоны с медицинской эмблемой, кричит:       — Товарищ майор, очень много раненых, мы не справляемся!       Она моет руки в ведре с водой, надевает белую маску, халат, шапку, и, не обращая внимания на стрекочущие все ближе звуки стрельбы, идет в операционную палатку и привычным движением командует:       — Уберите зажим и дайте мне скальпель.       В ноги снова приходит дикая боль, но Лиля не обращает на нее внимания и делает свою работу: вскрывает рану, соединяет трубки сосудов, пережимает и удаляет омертвевшие ткани. Медсестра помогает ей, и на секунду ей кажется, что это не незнакомая пожилая женщина, а Ирина Павловна Стрельцова, раненая несколько дней назад и отправленная в тыл, в госпиталь.       — Зашивайте, — командует Лиля, закончив операцию и тут же переходит к соседнему столу, где лежит раненый мальчишка с развороченным снарядом животом.       Она видит и понимает, что ему уже не помочь, и вопросительно смотрит на стоящего рядом фельдшера, а тот смотрит на нее, и она отдает приказ:       — Готовьте следующего.       И он стаскивает со стола все еще живого раненого, и укладывает его в сторону, а на стол приносит нового — того, кому еще можно успеть помочь.       — Приготовьте глюкозу и грамицидин.       Спустя несколько часов фельдшер куском марли вытирает ее вспотевший лоб, а на стол кладут нового раненого — девушку с погонами войск связи, она без сознания, но глаза почему-то открыты, и Лиле кажется, будто ее глаза похожи на Ритины, и почему-то она начинает верить, что если спасет эту девушку, если вытащит ее из лап смерти, то в другом, так и не найденном ею санбате, другой врач спасет и саму Риту.       Ее руки твердо держат скальпель, а пронизывающая боль в ногах с каждой секундой становится все сильнее и сильнее. Она извлекает осколок, стягивает края раны, улыбается уголком рта, осознав, что девушка будет жить дальше, и в этот момент окончательно понимает, что Риты больше нет.       Это знание приходит из ниоткуда, и от него только на мгновение перехватывает дыхание, и продолжая зашивать, Лиля думает, что с самого начала, еще в лесу, еще в машине, еще когда Алеша бежал к ней с газетой, зажатой в кулаке, уже тогда она знала, что Рита умрет.       Она улыбается, вспомнив их ночь, проведенную вместе в блиндаже на переднем крае. Ритины кудри, мокрые от пота, сжатые нервно губы, и шепот — обжигающий шепот, который вдруг вырвался на свободу, и в котором она пыталась за одну ночь сказать все, что годами прятала глубоко внутри себя, да и от себя самой тоже.       Голос, стук бьющегося в груди сердца, запах и жар ее тела, — разве все это может уйти бесследно? Разве только из этого всегда состояла Рита? Ее Рита?       Нет, конечно, нет, и Лилю с головы до ног затапливает ощущением невероятного счастья вместе с пониманием того, что Рита — это еще и гордость на грани безрассудства, смелость и храбрость, и вечный поиск своего места в жизни, и бесконечные попытки быть чем-то важным, быть полезной, быть достойной. А еще — любовь, бесконечная любовь: к Родине, к семье, к друзьям, и, конечно же, к ней, к Лиле.       Разве все это может погибнуть? Может исчезнуть бесследно?       Нет, не может, и когда в палатку врываются немецкие автоматчики, Лиля бесстрашно смотрит на них и ни на секунду не прекращает работать. Один из них что-то кричит ей, но она не обращает внимания, и только когда он хватает ее за плечо и отбрасывает в сторону, она с грустью и тоской понимает, что на сей раз ей не удастся закончить работу, и раненый, оставленный лежать на столе, не получит той помощи, которую она могла бы ему дать.       Вместе с еще несколькими врачами и медсестрами ее тащат в лес. Бьют по спине, заставляя идти быстрее, но быстрее она не может — ноги подкашиваются от боли и усталости, в сапогах почему-то мокро, и, посмотрев вниз, она видит кровь на бриджах, и понимает, что это не кровь раненых, это ее кровь, от ее раны, которую она даже не успела почувствовать.       Их выстраивают в шеренгу, одного рядом с другим, и один из немцев — худой, грязный, с заросшим щетиной лицом, спрашивает на ломаном русском: «Есть ли среди вас жиды и коммунисты?»       Лиля делает шаг вперед, а вместе с ней — и остальные, не все, но многие из тех, кого привели сюда, в этот лес, и все — и шагнувшие, и не сделавшие этого — отлично знают, что плена не будет, что их все равно расстреляют, независимо от вероисповедания, расы, партийности. Возможно, «жиды и коммунисты» умрут первыми, а, возможно, их ждет более мучительная смерть, но умрут все, в любом случае.       — Jude? — спрашивает немец и бьет Лилю кулаком в живот, так больно, что она не может дышать, и падает на колени, и понимает, что встать уже не сумеет.       Она смотрит на него снизу вверх, но видит не его отвратительное лицо, совсем нет, она видит только Риту, только ее темные глаза, только ее рассыпавшиеся по плечам кудри, только улыбку — ту редкую, крайне редкую улыбку, которую она дарила только ей одной, всего несколько раз за всю их жизнь.       Вместе с вернувшимся дыханием Лиля еще один раз втягивает в себя свежий запах осеннего леса, мокрой травы, и улыбается, вспомнив строчку из Ритиного письма: «Я выдержу все что угодно, пройду любой, самой сложной дорогой, если эта дорога в итоге приведет меня к тебе».       Она чувствует холод металла, приставленного ко лбу, слышит щелчок взводимого курка, но улыбка остается на ее губах, а в ушах продолжает звучать Ритин голос:       «Помни, родная. Всегда помни» ***       В апреле две тысячи пятнадцатого года Маша и Таня наконец-то осуществили давешнюю мечту и купили свою собственную, отдельную квартиру. На новоселье собрались самые близкие: Анжела и Толик приехали с детьми, Макс — с молодой женой, Вика — конечно же, с Аней.       Стол накрыли в большей из двух комнат, и пока Вика помогала Тане носить с кухни блюда и салатницы, Маша и Аня вышли на балкон, чтобы тайком выкурить по сигарете.       — Ну что, — весело спросила Аня, боком опираясь на стену и устроив рядом костыли. — Жизнь наладилась, а?       Маша засмеялась, прикурила сигарету и подмигнула:       — Когда-то одна мудрая женщина сказала мне, что жизнь — это не пирожок с капустой. Думаю, она была права.       Аня подняла брови, и Маша добавила, подчинившись:       — Но оказалось, что пирог с яблоками — это тоже очень неплохо.       Они курили, стоя рядом друг с другом, глядя сквозь стекло на виднеющиеся вдали шапки деревьев, и Маше ужасно хотелось обнять Аню, прижаться щекой к ее плечу и шепнуть на ухо: «Кажется, у нас все-таки получилось».       Пусть пока не двадцать шесть лет, пускай даже до десяти они еще не дотянули, но теперь Маше почему-то верилось, что специально тянуть ничего и не придется.       — Из Тани получился хороший психолог, правда? — спросила Аня.       — Да, — Маша улыбнулась. — Кто бы мог подумать… Мой бронетранспортер теперь действительно помогает людям.       — Ну а ты? Не жалеешь, что ушла из центра?       Маша покачала головой и затушила сигарету.       — Когда я поняла, что нам с Танькой вовсе не обязательно идти одним путем, мне стало гораздо легче. Она психолог в Викином центре, ей нравится эта работа, у нее отлично получается, но это не значит, что и я обязательно должна заниматься тем же самым. Когда-то я выбирала профессию сердцем, и теперь, когда вернулась к своим архивам, точно знаю, что выбор был сделан правильно.       Они вернулись в комнату, когда стол уже был окончательно накрыт. Маша заняла свое место рядом с Таней, и та, нагнувшись, шепнула:       — Не воображай, будто я не догадалась, что вы там делали. Когда гости разойдутся, тебя ждет длинная воспитательная беседа.       Маша изобразила на лице стыд, но долго его удерживать не смогла: Аня как раз взяла в руки бокал с соком и явно собиралась произнести тост.       — Родная, только давай без пафоса, ладно? — с улыбкой попросила Вика.       — Конечно, — немедленно согласилась Аня. — За пироги с яблоками, которые и вправду ничуть не хуже, чем пирожки с капустой!       Все засмеялись, застукались бокалами, Таня вопросительно глянула на Машу, но та подмигнула: потом, мол, расскажу. Из коридора послышался визг: дети затеяли веселую игру в догонялки.       Когда с закусками было покончено, Анжела вдруг вылезла из-за стола и подошла к стеллажу, стоящему рядом с окном.       — Ого, — сказала она, разглядывая увеличенную фотографию Риты и Лили. — Красиво получилось.       — Главное не спрашивай, сколько стоило ее отретушировать, — с усмешкой проворчала Таня.       — Правильно, — перебила Аня, — лучше спроси, какими невероятными усилиями мы с Викой уговаривали Андрея отдать нам этот снимок на один несчастный день. Кажется, он окончательно стареет — всегда был занудой, а теперь и вовсе…       Ее прервала мелодия звонка, и все принялись искать свои сотовые, чтобы выяснить, кому звонят. Оказалось, звонил Танин телефон. Маша через ее плечо глянула на экран: номер был незнакомым.       — Слушаю, — ответила Таня, и все вокруг почему-то притихли, перестала шутить Аня, замолчал на полуслове Макс, замерла рядом с Толиком Анжела. — Да, это я, все верно. Что? Подождите, в каком смысле… То есть…       Маша испуганно схватилась за Танины плечи. Она понимала: что-то произошло, и в голове закрутились встревоженные мысли: что-то с Таниной мамой? Отцом? Что-то в центре?       — Да, конечно, давайте. Я… Секунду.       Таня оглянулась, и Маша поразилась: никогда еще она не видела у нее такого выражения лица.       — Маш, запиши телефон, — велела она, и тут принялась диктовать, не дожидаясь, пока Маша достанет блокнот и ручку. — Восемь, девятьсот шестнадцать…       Продиктовав, она вежливо попрощалась и нажала на кнопку отбоя. Все молча в ожидании смотрели на нее, но она не спешила говорить. Сидела, уставившись в одну точку, а потом в одно мгновение ожила и, выхватив у Маши обрывок салфетки с наскоро записанным номером, принялась водить пальцем по экрану телефона.       — Здравствуйте, — сказала она, когда гудки сменились быстрым «алло». — Меня зовут Татьяна, ваш номер мне дали в редакции телепередачи… Да-да, все верно. Они сказали, но… Вы уверены? Вы точно уверены? Да, конечно, я думаю, мы приедем завтра же, если не возражаете. Просто… Отправьте мне адрес через сообщения, хорошо? Спасибо.       Она положила телефон на стол и снова уставилась в одну точку. Маша стояла за ее спиной, крепко сжимая плечи, и вслушивалась в повисшую тишину. Наконец, Таня сказала:       — Они нашли ее.       И все отмерли, заговорили разом.       — Кого нашли?       — Кто «они»?       — Тань, кто звонил-то?       — Куда ты ехать собралась, сумасшедшая?       Таня обернулась, посмотрела снизу вверх на Машу, и та вдруг все поняла. Ахнула, схватилась за грудь, будто пытаясь удержать внутри в секунду сошедшее с ума сердце.       — Не может быть, — прошептала. — Так не бывает.       — Знаю, — ответила Таня и выдавила улыбку. — Но они нашли ее, Машка, они действительно ее нашли.       Она повернулась к остальным и сказала громко и четко:       — Это ребята из поискового отряда города Смоленска. Они нашли останки майора медицинской службы Лилии Левиной. ***       Всю дорогу шел дождь, и когда машина подъехала к невысокому забору, она была куда больше похожа на огромный кусок грязи, чем на средство передвижения.       — Как же ты пойдешь? — встревоженно спросила Вика, помогая Ане выбраться наружу и натягивая на нее дождевик.       — Так и пойду, — проворчала та недовольно. — В крайнем случае оставите меня в грязи, пока дождь не кончится и все не высохнет.       С заднего сиденья машины вылезли Таня и Маша — они держали в руках по зонтику, но очень быстро стало ясно, что никакой в мире зонт не спасет в такой сильный ливень.       — Куда идти? — спросила Таня, пока Вика доставала из багажника костыли.       — Уже забыла дорогу? Всего год назад здесь были. Туда, конечно, — Маша махнула рукой, указав направление.       Они медленно пошли по асфальтированной дорожке вдоль плотных рядов яблоневых деревьев. Дождем посбивало на землю белые цветы, и оттого казалось, словно земля вокруг покрыта неровным белесым ковром, сквозь который просвечивали лужицы грязной воды.       Совсем рядом гудел под ветром и дождем сосновый лес, кругом не было ни души, только огромный сад, обнесенный забором, только густые сосны и ели, только узкая, выложенная старым кирпичом тропинка, ведущая в глубину леса.       Не успели они ступить на первые кирпичи, как навстречу выскочили мокрые насквозь парни в советской военной форме.       — Тань, это вы? — спросил один из них, перекрикивая шум дождя. — Не разгляжу никак!       — Леха, а это вы? — в тон ему ответила Таня. — Ну и погода, а?       — Ничего, — весомо заявил парень, подойдя ближе и пожав всем по очереди мокрые руки. — Бывало и похуже. Знакомьтесь, это Степан и Сема. Кажется, вы их не видели, когда в первый раз приезжали.       Закончив с приветствиями, Леха глянул на Анины костыли и, почесав покрытую пилоткой макушку, скомандовал:       — А ну, мужики, взялись с двух сторон!       Не слушая возражений, Степан и Семен подхватили Аню под обе руки и потащили вперед, остальные двинулись следом.       У обелиска, возвышающегося под раскидистой елью, стояли еще двое. Один держал лопату, другой — небольшой фанерный ящик, наглухо забитый гвоздями.       — Официальная церемония будет восьмого мая, как обычно, — извиняющимся голосом сказал Леха. — А тут уж мы своими силами, сами понимаете…       — Здравствуй, Андрюшка, — не слушая, шагнула вперед Вика.       — Здравствуй, — он аккуратно поставил ящик на землю и обнял ее за плечи. А потом выпустил и посмотрел чуть в сторону. — Привет, Ань.       Странное дело: она лишь кивнула, ничего не сказав. Андрей улыбнулся замершим Тане и Маше, глянул на Леху и снова взял в руки ящик.       Все собрались вокруг насыпи. Вика обнимала Аню и поддерживала ее, не давая упасть, Маша и Таня стояли, не замечая стекающих по их лицам струй воды, Андрей тяжело дышал, глядя, как Леха и Степан умелыми движениями выкапывают небольшую яму и выстилают ее заранее припасенным полиэтиленом.       Когда все было готово, он опустил ящик в яму и, поскользнувшись, чуть не свалился рядом. От налетевшего порыва ветра с раскидистых лап ели посыпались иголки, и Леха принялся забрасывать яму землей.       Закончив, он воткнул лопату в землю рядом с елью и отошел чуть в сторону, к молча стоящим в отдалении друзьям.       Вокруг могилы их осталось пятеро: Аня, Вика, Таня, Маша и Андрей. Они стояли под струями дождя и смотрели на слегка подросший холм земли, усыпанный иголками, на старый обелиск чуть выше и на вкопанный намертво, спрятавшийся за обелиском ржавый кусок торчащего в небо рельса.       — Наверное, нужно что-то сказать? — Танин голос набатом прозвучал в громовой тишине, прерываемой лишь всхлипами налетающего ветра.       Несколько минут все молчали, а потом Андрей вдруг тяжело вздохнул и громко, во весь голос прочел незнакомые никому из присутствующих стихи:       Вот рвешься ты, единственная нить.       Мне без тебя не вынести, конечно.       Как эти две звезды соединить —       Пятиконечную с шестиконечной?       Две боли. Два призванья. Жизнь идет,       И это все становится неважным.       — Жиды и коммунисты, шаг вперед!       Я выхожу. В меня стреляйте дважды.       Он замолчал, пристально глядя прямо перед собой, повернул голову, посмотрел на Вику, Аню. Потом — на Таню с Машей. И прочел еще одни, знакомые:       Ждала тебя. И верила. И знала:       Мне нужно верить, чтобы пережить       Бои, походы, вечную усталость,       Ознобные могилы-блиндажи.       Пережила. И встреча под Полтавой.       Окопный май.       Солдатский неуют.       В уставах незаписанное право       На поцелуй, на пять моих минут.       Минуту счастья делим на двоих,       Пусть — артналет,       Пусть смерть от нас — на волос.       Разрыв! А рядом — нежность глаз твоих       И ласковый срывающийся голос.       Минуту счастья делим на двоих…       Дочитав, Андрей пошатнулся, словно его на мгновение перестали держать ноги, но стоящая рядом Вика схватила его под руку, прижалась всем телом, а с другой стороны его уже обнимала Таня.