Сегодня и вечно

      — Андрюха, открывай!       Вика снова затарабанила в дверь, но дерматиновая обивка заглушала стук, а звонок, конечно же, не работал. Анька стояла рядом с ней — насупленная, сосредоточенная. Теребила подол платья.       — Вик, хватит. Видишь же — никого нет дома.       — Да как же нет, когда есть?       Вика в отчаянии стукнула ногой, и дверь неожиданно открылась. Они посмотрели друг на друга: зайти или нет? И Вика — откуда что взялось? — плечом подвинула Аньку в сторону и вошла первой.       Разулась, пробралась через нагромождение вещей в прихожей и уже в кухне крикнула еще раз:       — Андрюха!       За стенкой послышался шум, занавеска отодвинулась и из-за нее выглянул Андрей.       — Чего орешь? — недовольно спросил он. — Мать спит.       Вика тут же понизила голос, оглянулась, убедилась, что Анька тоже зашла и стоит рядом, и только после этого сказала:       — Извини. Мы к маме твоей пришли.       — К маме? — Андрей полностью вышел из-за занавески и с удивлением посмотрел на девушек. — Зачем?       Анька молча протянула руку, показывая браслет. Андрей глянул.       — И что?       Но Вика уже тащила его за руку к фотографии.       — Смотри! — показала пальцем.       Браслет был тот самый — теперь это было совершенно ясно. Рука женщины лежала на колене, и его можно было хорошо разглядеть: все та же полоска стали, все тот же орнамент.       Андрей снял фотографию со стены и, подслеповато щурясь, внимательно осмотрел. Взял у Аньки браслет, осмотрел и его тоже. И наконец вынес вердикт.       — И что?       Анька и Вика заговорили хором.       — Ты дурак? Браслет же тот же!       — Позови маму, надо спросить у нее, откуда этот браслет — вдруг она знает!       Посмотрели друг на друга и засмеялись.       Андрей почесал затылок, пошмыгал носом.       — Садитесь. Сначала расскажите, почему это вам так важно, потом я расскажу, что сам знаю, и только потом будем будить маму.       Они послушно примостились за столом, и Анька рассказала еще раз историю про своего деда. Андрей слушал молча — катал по клеенке шарики из хлеба, к концу рассказа их было уже семь штук.       — Во всем этом есть проблема, — сказал он наконец. — Даже две. Первая: браслет не у бабушки, а у ее подруги — вряд ли мама много про нее знает. Вторая: про бабушку мы тоже знаем не так чтобы много.       — Расскажи хотя бы то, что знаешь, — попросила Анька. Она уже пришла в себя и снова взяла инициативу в свои руки.       Андрей еще раз шмыгнул носом.       — Она была хирургом. Закончила институт как раз в сорок первом, и сразу же попросилась на фронт. Ее хотели вроде оставить в московском госпитале, но она не согласилась. Воевала где-то под Москвой, потом пропала без вести. Либо в плен попала, либо умерла. Вот и все.       — Как все? — удивилась Анька. — А мама твоя тогда откуда взялась? Она что, ее до войны родила?       — Да нет, — протянул Андрей недовольно. — Мама сорок третьего года рождения. Честно говоря, я об этом никогда не думал, и поэтому не спрашивал.       Вика с трудом удержалась от того, чтобы не треснуть его по затылку. Такой усердный в учебе, такой правильный и хороший, Андрей иногда становился ужасающим тугодумом.       Надо уговорить его как-то, надо расшевелить, иначе пиши пропало — он и сам вспоминать не станет, и маму будить не пойдет, выгонит их — и дело с концом.       Пока Вика думала, как бы половчее уговорить Андрея, занавеска на стене снова колыхнулась, и в кухню вошла его мама. Полная, красивая женщина в ситцевом халате. Потрепала по макушке сына, улыбнулась девушкам.       — Привет, молодежь, — весело сказала. — Какими судьбами?       — Мам, ну зачем ты встала? — начал было Андрей, но мама уже смотрела на фотографию, которую Анька положила перед собой на стол.       — Дайте-ка, — она взяла снимок в руки и повесила его на место. Включила плиту, поставила чайник. — Рассказывайте, с чем пришли.       Пришлось начинать сначала. Анька по третьему кругу рассказала свою историю, Вика добавила еще раз, что это очень-очень важно.       — Как вас зовут-то, девочки? — Спросила Андреева мама, когда они закончили и уставились на нее будто школьницы–отличницы. — Меня тетя Рита, а вас?       — Вика.       — Аня.       Они снова заговорили хором и снова засмеялись. Андрей хмуро глянул, но ничего не сказал. Тетя Рита встала, налила всем чаю, достала из шкафа пакет с пряниками.       — Я мало что знаю, — начала она наконец. — Бабушка про войну не любила рассказывать, говорила: «пережили — и ладно, а ворошить нечего».       — Бабушка? — Удивился Андрей. — Но, мам…       — Моя бабушка, Андрюш. — тетя Рита ласково погладила его по голове. — Бабушка и мама до войны жили в этой квартире. Правда, тогда это коммуналка была. Ее в шестидесятые разгородили, стенку построили, дверь прорубили — получилось две квартиры, а тогда — коммуналка. Бабушка маме теткой приходилась, воспитывала ее с детства — брат ее от тифа умер, и жена тоже. А бабушка выжила и маму к себе забрала.       Она подумала немного, сходила в комнату, принесла большой альбом.       — Я вам покажу сейчас. Вот, смотрите — это бабушка.       С фотографии на них смотрела хмурая женщина, сидящая на стуле с прямой спиной. Рядом со стулом — мужчина в военной форме, красивый, статный.       — А это ее брат, дед мой. Вояка… В гражданскую пошел на войну — так и воевал, пока от тифа не умер.       Тетя Рита тяжело вздохнула и перевернула страницу.       — А вот мама моя. Девочка совсем, это она классе в шестом была. А вот уже постарше — когда в институт первый раз не поступила, санитаркой работала.       — Красивая… — зачарованно выдохнула Анька.       — Да, — согласилась тетя Рита. — Бабушка говорила, мама была — как тростиночка, тонкая и звонкая. Мечтала врачом стать.       Она улыбнулась задумчиво.       — Училась в медицинском, на хирурга. В сорок первом диплом получила — и сразу на фронт. Бабушка ругалась, когда про это вспоминала — маму хотели в Москве оставить, но она не позволила, уехала. Писем мало было, но мы все их сохранили. В сорок втором ее ранило. Лежала в госпитале, там папу и встретила.       Андрей встрепенулся.       — Как? Я не знал.       — Вот так, сыночек, — кивнула тетя Рита. — В госпитале она лежала долго, у нее и до войны с ногами беда была, а тут еще ранение. Папа через два месяца на фронт обратно уехал, а мама осталась, и еще через восемь месяцев меня родила. Ее комиссовать совсем хотели — куда ей с такими ногами, да с ребенком маленьким, и она подчинилась даже вроде, а потом письмо получила, сходила в санитарное управление, и на следующий день уехала на фронт. Письма писала какое-то время, а потом кончились письма. Больше бабушка о ней ничего не слышала. Бумажка пришла — «пропала без вести», а как оно там на самом деле — кто ж теперь разберет.       — А подруга? — спросила вдруг Анька. — Тетя Рита, подруга как же?       — Подруга… — она полистала альбом, остановилась, показала пальцами. — Вот и подруга. Маргарита ее звали, как меня, а фамилию не помню — бабушка говорила, но в памяти не осталось. Тоже красавица была — с первого класса они с мамой за одной партой, дружили — не разлей вода.       Вика потянулась, чтобы поближе посмотреть на фотографию.       — Анька. — ошеломленно прошептала она. — Посмотри, как ты на нее похожа!       Тут и тетя Рита, и Андрей заметили: и правда, похожа — такая же густая копна волос, такой же разрез глаз и нос вроде бы тоже.       — Это еще ничего не значит, — по Анькиному тону Вика поняла: она эту похожесть заметила еще по тому, первому, снимку, только говорить не стала. — Тетя Рита, как бы узнать ее фамилию, а? Вдруг она и правда…       Она не договорила, но все и так было понятно. Тетя Рита снова ушла в комнату, вернулась с картонной коробкой, бережно поставила ее на стол.       — Все здесь, — сказала, открывая коробку. — Ищите, смотрите, только аккуратно, молодежь. И главное условие — из дома ничего не выносить. Договорились?       Ответа она не получила: три головы уже склонились над коробкой. ***       — Яков Семенович, у вас есть соль? Одолжите нам немного, пожалуйста.       Лиля переминалась у двери с ноги на ногу. Она терпеть не могла о чем-то просить, предпочитала обходиться без этого, но ситуация была безвыходной: на дворе выходной день – первый за несколько месяцев! – и они с теткой затеяли вареники. Уже и начинку сделали, и тесто подготовили, и налепили, и только тут обнаружили, что на дне солонки осталось несколько невразумительных крупинок, которых для варки полной кастрюли вареников уж точно не хватит.       Конечно, Лиля с удовольствием сбегала бы за солью в магазин, но, во-первых, пока она будет стоять в очереди, тесто и начинка успеют засохнуть, а во-вторых, совсем не обязательно, что соль в магазине будет.       Поэтому и пришлось, понурившись, стучаться к соседу, и ждать, пока он шарит по старым, сделанным из необструганных досок, полкам, в поисках неведомо как оказавшейся среди книг соли.       — Лилечка, не стой столбом, заходи, — услышала она сдавленный голос соседа. — У меня тут такой бардак, что…       Лиля вздохнула и шагнула в комнату. Насколько она любила дядю Яшу, настолько же терпеть не могла бывать у него в гостях. Его комната – маленькая, темная – была от пола до потолка завалена книгами, пластинками и кучами хлама, которому давно пора было отправиться на помойку.       — Дядь Яш, давайте я все-таки у вас приберу? — предложила Лиля в тысячный раз, не надеясь на согласие.       Яков Семенович, балансирующий на стремянке под потолком, сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на Лилю укоризненным взглядом.       — Ну что ты, голубушка. С какой стати ты будешь разгребать мои конюшни? Кстати, Лилечка, я тут вчера обнаружил интереснейшую вещицу…       Лиля снова вздохнула. «Интереснейшие вещицы» дядя Яков обнаруживал с периодичностью как минимум раз в неделю, и, когда это происходило, все жильцы их квартиры закатывали глаза и прятались по комнатам. Но скрыться от старика было невозможно: он демонстрировал всем по очереди то главу из какой-то книги, то новое, не читанное раньше, стихотворение, а то и иллюстрацию, которая, по мнению дяди Яши, должна была совершить переворот в парадигме социалистического общества.       — Дядь Яш, мне очень соль нужна, — стыдясь своих слов и краснея, напомнила Лиля.       — Конечно-конечно, Лилечка. Сию минуту.       Он продолжил ковыряться на книжной полке, а Лиля следила за его ногами: однажды дядя Яша уже упал со своей неустойчивой стремянки, и дело кончилось переломом. Но сегодня все обошлось: он издал торжествующий возглас, спустился вниз и с поклоном передал Лиле свернутый из газеты кулек.       — Прошу, Лилечка, — радостный от того, что смог быть полезным, дядя Яша широко улыбался. — Заходи ко мне позже, покажу тебе одну вещицу…       Лиля кивнула и быстро выскочила из комнаты. Пробежала по длинному коридору до кухни, где на старенькой плите уже вовсю кипела вода, и, не обращая внимания на недовольный теткин взгляд, насыпала в кастрюлю полную ложку соли.       Теперь дело пошло веселее. Лиля ловко побросала в кипящую воду слепленные вареники, помешала, убавила огонь, и присела на стул, одним глазом поглядывая за тем, чтобы вареники не вздумали сбежать.       — Тебя за смертью только посылать, — сказала тетка, стоящая с папироской в зубах и глядящая в окно. — Или Яшка опять зубы заговорил?       — Немного, — улыбнулась Лиля. — Тетя Ира, а ты давно его знаешь? Он всегда был таким… Таким…       Она не сумела подобрать верное слово, а вот тетка смогла:       — Никчемушным? Всегда. Пока Галка была жива, еще хоть как-то его в руках держала, а как похоронили – так все. Яшка тогда, помню, целый год не брился, не стригся – зарос весь, мы боялись, как бы вошей не подцепил, да в дом не принес. А потом ничего, отошел.       Лиля встала, чтобы помешать вареники, но тетка цыкнула на нее, затушила папироску, и сама встала над кастрюлей. Из-за старенького халата и косынки, из-под которой не было видно волос, она была похожей на формировщицу хлебной фабрики, располагавшейся неподалеку.       — Пашку-оболтуса из восьмой квартиры помнишь? — спросила вдруг тетка. — Вчера документы из школы забрал, сказал: буду шофером работать. Один год ему учиться остался, а туда же – шофером…       Пашу Лиля, конечно, помнила. Он учился в той же школе, которую закончила сама Лиля, и в которой тетка вот уже несколько лет работала уборщицей.       — А почему, не сказал?       — Сказал, как не сказать, — проворчала тетка, гремя посудой в поисках шумовки. — Отца посадили зимой, мать слегла, а их – четыре рта осталось. Говорит, кормить нечем, пойду шоферить.       Грохот стоял уже просто невыносимый. Лиля аккуратно отстранила тетку от стола, ловко перебрала лежащую в коробке посуду, и вынула шумовку. Подумала: надо бы дядю Яшу попросить, чтобы им тоже полку смастерил хоть какую-то, а то в этой куче ничего найти невозможно.       — За что его арестовали? — спросила, доставая шумовкой вареники и складывая их в алюминиевую миску. А про себя надеялась: хоть бы за воровство, или за драку, лишь бы не за то, о чем Вика тогда говорила.       — За то, что язык больно длинный, — ответила тетка, приглядывая за Лилиной работой. — Вроде во дворе с мужиками козла забивали, да он что-то про Сталина сказал. Сегодня сказал, а завтра ночью забрали его.       Лиля вздрогнула, и от этого последние вареники выпали из шумовки на стол. Тетка немедленно раскричалась: она не выносила, когда пропадали продукты, даже заплесневелый хлеб не разрешала выбрасывать: сушила его на плите, чем-то поливала, и ела потом с супом.       В четыре руки они быстро прибрали на кухне, оттерли плиту и ушли в комнату – обедать. Тетке Лиля положила побольше, себе – поменьше. Посыпала вареники сахарным песком, и принялась за еду.       Ели молча, как всегда, но мысли, возникшие в голове от этого обыденного «ночью забрали его», уходить не торопились. И Лиля неожиданно для самой себя положила вдруг ложку и спросила:       — Тетя Ира, а в нашей школе тоже кого-нибудь арестовали?       Тетка молча кивнула, и стало ясно: арестовали, и, скорее всего, не одного человека, а нескольких.       — Тоже за длинный язык?       Это не укладывалось в голове. Как можно арестовать за произнесенные слова? Конечно, в газетах пишут о процессах – Лиля теперь регулярно останавливалась у стендов, чтобы прочесть – но там речь идет о предателях Родины! Об убийцах, покушавшихся на жизнь вождей, в конце концов. Но не о болтунах ведь!       — Лилька, — сказала тетка, доев последний вареник и вытерев рот двумя пальцами. — Ты сама поменьше болтай об этом. Сейчас время такое, что лучше язык за зубами держать, целее будешь.       Она собрала грязную посуду и ушла на кухню, а Лиля, вздохнув, перебралась на подоконник. Отдернула занавеску, посмотрела на улицу.       Там, во дворе их старого дома, мальчишки играли в чехарду – бегали туда-сюда, хлопали друг друга по спинам, кричали.       У кого же спросить? Тетка не объяснит, это ясно. Рита тоже на каждую попытку заговорить об арестах начинает ругаться. Вика с работы – и та ничего не скажет, похоже, пожалела уже о том, единственном разговоре, и теперь даже здоровается через раз, не то, что раньше.       Эх, был бы жив папа – он бы, наверное, смог все объяснить. Сел бы с Лилей рядом на кровать, обнял бы ее сильной рукой, и ответил бы на все вопросы, терзающие ее сердце.       Родителей Лиля помнила очень смутно. Остался в памяти мамин запах – мягкий, похожий чем-то на туалетное мыло с земляничным ароматом. И вот руки отцовские – огромные, все поросшие темными волосами, даже на кистях, выглядывающих из-под заношенной гимнастерки, были эти толстые, торчащие волосы. А больше ничего не осталось: запах, да руки.       — Лилька, — тетка заглянула в комнату, открыв дверь локтем: руки были мокрыми. — К тебе там подружка пришла.       Лиля быстро спрыгнула с подоконника, на ходу проверяя, не расстегнулись ли от этого пуговицы на старом халатике. Выскочила в коридор, добежала до прихожей и бросилась Рите на шею.       — Маргоша, — выдохнула она. — Здравствуй!       — Привет, — Рита обняла ее, погладила по спине. — Почему дома сидишь? У тебя же выходной.       — Мы с теткой вареники лепили. Раздевайся давай, покормлю тебя.       Но обедать Рита отказалась. Выяснилось, что зашла она наугад, не особенно надеясь застать Лилю, но раз уж застала – «У меня два билета в «Ударник». Только одевайся живей, а то опоздаем».       Лиля радостно умчалась в комнату одеваться. Прилегшая отдохнуть тетка только хмуро посмотрела на нее, но ничего не сказала: считала, что, раз уж у племянницы одна-единственная подруга, то пусть уж гуляют, их дело молодое.       До «Ударника» дошли пешком. Рита презрительно хмыкнула в ответ на предложение доехать на трамвае – не любила давку, предпочитала простор и свежий воздух. Тем более, что весенняя Москва сегодня была как никогда теплой, приветливой, и немножко воздушной.       По дороге говорили об учебе. Лиля рассказывала про лекции профессора Глинштейна, который, хоть и выглядел дурачком, умел заставить огромную аудиторию слушать, раскрыв рты. Рита больше молчала: кивала, задавала вопросы, но про себя почти не говорила.       — Что с тобой, Маргош? — спросила Лиля, заметив, что Рита уже несколько минут идет, низко опустив голову. — Что-то случилось?       — Устала. На заводе гонят – давай, давай, работай. В институте – давай, давай, учись. А еще собрания актива, комсомольская работа…       Она остановилась и, улыбнувшись, подмигнула Лиле.       — Я не жалуюсь, не думай. Просто в этой чехарде теряется смысл. И я перестаю понимать, кто я.       Этот разговор Рита затеяла впервые. Лиля даже растерялась от неожиданности. Неужели несгибаемая Маргоша может в чем-то сомневаться? Разве так бывает?       — Послушай, — сказала Рита, заметив ее растерянность. — Я просто хочу ясности, понимаешь? Чтобы как на войне: раз-два, приказ, выполнил его – и с чувством исполненного долга ждешь следующего.       — Так ты просто от рутины устала, — догадалась Лиля. — Ясное дело, когда изо дня в день одно и то же – кто не устанет.       Рита покачала головой и подхватила ее под руку.       — Нет. Не от рутины. Я дела хочу, Лилька. Понимаешь? Настоящего дела.       Как Лиля ни спрашивала, как ни старалась, больше Рита до самого кинотеатра не сказала ни слова. А там и говорить уже было неприлично: заняли свои места в зале, взялись привычно за руки, и заулыбались, вслушиваясь в трескотню киноленты где-то позади.       Фильм произвел на них очень разное впечатление. Впрочем, Лиля другого и не ждала.       — Вот так, Лилька! — взмахнула рукой Рита, когда они вышли из кинотеатра. — А ты говоришь «война». Да если кто-то посмеет напасть на Советский Союз, от него только мокрое место останется!       Возражать не хотелось. Лиля чувствовала: начни она сейчас излагать свою точку зрения, и дело закончится ссорой. Но и молчать было никак невозможно.       — Маргош, — осторожно начала она. — А тебе не кажется, что недооценивать противника – это как-то…       И началось. Рита вспыхнула, зарделась, даже волосы рыжие как будто ярче стали.       — Милая моя, что значит «недооценивать противника»? Неужели ты считаешь, что Советский Союз слабее?       — Нет, но дядя Яша, например, всегда говорит, что Германия тридцатых годов – это уже совсем другая Германия.       — И что? Поменьше слушай своего дядю Яшу. Мировой рабочий класс не допустит войны, а если вдруг это все же случится – мы не пропустим врага дальше государственной границы!       Лиля молча слушала, разглядывая пышущую возмущением Риту. Та говорила о металлургии, об индустриализации, о невиданном подъеме патриотизма. Но в ее пламенной речи проскальзывало что-то, чему Лиля никак не могла подобрать названия. Может быть, это была легкая тень сомнения? Да нет же, нет – ведь Рита не сомневается, никогда не сомневается. Тогда что же?       — Знаешь, — сказала вдруг Лиля, прервав ее на полуслове. — Ты права, конечно. Но я все равно думаю, что к войне нужно готовиться заранее. Иначе последствия могут быть слишком тяжелыми.       Похоже, Рита тоже услышала какой-то потаенный смысл в ее словах. Она не стала продолжать спор, но придвинулась ближе и заглянула Лиле в глаза. От этого внутри стало почему-то холодно, а ладони, наоборот, вспотели.       — Лилька, — шепотом сказала Рита. — Ты боишься, да?       Они стояли на ступеньках «Ударника», люди, выходящие после сеанса, обходили их с двух сторон, некоторые случайно задевали плечами, но Лиле было все равно. Так и стояла бы целый век, задрав голову и глядя в обрамленные густыми ресницами глаза.       — Да, — призналась Лиля, тоже понижая голос до шепота. — Я боюсь, что будет война. Боюсь, что при твоем характере ты первая схватишь винтовку и побежишь защищать Родину. — Рита моргнула, разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но Лиля не дала. — И я не стала бы тебя останавливать, не думай! Но представить, что ты будешь там, на фронте, и что каждую минуту будешь подвергаться опасности…       Слезы подступили в горлу, и Лиля сглотнула их, не давая подняться выше. Рита не любила, когда она плакала, и, значит, плакать она не станет.       — Лилька, — Рита выдавила улыбку – похоже, и ей стало не по себе. — Лилька…       Она больше ничего не сказала, но Лиля понимала ее без слов. Понимала, что для Риты грядущая война, возможно, стала бы источником того самого смысла, который ей так остро и сильно нужен. Понимала, что все их споры о том, будет война или нет – это всего лишь попытка хоть как-то утвердить себя в этом мире, найти свое место, поверить в то, что впереди – огромное и светлое будущее, в котором они будут рядом. Но, как бы там ни было, каждая из них в глубине души понимала, что все будет не совсем так. А, возможно, и не так вовсе. ***       — Что ты пишешь? — тихо, чтобы не разбудить остальных, спросила Маша. Анжела подняла на нее уставшие от напряжения глаза.       — Пытаюсь составить маршрут. Вот, смотри.       Маша склонилась над раскрытым блокнотом. Сквозь приглушенный на ночь свет электрички видно было плохо, но Анжела писала крупными буквами, и большинство надписей вполне можно было разобрать.       — Одно из писем было из самого Смоленска. Судя по архивным документам, их часть вступила в бой уже после того, как несколько армий были окружены. Санбат, в котором служила Л. Л., располагался на севере.       — Почему ты так думаешь? — удивилась Маша.       — Потому что сто двадцать девятая дивизия была брошена на оборону Днепра. Насколько я помню, они несколько раз прорывались на окраину города, но удержаться так и не смогли.       Анжела вздохнула и потерла глаза.       — Впрочем, там, судя по всему, такая каша была, что не разберешься особенно. Но поскольку дивизия дралась на севере, санбат тоже был на севере. Вопрос в том, где конкретно? Но это мы только на месте сможем узнать.       Маша кивнула и показала пальцем на неразборчивый абзац, спрашивая тем самым: «А это что?»       — Двадцать второго июля немцы переправились на левый берег Днепра, и начались уличные бои, — объяснила Анжела. — Удар был нанесен в стык между сто двадцать девятой и сто пятьдесят второй дивизиями. В ночь на двадцать девятое июля был получен приказ отходить.       Не успела она договорить, как рядом всхрапнул спящий без задних ног Макс. От этого звука сидящий напротив Толик открыл глаза и помотал головой.       — Вопрос в том, что было до этого, — продолжила Анжела, вновь наклоняясь к блокноту. — В какой момент Л. Л. попала в дивизию? До окружения под Витебском или после.       Маша усмехнулась. Планируя эту поездку, они не раз обсуждали, в какой точке должно начаться их путешествие, и в конце концов решили, что начинать нужно со Смоленска, потому что именно оттуда было отправлено первое письмо. Но Анжела никак не могла с этим согласиться: она считала, что нужно проследить весь путь дивизии, с самого начала.       — Дивизия формировалась в Сталинграде, за год до войны, — сказал вдруг Толик, который, похоже, вовсе не спал, а прислушивался к их разговору. — И в полном составе была отправлена на Западный фронт в июле сорок первого.       — Я очень сомневаюсь, что ее пополняли перед отправкой, — подхватила Маша. — А если и так, все равно Л. Л. никак не смогла бы попасть в это пополнение. Скорее всего, она присоединилась к дивизии после Витебска.       Было видно, что Анжелу не убедили их аргументы, но, несмотря на это, она сдалась:       — Ладно. После – так после. Итак, шестнадцатого июля дивизия встала в оборону по Днепру. Двадцать восьмого июля им пришлось с боями выходить из окружения. Таким образом, все так или иначе упирается в Днепр.       Толик отобрал у Анжелы блокнот и принялся читать ее записи, а Маша отвернулась к окну и прикрыла глаза.       Всякий раз, когда они – в во время учебы, и после – детально разбирали ту или иную операцию Великой Отечественной, на нее нападал ступор. Таня всегда говорила, что для историка она слишком близко к сердцу воспринимает детали сражений, но Маша ничего не могла с собой поделать. Ей было жалко каждого погибшего солдата, каждую сгоревшую деревню.       И, помимо жалости, раз за разом в ее голове возникал извечный вопрос: почему? Почему Советский Союз не был готов к войне, почему пропагандировалась политика «шапкозакидательства», почему при всей очевидности угрозы так мало было сделано для того, чтобы эту угрозу предотвратить?       Она вспомнила старый фильм тридцатых годов, который они смотрели на лекции по психологии масс. Советская агитка, призванная показать мощь красной армии и ничтожество потенциального противника. Но ведь в эту агитку верили! И действительно считали, что в случае нападения доблестные пограничники остановят врага, и погонят далеко-далеко от советских границ.       — Маш, ты заснула? — Анжела дернула ее за руку, вынуждая отвернуться от окна. Толика рядом не было: наверное, ушел в тамбур курить, выпуская дым в узкую щель между дверьми электрички. — Мы решили, что завтра начнем с местного исторического музея. А потом отправимся к Днепру.       Маша кивнула, подавив зевок. Но Анжела почему-то продолжала на нее смотреть.       — Вы решили что-то еще? — пошутила Маша, и вздрогнула, услышав вместо ответа:       — Машунь, а что у вас с Танькой происходит, а?       Смолчать было нельзя, и ответить – невозможно тоже.       Как объяснить молодому преподавателю истории, воспитанной интеллигентной девушке, с первого курса встречающейся с одним и тем же юношей, что именно между ними происходит? Не скажешь же «мы любим друг друга» – не поймет, осудит, а, возможно, и вовсе прекратит все общение.       Из всей их компании знал только Макс, да и то – благодаря своей неистребимой привычке всюду входить без стука. Просто явился однажды в аудиторию за забытой книгой, и увидел их, целующихся у подоконника.       Таня тогда страшно испугалась: со слезами на глазах просила его никому не говорить, и, кажется, он сдержал слово – никто из одногруппников даже не догадывался, какие отношения связывали двух неразлучных подружек, вместе приходящих и уходящих с лекций и семинаров.       Анжелин вопрос на этом фоне прозвучал тревожно и пугающе.       — Ничего не происходит, — только и оставалось ответить Маше. — А что?       Ей не нравилось, что Анжела продолжает буравить ее взглядом, но она героически молчала, ожидая продолжения.       — Просто мне кажется, между вами какое-то напряжение, — сказала наконец Анжела. — Вы поссорились?       Отлегло от сердца, стало легче дышать. Поссорились – это понятно, это легко, это элементарно можно объяснить. Или придумать, на худой конец, хотя именно этого Маше хотелось меньше всего.       — Нет, все в порядке, — тщательно выбирая слова, ответила она. — Ты же знаешь Таню: она так расстраивалась из-за того, что мы сто раз собирались и сто раз отменяли поездку. Поэтому она немного на взводе.       Такое объяснение Анжелу удовлетворило. Она кивнула, улыбнулась и принялась устраиваться спать. Улеглась на колени к вернувшемуся из тамбура Толику, аккуратно прикрылась ветровкой и закрыла глаза.       Маша же вновь повернулась к окну. Ей вдруг показалось, что этой полу-правдой она как будто сделала себя чуть меньше, чуть незначительней, чем было раньше. Она посмотрела на спящую Таню и вздохнула. Отношения, которые поначалу казались самыми правильными и чудесными на свете, на поверку оказались чем-то гораздо более сложным и насквозь пропитанным ненавистным враньем.       Если посмотреть здраво, получалось, что они лгали всем: друзьям, родителям, преподавателям. Сколько раз за последние годы приходилось, опустив глаза, говорить: «Я просто еще не встретила подходящего парня». Сколько раз приходилось выжидать, пока родители уйдут в гости, и только тогда – тайком! – целоваться, и стягивать друг с друга одежду, и постоянно прислушиваться: вдруг вернутся?       Призрак тайны разъедал их любовь, словно ржавчина, оставлял на ней рваные дыры, и Маша чувствовала: скоро этих дыр станет так много, что залатать их уже не удастся.       Да и какое будущее может быть у их отношений? Двадцать три года – это уже не юность, это нечто, больше похожее на взрослую жизнь. В которой, как ни крути, все должно быть немного иначе.       Подумав об этом, Маша привычно перескочила мыслями на письма. Вот Л. Л. в свои двадцать три уже была военврачом, а Маргарита – летчицей. Наверняка ни у одной из них не было сомнений в правильности выбранного пути. Впрочем, в те времена с этим было проще: партия, любовь к Родине, одна цель – простая и ясная. А теперь? Если оглянуться назад, ясно, что профессию Маша выбрала только чтобы с Таней не разлучаться. Получила диплом, устроилась работать в архив, и пошло-поехало: с утра до вечера – бумажки, бумажки, бесконечные бумажки. Разве это работа? Разве это цель?       В последние месяцы Маша все чаще думала о семье. Выйти замуж? Родить ребенка? Оставить Таню в прошлом? Это казалось невозможным, надуманным, глупым, но ведь рано или поздно это все равно придется сделать.       «Интересно, — подумала она, вслушиваясь в перестук колес. — Вышла ли в итоге замуж Маргарита? Или так и осталась до самой смерти верна своей загадочной Л. Л.?»       Сквозь полуприкрытые глаза Маше представилась огромная водная гладь Днепра, и густой лес за ней, и санитарные палатки, наспех поставленные на открытой солнцу поляне. И – молодая женщина-военврач, наскоро строчащая карандашом очередное письмо.       Дорогая моя!       Не знаю, каждое ли из моих писем находит тебя, но на этот раз дело верное: Андрея Степановича вызвали в Москву, и он пообещал, что отправит это обычной почтой.       Написала эти слова, и не верю сама себе: неужели где-то еще есть жизнь, в которой существуют белые конверты, и марки, и почтальоны? В последние дни мне все кажется, что мир состоит из крови, криков раненых и длинной цепочки мертвых тел, укрытых старыми простынями.       Военная цензура не пропустила бы, но, раз уж письмо уйдет обычной почтой, я могу написать: рядом с нами, всего в нескольких километрах, истекает кровью раненный Смоленск. Рита, боже мой, Рита! Ты не представляешь, насколько ужасно постоянно слышать канонаду, доносящуюся из города, и знать, что это не наши минометы, не наша артиллерия бьет по врагу, а вражеская – по нашим мальчишкам.       Город почти непрерывно бомбят. Я не знаю, как кто-то еще умудряется выживать в этом аду, ведь даже здесь, на окраине, невозможно дышать от дыма, невозможно спать из-за шума рвущихся снарядов.       Смоленск сейчас – словно живое тело, бьющееся в агонии. И боюсь, что агония эта закончится очень скоро.       Из ста пятидесяти человек, положенных нам по штату, в живых осталось только девять. Нет больше санитарного батальона, и, знаешь, я больше всего боялась остаться единственным в строю хирургом, и, в конце концов, так и произошло.       Торопят, надо заканчивать. Андрей Степанович признался мне, что не хочет уезжать, потому что, скорее всего, кольцо замкнется очень скоро, и вернуться назад он уже не сможет.       Не знаю, что будет с нами дальше. Какая-то часть меня верит, что выберется из этого ада, но другая уже опустила руки и хочет только одного: тишины. Я раньше не понимала, какое это счастье – просто чтобы не рвались снаряды, чтобы не было крови, и криков не было тоже.       Прощаюсь. Будь уверена в одном: сколько бы ни осталось у меня сил, я буду стоять до конца. Даже если этот конец настанет очень скоро.       С любовью к тебе, твоя Л. Л.       Это письмо Маша помнила наизусть. Оно было не самым горьким и не самым радостным из всех, но было в нем что-то такое, что заставляло перечитывать его снова и снова.       Таня называла это стойкостью. Маша считала, что это – смысл.       Вот такой, простой и незатейливый, понятный и близкий: стоять до конца. Несмотря ни на что.       Смысл. И, возможно, совсем чуть-чуть, самую капельку, — вера.