Сегодня и вечно

      — Воды мне! Еще парочка таких же дней — и жара меня окончательно доконает! Лилька, посмотри в окно — по-моему, там асфальт расплавился и здания стекают на него!       Лиля подняла голову от книжки и улыбнулась. Рита в своем репертуаре: влетела, дверью хлопнула, стягивает платье через голову, а поздороваться даже не подумала.       Какое же счастье, что наступило лето, и теперь можно хоть немного передохнуть от сумасшедшей гонки между институтом и работой! Правда, работы стало больше, но зато можно теперь свободными вечерами почитать, или сходить на выставку, или просто гулять.       Рита окончательно разделась, хорошо хоть комбинацию оставила, бесстыдница — но и она не очень-то спасает, прозрачная. Напилась воды из графина — даже в стакан поленилась налить, остатки вылила себе на голову. Тряхнула головой, волосы — длинные рыжие волосы — рассыпались по плечам волнами, заблестели водяными каплями.       У Лили даже сердце зашлось от такой красоты. А Рите хоть бы что — уже забралась на одну из кроватей с ногами, сидит — смотрит смешливо, журнал какой-то в руки взяла.       — Пойдем вечером на танцы? — предложила. — Меня курсантик один пригласил, а я тебя приглашаю. Пойдешь?       Лиля покачала головой. Хватит и того, что они постоянно всюду вместе ходят. Нельзя лишать подругу шанса устроить свою жизнь. Она только мешать будет, зачем это?       — Да перестань! — отмахнулась Рита в ответ на ее возражения. — Нужен он мне больно, курсантик этот. Будет смотреть масляными глазками, да ручки целовать. Я танцевать хочу, пойдем, а?       Вот как тут откажешь? Тем более, Лиля очень любила смотреть на подругу, когда та плыла в объятиях кавалера под музыку вальса или изящно двигалась в румбе.       — Куда пойдем-то? — спросила она. — В парк?       — В ресторан! — заявила Рита. — Представляешь? Ты хоть раз в ресторане была? Вот и я не была, а он говорит — его знакомый нас за столик посадит. Поужинаем, потанцуем — интересно же!       — Ты же комсомолка, — улыбнулась Лиля лукаво. — Какой ресторан?       Рита наморщила брови. В ее безудержном сознании как-то легко уживалась и доктрина победившего социализма и какие-то простые, человеческие радости. Сегодня она могла до слез спорить с каким-нибудь замшелым оппозиционером, а завтра — бегать по магазинам в поисках белых носочков, подходящих к ее единственным парадным туфлям.       Кстати, о туфлях. Лиля грустно посмотрела на узкий шкаф, стоящий в углу. Ресторан рестораном, но в чем туда идти? На работу она бегала в единственной юбке, меняя только кофточки. Была еще, правда, парадная блузка, надеваемая в особых случаях, но и она явно не для ресторана.       — Я не пойду, Маргош, — решила она. — Мне и надеть-то нечего.       Рита махнула рукой.       — Брось. Во всех ты, душенька, нарядах хороша. И потом, мы же танцевать идем, а не лицом торговать. И плевать, кто что подумает.       Вечером они вышли из дома пораньше — пока не вернулась Лилина тетка, которая, конечно, не разрешила бы никуда идти на ночь глядя. После долгих уговоров Лиля все-таки надела парадную блузку, но шла смущенно, медленно, постоянно прокручивая в голове картину, как дородный швейцар осматривает ее с ног до головы и прогоняет с позором.       А Ритке хоть бы хны — в ситцевом платьице, в носочках — идет красиво, гордо, будто транслируя миру: «Я такая, какая есть, хотите — берите, не хотите — идите мимо». Неудивительно, что курсантику понравилась.       А вот и он — стоит у колонны, в ладненькой гимнастерочке, в фуражке. Белобрысый, голубоглазый — типичный деревенский паренек с букетиком в руках. Увидел их, рот открыл от удивления. И только тут до Лили дошло.       — Маргоша, — прошептала она, хватая Риту за руку. — Ты его предупредила, что не одна будешь?       — Нет, — Рита улыбнулась, взяла ее за руку и потащила за собой. — А какая разница?       Лиле оставалось только вздохнуть и идти следом за подругой. Познакомились:       — Юра, это моя подруга Лиля. Лиля, это Юра, я тебе о нем рассказывала.       Стоит, смотрит с вызовом на курсантика — мол, ну что? Принимаешь? Давай, спроси что-нибудь — и мы немедленно развернемся и уйдем, и больше ты никогда меня не увидишь.       Но курсантик не промах оказался. Быстро разделил букетик на два поменьше, один Лиле вручил с улыбкой, другой — Рите.       — Очень рад, — щелкнул каблуками. — Идемте, девочки.       Ресторанная роскошь ошеломила Лилю. Она в жизни не видела таких залов — огромный, весь в лепнине, с грандиозными хрустальными люстрами. Столики круглые расставлены вдоль стен, и между ними снуют официанты с подносами. А публика, публика! Женщины в вечерних платьях, мужчины в дорогих костюмах. Их троица на таком фоне смотрелась случайными гостями, ненароком зашедшими на бал крестьянами.       Их усадили за столик недалеко от входа. Через минуту на столе оказалась бутылка шампанского, бокалы, здоровенная ваза с фруктами. Рита села рядом с Лилей, Юра — с другой стороны стола.       — Я не буду пить, — предупредила Лиля официанта, открывшего бутылку, но Рита уверенно отвела от бокала ее руку и кивнула — наливайте, мол. Наклонилась к Лиле, зашептала в ухо:       — Брось! Один раз живем! Когда еще попадем в такое место?       От одного глотка кровь ударила Лиле в голову, она почувствовала, как стало жарко, и одновременно с этим весело.       — Юра, а где вы учитесь? — спросила она.       Вместо того, чтобы просто ответить, Юра вскочил на ноги, встал по стойке «смирно» и отрапортовал:       — Московское пехотное училище имени Верховного совета РСФСР.       Рита расхохоталась, обнимая Лилю за плечи.       — Вольно!       После этого все стало легко. Юра рассказывал курсантские байки, сетовал, что уже через год закончит училище, получит младшего лейтенанта и уедет из Москвы, а жену себе так и не нашел. Говоря это, он косился на Риту, но и Лилю вниманием не обделял. Целиком одобрил ее стремление стать врачом, пошутил даже — мол, если ранят — вылечишь.       Когда заиграл оркестр, немедленно встал, пригласил Риту на танец.       Все-таки несмотря на простенький наряд, Рита была здесь самая красивая. Лиля не отрываясь смотрела на нее, цедила шампанское, улыбалась радостно.       Ритка закончит институт раньше нее. Как сложится ее распределение? Инженеры сейчас нужны на каждом заводе, но больше всего — на Урале: наверное, туда и поедет. Не боится трудностей, прет напролом, только рада будет, если труднее.       — Ничего, — успокаивала себя Лиля. — Будем писать письма, а в отпуск буду приезжать к ней, или она ко мне — у нее здесь отец останется, хоть и отношения у них не очень, но отец есть отец, и скучать будет, и приезжать тоже.       Мысли путались — наверное, от шампанского, а может, от общей праздничности обстановки. Юра с Ритой вернулись за стол, подняли бокалы.       — За непобедимую Красную армию, — провозгласил Юра.       — И чтобы не было войны, — простодушно добавила Лиля, косясь на Риту. Но та, против ожиданий, сердиться не стала — пригубила шампанское, оглядела зал блестящими глазами.       Ответил неожиданно Юра.       — Лилечка, ну какая война? Наша армия — самая сильная в мире, каждый год училища выпускают тысячи молодых специалистов. А вооружение? Если бы ты видела, какие танки производят наши заводы, какие пушки!       — А ты видел? — прищурилась на него Рита. — Вы-то, небось, с винтовочками занимаетесь?       Юра не обиделся, заулыбался.       — Нас возили на экскурсию в Ленинград, там я видел новейшие образцы на закрытой выставке. Поверьте мне, девочки, никакой войны не будет, а если вдруг и случится — прогоним захватчика так быстро, что оглянуться не успеет!       Из ресторана они вышли, когда на улице уже было темно. Пошли по улице втроем — Юра в середине, девушки по краям, держат его под руки, веселятся, хохочут — счастливые.       — Куда вас проводить? — галантно спросил Юра. — Моя увольнительная заканчивается через час, время еще есть.       Рита посмотрела на Лилю — очень серьезно посмотрела, пристально.       — Пойдешь ко мне ночевать? Отца нет дома, а Коля в Ленинград уехал, только завтра вернется.       Они не единожды ночевали друг у друга, но в этот раз Лиля почему-то поежилась от Ритиной серьезности. Поежилась — и согласилась.       Рита с отцом и братом жили на улице Первомайской, которую в прошлом году переименовали в Кирова. У них была отдельная квартира, трехкомнатная, и всякий раз приходя к Рите в гости, Лиля поверить не могла, что так бывает: чтобы кухня собственная, и туалет, и у каждого своя комната.       Когда дошли, возникла неловкая заминка. Лиля все быстро поняла: выхватила у Риты ключи, кивнула Юре на прощание и скрылась в подъезде, оставив их вдвоем. Но поднявшись на второй этаж, не вытерпела — выглянула в подъездное окошко.       Сверху хорошо было видно, как они разговаривают — Юра держит Риту за руку, а та почему-то опустила голову, отвернулась. Слов не слышно, но видно: Рите не очень-то нравится происходящее. Лиля подождала еще секунду и уже собралась было идти вниз, спасать, как Рита вдруг подняла голову, закинула руки на Юрины плечи и прильнула к его губам.       Лиля отпрыгнула от окна и прижалась спиной к стене. Она вся дрожала, ей было одновременно стыдно и почему-то злобно. Как будто она увидела не только то, чего не должна была видеть, но и то, что ей совсем не понравилось.       Рита пришла домой не скоро. Лиля уже успела раздеться, умыть лицо и нырнуть в кровать, когда дверь приоткрылась, впуская полоску света, и тут же захлопнулась, погружая комнату в темноту.       Лиля притворилась спящей — задышала ровно и размеренно. Она слышала, как Рита ходит по комнате туда-сюда, будто успокоиться не может. Слышала, как хлопнула дверца шкафа, как зашелестела снимаемая одежда. И вдруг ощутила, что пружины тахты прогнулись под тяжестью тела.       — Подвинься, — шепотом велела Рита, и Лиля послушно отодвинулась к стене.       Теперь они лежали рядом. Лиля чувствовала голым плечом плечо подруги, и близость этой горячей кожи волновала ее.       — Ты злишься? — так же тихо спросила Рита.       Злилась ли она? Вспышка, посетившая ее в подъезде, прошла быстро, осталась только тоска — какая-то мучительная тоска по чему-то неведомому и странному. Наверное, она впервые поняла, что рано или поздно в Ритиной жизни появится мужчина, который заберет ее у нее, у Лили. Она одновременно и хотела, и боялась этого.       — Я не злюсь, — прошептала Лиля, чувствуя, как по щекам ее катятся соленые слезы. — Он хороший, это видно. Я буду рада, если у вас все сложится.       Рита помолчала немного, а потом вдруг перевернулась и села, нависая над Лилей. Пряди ее волос упали на Лилину грудь, и это прикосновение обожгло пожаром.       — Ни один мужчина никогда не заменит мне тебя, — сказала Рита, и голос ее дрогнул. Она смотрела на Лилю сверху вниз, в темноте лица почти не было видно, только очертания и глаза — огромные зеленые глаза, снова горящие каким-то неведомым огнем. — Ни один, поняла?       Лиля кивнула, не в силах пошевелиться. Ее тело дрожало от макушки до пят, грудь, укутанная Ритиными волосами, тяжело вздымалась.       Рита посмотрела еще немного и снова легла, обняв Лилин живот.       Этой ночью никто из них так и не заснул. ***       Рита лежала тихо, прислушиваясь к Лилиному ровному дыханию. За окном уже светало, а она так и не смогла сомкнуть глаз. Что-то произошло вчера — ужин в ресторане, танцы, потные Юрины ладони… Нет, не то, что-то другое. Какое-то странное ощущение в груди, возникшее, когда они с Лилей смотрели друг на друга. Какое-то… предчувствие?       Странно, отчего в голове крутятся мысли только об этом? Почему не удается подумать о случившемся поцелуе — первом в Ритиной жизни? Девчонки в институте болтали, что первый поцелуй — это как прием в комсомол: так же волнительно и торжественно. Но — вот странность — Рита никакого волнения не ощутила. Юрины губы были влажными и теплыми, касаться их было приятно, но на этом все ощущения заканчивались.       Может, все дело в том, что между ними нет и не может быть никакой влюбленности? Она давно для себя решила: сейчас, когда страна все силы отдает на строительство коммунизма, ни о какой любви в ее жизни не может быть и речи. Но все же она сама его поцеловала… Зачем? Чтобы испытать то, о чем болтают девчонки? Нет, это глупо и пошло, и ненужно совсем. Но зачем тогда?       Рита вздохнула и перевернулась на бок, сбрасывая с плеч тонкую простыню, которой по случаю жары они укрывались вместо одеяла. Лиля спала, аккуратно сложив ладони под щеку, шевелила губами, дышала глубоко и размеренно.       «Ни один мужчина никогда не заменит мне тебя», — сказала ей вчера Рита, и это было абсолютной правдой. Конечно, однажды каждая из них выйдет замуж, и заведет детей, и они станут встречаться семьями: прогуливаться с колясками по бульвару и вместе ходить на первомайские демонстрации. Но, все равно, сложно представить себе, что с кем-то другим Рите будет так же тепло и спокойно, что кто-то другой сможет так же внимательно слушать ее, так же понимать.       А Юра… Что ж, раз уж он первый за все эти годы не вызывал у Риты чувство отторжения, как это происходило и с рафинированными мальчиками в институте, и с работягами на заводе, значит, не стоит так резко отбрасывать это знакомство. Пусть ухаживает, а там будет видно.       Вчера, когда прощались, пригласил на выходные в театр Вахтангова, на «Гамлета». Сказал, что достанет три билета, но в глазах ясно читалось, что он бы предпочел пойти туда без Лили, вдвоем. Идти вдвоем было страшно. Это уже было бы похоже на настоящие отношения, а к настоящим отношениям Рита, как бы себя ни убеждала в обратном, готовой себя не чувствовала.       Где-то в глубине квартиры хлопнула дверь. Либо Агаша пришла ни свет ни заря, чтобы приготовить завтрак, либо Коля вернулся Красной стрелой.       Рита тихо села, опустив ноги на теплый пол, ухватила со спинки стула халат, и, одевшись, на цыпочках вышла из комнаты. Пусть Лилька поспит еще.       — Сестренка! — С Колей они столкнулись в коридоре, и Рита немедленно закрыла ему рот ладонью. Он послушно зашептал: — Я рад, что ты не спишь! Я привез столько впечатлений, что мне просто необходимо ими с кем-нибудь поделиться!       Рита усмехнулась. Интересно, какие могут быть впечатления от рядовой поездки в редакцию обычной ленинградской многотиражки? Впрочем, у Коли всегда был свой, особый взгляд на вещи — он умудрялся находить интересное в скучном, забавное в обыденном и глупое в общепринятом.       Пока он переодевался — сбрасывал на пол пиджак, снимал подтяжки, менял рубашку и майку, Рита сидела в кресле, поджав под себя ноги, и старалась подавить зевки.       Наконец, Коля задумчиво потер щеки, проверяя, не нужно ли снять ночную щетину, и, похоже, решил, что это подождет. Упал на кровать, широко раскинув руки, и подмигнул все-таки не выдержавшей и зевнувшей Рите.       — Итак, — тожественно сказал он. — Ты, наверное, спрашиваешь себя, что интересного можно привезти из рядовой командировки в Ленинград, верно? А тем временем, оказалось, что интересного можно привести весьма и весьма немало!       Рита махнула рукой — мол, ну и что же?       — Во-первых, благодаря коллегам по перу я смог лично посетить историческую игру Зенит-Сталинец, и собственными глазами увидеть, как московские футболисты побили Ленинград с нереальным счетом шесть-два!       И на этот раз зевок сдержать не удалось. Тоже мне, новость: Сталинец одолел Зенит.       — Во-вторых, — не сдавался Коля. — Прогуливаясь по площади Урицкого, я встретил старого знакомого. Алексей Смирнов — ты должна его помнить!       Рита пожала плечами. Она не помнила никакого Смирнова.       — Ну как же? Рыжий такой, одно время часто к нам заходил, когда ты еще девчонкой была. Потом поступил в летное училище и исчез. Помнишь?       Теперь она вспомнила. Ну конечно, рыжий Леша — прямой, как стена, улыбчивый. Очень смущался, когда отец расспрашивал его о поступлении в училище. И всегда что-нибудь приносил, когда заходил в гости — хоть несколько кубиков сахара, хоть пару мандаринов.       — В общем, как выяснилось, весь прошлый год он провел в Испании, — торжествующе заключил Коля, и Рита вздрогнула, подавшись к нему навстречу. — Летчик-истребитель, представляешь?       Рита не представляла. Лешка? Рыжий Лешка — летчик? В Испании?       — Именно так, — подтвердил Коля, улыбаясь. — Ну, мы, конечно, обрадовались друг другу, посидели за рюмочкой, и я послушал про Мадрид, про бои с националистами. Оказалось, что Лешка видел в деле немецкие улучшенные самолеты. И знаешь, что?       Рита нетерпеливо кивнула, призывая продолжать.       — Он говорит, что наши истребители теперь уступают немецким и в скорости, и в дальности стрельбы.       Коля перевернулся на живот, опираясь подбородком о ладони. Он выглядел так, словно открыл страшную тайну, и за счет этого победил в давнем споре.       — Глупость, — немедленно возмутилась Рита. — Этого не может быть.       Она ни на секунду не могла допустить, что немецкая техника может превосходить нашу хоть в чем-то. Ведь самолетостроением в Союзе занимаются лучшие конструкторы! И на авиашоу она своими глазами видела результат их работы.       — Сестренка, — Коля вдруг сделался серьезным, тяжело сел, опираясь на руки, и нахмурился. — Лешка, а вместе с ним и многие военные, с которыми он служит, уверены, что дело идет к войне.       И этот туда же! Рите захотелось изо всех сил треснуть брата по шее, а потом выйти из комнаты, хлопнув дверью. Но она почему-то осталась сидеть в большом кресле, только ногу на ногу положила.       — Гитлер не просто так полез в Испанию, — сказал Коля хмуро. — Леша говорит, что в этой войне он не только создает для себя сильного союзника, но и дает возможность командирам получить отличный боевой опыт. Война будет, в этом я уверен. Весь вопрос — когда?       Рита молчала. Не оттого, что ей нечего было возразить: было! Еще как было! Но Коля говорил так уверенно, словно для него это — решенный факт, и он знает совершенно точно, вот только с личной своей позицией по этому вопросу не успел определиться.       — Лешка летал на И-16. Он собственными глазами видел пылающее небо над Мадридом, видел разрушенные дома, больницы, школы.       Коля вздохнул и добавил:       — Представляешь, испанцы, которые жили в Мадриде — обычные мирные жители! — рыдали, когда впервые увидели над городом советские и республиканские самолеты. Лешка рассказал, что они с другими летчиками сбросили на город листовки, в которых было написано: «Мадридцы, республиканская авиация с вами»! И люди воспряли духом.       У Риты защипало в глазах, к горлу подступил комок. Она представила себе вылезающих из бомбоубежищ мужчин, женщин, детей, с надеждой вглядывающихся в небо.       — Коля, — быстро сказала она. — Кто, по-твоему, нападет на Советский Союз? Англия? Франция?       Ответ был неожиданным.       — Гитлер, — отчеканил Коля, и его лицо на мгновение стало жестким и суровым, не лицом добродушного толстяка, но лицом умного, сильного мужчины. — Реальная опасность для нас — это фашизм.       — Но как же так?       — Нам предстоит не просто война. Нам предстоит война двух разных миров, двух идеологий, если желаешь. И это будет не то, что предыдущая война с немцами. Все будет решать техника. Техника и грамотные командиры.       Рита больше не могла сидеть. Она вскочила на ноги и принялась ходить по комнате, не обращая внимания на скрипящий под ногами пол.       Неужели война? Неужели кто-то осмелится напасть на Советский Союз? Но если так думают летчики, если так думают те, кто уже принимал участие в боевых действиях…       У нее в ушах звучало: «Техника и грамотные командиры». Перед глазами стояло почему-то ярко-красное зарево: то ли от проникающих в окно лучей рассветного солнца, то ли от предчувствия, которое зародил в ней своим рассказом брат.       — Что мы будем делать, если ты окажешься прав? — спросила Рита, останавливаясь перед кроватью и глядя на Колю сверху вниз.       — Будем воевать, — пожал плечами тот. — Как бы я ни относился к тому, что происходит в нашей стране, это — моя страна, моя Родина. И если понадобится…       Он не договорил, но Рита поняла.       «И если понадобится — я отдам за нее жизнь. И даже больше». ***       В Смоленске они решили разделиться. Бросили рюкзаки в камере хранения на вокзале, а потом Толик с Анжелкой и Макс втроем отправились в местный музей, а Таня и Машка поехали по добытому еще в Москве адресу.       Дом, куда они направлялись, находился на самой окраине города, между большим водохранилищем и Днепром. Там, судя по информации, полученной в совете ветеранов, до сих пор проживала старенькая Ирина Кондратьевна, партизанка Великой Отечественной, медсестра, участвовавшая в обороне Смоленска в июле сорок первого года.       Конечно, предположить, что Ирина Кондратьевна могла знать загадочную Л. Л., было бы слишком смелым поступком, но Таня надеялась: вдруг она сможет рассказать хоть что-то, что помогло бы в их поисках.       — Анжела вчера спрашивала, что между нами происходит, — огорошила Машка, едва они забрались в старенький автобус и заняли последнее сиденье. Кроме них, в автобусе было только несколько дачников с металлическими ведрами и закутанными в тряпки граблями.       — Какое ей дело? — привычно отозвалась Таня. — Ты сказала ей, чтобы она не лезла?       Машка молчала, и Таня — впервые за последние дни — заметила, какой бледной она стала, какой задумчивой и погруженной в себя. Невнятная тревога царапнула Танино сердце и заставила смягчить голос.       — Маш, что с тобой? Что-то случилось?       Очень хотелось взять за руку, погладить холодные пальцы, согреть их своим дыханием, но она не решилась. Сидела рядом, смотрела на играющие в Машкиных светлых волосах блики солнца, и с беспокойством ждала ответа.       — Ничего, — улыбнулась вдруг Машка, и от этой улыбки ее лицо разгладилось, стало привычным, знакомым. — Все нормально, Тань. Знаешь, о чем я подумала? Когда доедем — давай зайдем в магазин и купим тортик? Как-то нехорошо в гости с пустыми руками идти.       Было ясно, что она просто и незатейливо переводит тему, но Таня не стала спорить. Мысленно записала себе: поговорить об этом позже, и, кивнув, стала смотреть в окно.       Летний Смоленск ничем не отличался от летнего Подмосковья. Разве что дачных домиков было побольше, да деревья зеленели немного другим — более ярким — оттенком.       — Как думаешь, найдут они что-нибудь в музее? — спросила не любившая долгое молчание Таня. — Мы ведь даже не уверены, что Л. Л. служила в сто двадцать девятой…       Машка пожала плечами.       — Треугольники уж очень обтрепанные, — сказала она задумчиво. — Но Макс говорил, что пробивал те цифры, которые удалось разглядеть, и все указывает на сто двадцать девятую. Так что, скорее всего, мы не ошибаемся.       — А эта Ирина Кондратьевна, — задала новый вопрос Таня. — Она в какой части служила?       — Ни в какой. Она работала в смоленской больнице, а когда немцы взяли город — ушла к партизанам. Так с ними и воевала до самого освобождения. Тань, кажется, наша остановка!       Они выскочили из автобуса, проводили взглядом его удаляющийся силуэт, и, сверившись с бумажной картой, отправились искать нужный дом. По пути зашли в магазин «Продукты» и выбрали самый приличный из выставленных на прилавке тортов.       — Не подскажете, где улица Горького? — спросила Машка молодую продавщицу.       — Подскажу, конечно, — заулыбалась девушка. — Сейчас прямо пойдете, до второго перекрестка, а там направо и будет ваша улица. А кто вам там нужен?       Таня подняла брови: она не любила бесцеремонность, а вот Машка быстро, не давая ей возмутиться, сказала:       — Ирина Кондратьевна Соловьева.       — Кондратьевна? — обрадовалась продавщица. Таня с удивлением смотрела на нее. — Так она еще с утра еще в Реадовский парк уехала. Вернется только к вечеру, наверное.       Машка и Таня переглянулись. Ждать до вечера? Но еще только утро, и с ребятами они договорились встретиться в центре города в полдень. Как же быть?       — Может, мы там ее сможем найти? — предположила Таня, уже с интересом смотрящая на продавщицу. — Парк большой?       Девушка почему-то засмеялась.       — Парк-то большой, но Кондратьевна рядом с памятником будет сидеть, легко найдете. Она туда исключительно в черном платке ходит, садится на лавочку и сидит весь день.       Таня почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Она представила себе пожилую женщину, сидящую у памятника, и проглотила возникший в горле комок. Поблагодарив продавщицу, они с Машкой вышли на улицу и тихо побрели обратно к остановке.       До парка добрались быстро. Автобус высадил их прямо у железного кованого забора, за которым красовалось здание Дворца Спорта.       — Идем? — неуверенно спросила Машка, походя к открытым воротам. И Тане снова ужасно захотелось взять ее за руку, и снова она не стала этого делать.       — Идем.       Впереди, на конце длинной широкой дорожки, идущей между зеленеющими деревьями, был виден холм с вздымающимся с него вверх странным сооружением. Разглядеть сооружение было сложно, но горящий у подножия холма вечный огонь не допускал двойного толкования.       Они подошли поближе и прочитали надпись на гранитной плите: «Курган бессмертия».       Подниматься вверх не стали. Постояли молча, вглядываясь в языки пламени, и побрели по дорожке дальше.       Самое странное, что вначале они увидели Ирину Кондратьевну, и только потом — памятник. Старушка сидела на скамейке — маленькая, но с удивительно ровной спиной, и — не наврала продавщица — в черном траурном платке.       За несколько шагов до цели уверенность покинула Таню. Она покосилась на Машку, но та продолжала идти, как будто они не собирались помешать пожилой женщине в одиночестве погружаться в собственные мысли, как будто не собирались нарушить ее покой, полный — Таня хорошо это понимала — памяти об умерших.       — Ирина Кондратьевна? — спросила Машка, останавливаясь на почтительном расстоянии от старушки. Та удивленно посмотрела на них и кивнула. — Я Маша, а это — Таня. Мы приехали из Москвы, чтобы найти следы одного человека, погибшего во время войны. В обществе ветеранов нам сказали, что, возможно, вы сможете нам помочь.       Ирина Кондратьевна долго смотрела на них, прежде чем улыбнуться и похлопать сморщенной ладонью по скамейке. Таня видела: она не размышляет о том, хочет ли помочь, нет! Просто понадобилось время, чтобы память вернулась из далеких сороковых в этот — две тысячи одиннадцатый. Понадобилось время, чтобы перестали громыхать взрывы и исчез запах партизанских костров.       — Я мать скорбящая. Как совесть, я бессонна. Замученных людей я помню каждый стон. Пусть знают палачи, что нет святей закона, чем справедливого возмездия закон!       Последние слова прозвучали одновременно торжественно и глухо. Машка молча присела рядом с Ириной Кондратьевной на лавочку, Таня напротив них опустилась на корточки.       — Здесь похоронено много моих друзей, — тихо сказала Ирина Кондратьевна. — Летом и осенью сорок второго фашисты постоянно расстреливали подпольщиков и партизан в этом парке. Их было так много, так много…       Она тряхнула головой, и этим движением как будто окончательно вынырнула из воспоминаний. Тусклыми от старости глазами посмотрела на Таню.       — Рассказывайте, что за человека потеряли?       Заговорила Машка:       — Мы знаем только, что она была военврачом, закончила московский институт и уехала на фронт. Фамилия ее Левина, а имя мы не знаем — на тех письмах, что удалось найти, только инициалы — Л. Л.       Таня замерла в ожидании чуда. Она практически видела, как Ирина Кондратьевна качнет головой, вспоминая, и скажет: «Ах, Левина! Ну, конечно, я ее знала!»       Но чуда не произошло.       — Ох, девчата, — покачала головой Ирина Кондратьевна. — Даже не знаю, чем вам помочь. Знаете, сколько их было, в сорок первом, девчоночек-военврачей? Только из нашей больницы почти все еще в конце июня на фронт отправились — кто по повестке, а кто добровольцем.       — Она служила в сто двадцать девятой стрелковой дивизии, — сказала Таня с надеждой. — Мы подумали, может…       Ирина Кондратьевна остановила ее жестом.       — Сто двадцать девятую помню, — сказала она. — После того, как немцы окончательно заняли Смоленск, многие из этой дивизии так и остались в здешних лесах. Кого-то похоронили, а кто-то к партизанам прибился. Ох, девчата, какой тогда кошмар здесь творился — вам, наверное, даже представить трудно.       Но она ошибалась. И Таня, и Машка, и остальные, вполне могли себе представить и творившийся тогда, в сорок первом, кошмар, и все, что последовало за ним.       — Мы знаем, что шестнадцатого июля немцы практически полностью заняли Смоленск. Организованной обороны на тот момент уже не было, только разрозненные сражения, которые не могли дать результата.       — Нет, девчата. Не совсем так. Организованная оборона была, но дрались уже на севере, за Днепром. Сражались организованно, ребята из сто двадцать девятой потом рассказывали о командире дивизии Городнянском, благодаря которому никакой паники не было, стойко обороняли правый берег Днепра. А до этого… Вы не представляете, что это было. Город в буквальном смысле горел. Самолеты фашистские летали не прекращая, падали бомбы, все стонало и плакало вокруг.       Она покачала головой и улыбнулась своим мыслям.       — Мальчишки говорили, что засели они тогда на берегу в окопах, плотно засели. А немцы их бомбили с воздуха, били с земли, накрывали минометным огнем. Страшно, но что поделать? Вылезешь из окопа — верная смерть.       Таня слушала, едва дыша. Перед ее глазами разворачивалась безумная, ужасная, но отчего-то при этом чистая и смелая панорама тех страшных лет.       — Они тогда все поголовно заявления в партию подавали, — говорила Ирина Кондратьевна тихо. — Верили в то, что погонят врага, что война скоро закончится. Скажи тогда кому, что только в сорок пятом до Берлина дойдем — рассмеялись бы.       Она вздохнула, поправляя под подбородком платок.       — А мне было восемнадцать лет, девчата. Только в мае исполнилось, я еще, помню, радовалась — наконец-то взрослая. Кто ж знал, что все так обернется. Я санитаркой работала в городской больнице, и был момент, когда еще можно было эвакуироваться, но тогда я даже представить себе не могла, что наш город будет занят немцами. Невозможно, немыслимо!       — Как же вы к партизанам попали? — спросила Таня.       — Обыкновенно, — усмехнулась Ирина Кондратьевна. — Наши врачи в бомбоубежище медпункт организовали — кого перевязать, кого и зашивать приходилось. Все туда перетаскали — и лекарства, и стол даже операционный. И прибегает раз в это бомбоубежище политрук наш, больничный. Весь растрепанный, кричит: «Коммунисты и комсомольцы есть? За мной». Мы думали, в бой нас поведет, а он привел к Ивану Игнатьевичу, председателю райкома, а тот сказал нам, что организует партизанский отряд и все, кто хочет, может пойти с ним.       — Но у вас же были родные? — удивилась Машка. — Неужели вы их…       Она не договорила. По глазам прочитала, что сталось с родными Ирины Кондратьевны.       — Да… — тихо сказала та. — На всех — одной бомбы хватило. Даже похоронить было нечего.       Тане было неловко спрашивать дальше. Она видела: своими вопросами они разбередили душу пожилой женщины, заставили ее вспомнить то, чего она вспоминать не хотела.       — В конце июля наши части попали в окружение, — Ирина Кондратьевна сама вернулась к разговору об интересующей их теме. — Сто двадцать девятая отходила последней, шли на Соловьево, с боями. А мы тем временем оборудовали свой партизанский край. Знали бы мы, как долго это продлится… Эх, если бы мы знали…       Она затихла, а Таня посмотрела на Машку. Та сидела — вся бледная, застывшая, смотрела в одну точку и не пыталась пошевелиться.       — Знаете, что, девчата? — сказала вдруг Ирина Кондратьевна. — Давайте я вас сведу к Ване Панченко. Он, правда, не в сто двадцать девятой служил, но отходили они тогда от Смоленска все, может быть, он что-то знает?       Таня и Машка, конечно, согласились. Они напрочь забыли о том, что уже через час должны встретиться с остальными, забыли о том, что мобильные телефоны остались в Москве, и созвониться никак не получится, забыли даже про вещи, оставленные в камере хранения до определенного часа.       Ваня Панченко оказался толстым добродушным стариком с редковолосой белой бородой и шикарными разноцветными подтяжками, надетыми поверх футболки с надписью Linkin Park.       — Внуки подарили, — объяснил он, засмеявшись удивленным лицам Тани и Машки. — Сказали, что надо держать марку, быть на волне, и что-то еще — я не запомнил.       Было ясно, что он немного лукавит: все он запомнил, и рад такому вниманию со стороны внуков, и любит их без памяти, и они его любят тоже.       В этот час внуков дома не было. Иван Петрович сам заварил чай, сам достал из кухонного шкафа пакет с конфетами, предложил присесть за стол.       — Я начинал служить в сорок шестой стрелковой дивизии, — начал он рассказывать. — Наш батальон помогал организовывать оборону на Северо-востоке Смоленска, позже нас отправили на южный берег Днепра, чтобы отвоевать плацдарм. Нас встретили танки… И все посыпалось.       Иван Петрович вздохнул, было видно, что, несмотря на прошедшие с того времени семьдесят лет, ему до сих пор стыдно за то, что случилось потом.       — Кто-то дрался, кто-то драпал, — глухо сказал он. — Конечно, кто мы были? Я взводом командовал, младший лейтенант, а ребята в моем взводе — совсем пацаны, необстрелянные, неопытные. Страшно было всем, но кто-то смог преодолеть страх. Мы не смогли.       Таня с Машкой переглянулись. Было ясно: они подумали об одном и том же — а смогли бы они, нынешние, тогда, в сорок первом? Смогли бы?       — Мы бежали к Днепру, — продолжил Иван Петрович, помешивая чай серебряной ложечкой. — Видели спасение в том, чтобы поскорее попасть на тот берег. Помню, бежим по дороге, снаряды рвутся, сирены воют, ад кромешный кругом. Где командиры — неизвестно, ощущение: каждый за себя.       Его щеки покраснели, было видно, что даже спустя столько лет вспоминать об этом ему невероятно стыдно.       — Меня ранили, когда переплывали Днепр. Ребята вытащили, очнулся уже в санбате.       — В санбате? — Таня и Машка заговорили хором. Неужели это оно? Неужели они нашли, за что зацепиться?       Иван Петрович кивнул.       — Они стояли тогда у Кардымово, между Ярцево и Смоленском. Раненых было очень много, помню: очнулся я, лежа на траве, а сестричка мне перевязку делает и плачет. Огляделся: раненых – видимо-невидимо.       Молчащая до сих пор Ирина Кондратьевна вдруг заговорила:       — От Ярцево же немцы наступали, — сказала она.       — Восемнадцатого июля, — согласился Иван Петрович. — Танки, мотоциклетки, дым столбом, бомбежка. У санбата на каждой палатке красный крест, но уже тогда ясно было, что плевать им и на крест, и на раненых, и на все остальное.       Он тяжело вздохнул, привстал, доставая с полки пачку сигарет, вынул одну и размял скрюченными пальцами.        — Подполковник Фролов собрал всех, кто мог держать оружие, и принял бой. В этом бою меня ранили второй раз, уже серьезнее. Потерял сознание, очнулся, а над головой — небо. Ну, думаю, все, Ивашка, хана тебе, отвоевался. Оказалось — нет. — Он усмехнулся одновременно грустно и с какой-то веселой суровостью. Закурил. — Санбат отвели ближе к Смоленску, хотя и осталось от него одно название. Две палатки большие, раненых больше сотни, и на все это добро – одна девчоночка-хирург молодая.       — Как ее фамилия? — быстро спросила Машка, рукой пытаясь отмахнуть от себя сигаретный дым. — Не помните?       Иван Петрович покачал головой.       — Помню сестричку — Марусей звали, санитар с ними еще был, Алешка, бегал между ранеными, то водички принесет, то бинты поправит. А хирург к нам подходила только на несколько минут. Осмотрит, укажет, кого на стол, кому на перевязку, и снова в палатку — оперировать. Худенькая, маленькая, откуда только силы брались?       Таня закусила губу. Неужели она? Неужели Л. Л.? По времени и обстоятельствам совпадало, и имя Алеша не раз упоминалось в письмах. Да, по всем совпадениям было похоже: она.       — Что было дальше, Иван Петрович?       — Дальше были бои. Из Смоленска наших выбили в конце июля, санбат снова погрузился как смог, и двинулись к Соловьеву. Взяли с собой кого могли, но многих пришлось оставить. Девчонки плакали над ранеными, а хирург будто и не чувствовала ничего: ходила между нами и команду давала: этого — на подводу, и этого, и того. Ходит, осматривает, а глаза как будто заледенели.       Иван Петрович вздохнул.       — Лето сухое было, жаркое. Все горит, бомбежки постоянные. Кто мог идти — идет, за подводы держится. Тяжелые лежат, стонут. Помню, несколько дней стояли в лесу. Еды горячей нет, кипяток да сухари, да и тех — кот наплакал. Привозят начштаба: ездил в войска, попал под минометный огонь, в результате — осколок в груди. Хирург прибежала, осмотрела, говорит: «Немедленно на стол». А сама — в чем душа держится? Стоит, шатается, бледная как смерть. И спасла его, два часа оперировала, но спасла.       Он потушил сигарету и продолжил:       — В начале августа подошли к Соловьево, получили приказ переправляться на ту сторону. Хирург этот, да еще там один был, политрук что ли, велели ходячим отправляться, а сами остались — наверное, тяжелых не хотели бросать, не знаю. Девочка оперировала, политрук бегал искал транспорт, чтобы нас — оставшихся — вывезти. Марусю спрашиваю: приедут за нами? Она говорит: связь со штабом прервалась, если политрук транспорт найдет — тогда есть шанс, а если нет…       Таня поежилась. Иван Петрович докуривал уже третью сигарету, и было видно, что воспоминания не только перенесли его в тот далекий сорок первый, но и причиняют сильную, почти невыносимую боль.       — А разрывы уже рядом совсем, и автоматчиков слышно, ясно: немцы близко. Наконец, появился политрук, погрузили всех на подводы да и поехали к переправе. А там…       Он замолчал, но все было ясно без слов. Историю Соловьевой переправы, на которой за несколько дней погибло около ста тысяч наших бойцов и офицеров, Таня и Машка знали очень хорошо. Если в эти дни на землю и спустился ад — то он был там, на этой переправе.       — В общем, из сотни раненых на тот берег переправилось девять, — сказал Иван Петрович, быстро моргая. — В следующий раз я пришел в себя уже в полевом госпитале. На фронт вернулся только в конце сорок первого.       Из сотни — восемь. Ужасная, шокирующая арифметика войны в который раз потрясла Таню. На несколько минут она даже забыла о вопросе, который обязательно необходимо было задать. Но потом вспомнила:       — Иван Петрович, женщина-хирург… Она выжила, да?       Он только плечами пожал. Но Таня знала: выжила. Потому что после Смоленска еще были письма, и потому что то, о чем рассказал им сегодня этот одновременно забавный и ужасно трагичный старик, было точно о ней, о далекой и загадочной Л. Л. ***       В коробке, над которой склонились Вика, Анька и Андрей, на самом верху лежала тоненькая пачка писем. Под ними нашлись награды — медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», а рядом – с облупившейся немного эмалью орден Красной звезды.       Еще ниже оказалось несколько пожелтевших от времени листков с надписью «Автобиография», сделанной строгим уверенным почерком. Прядка светлых волос, красный пионерский галстук, много значков — приветы из детства Лилии Аркадьевны Левиной.       И извещение, исходя из которого следовало, что «Ваша племянница, военврач 2-го ранга Левина Л. А. пропала без вести в сентябре 1943 года».       — Получается, твоей маме меньше года было, когда она пропала? — спросила Анька у понурившегося Андрея.       — Получается так.       А Вика уже перебирала письма. Истрепанные солдатские треугольники с расплывшимся от времени номером полевой почты и фамилией — Левина И. И.       — Левина И. И. — твоя прабабушка?       — Получается так.       Вика с Анькой переглянулись, но смеяться не стали. Каждая из них чувствовала особый запах, исходящий от этой небольшой картонной коробки. Это был запах истории, это был запах человеческой жизни.       — Анька, смотри! — среди треугольников Вика углядела имя «Маргарита», и попыталась разобрать расплывшуюся запись. — Может, это она как раз подруге писала?       Она развернула треугольник и, щурясь, прочла вслух:       Здравствуйте, тетя Ира!       Если вдруг Рита найдет способ связаться с вами — пожалуйста, передайте ей это письмо и мой номер полевой почты. У меня все в порядке, работаем на износ, порой нет сил даже сапоги снять перед коротким сном, зато и количество бойцов, которых мы отвоевываем у смерти, растет с каждым днем.       Обнимаю вас крепко, надеюсь, что еще свидимся.       Левина Л. А.       Вторая часть письма была куда длиннее, но прежде чем прочитать и ее, Вика на секунду подняла глаза и посмотрела на Андрея.       — Похоже, отношения у твоей бабушки с тетей были не очень, да?       И, не дожидаясь очередного «получается так», продолжила читать:       Дорогая Рита!       Вот я и на фронте. Думаю, что ты тоже, поэтому отправляю это письмо не по знакомому мне адресу, а тете Ире, с надеждой, что ты догадаешься написать ей, и мы сможем не потерять друг друга в пекле войны.       Мы не виделись так долго, что, кажется, я стала забывать твое лицо. Голос помню очень отчетливо, а лицо постепенно ускользает из памяти, превращается в лицо маленькой девочки — той, которой была ты, когда мы с тобой познакомились.       Меня отправили служить под (ВЫМАРАНО) в медсанбат (ВЫМАРАНО) дивизии. Не знаю, хватит ли у меня знаний и умений, чтобы выполнять все, что должно, но я буду очень и очень стараться. Эх, как бы пригодились мне сейчас тетрадки с конспектами лекций, но — увы — теперь в моем вещевом мешке только смена казенного белья, деревянный гребень и маленькое зеркало от пудреницы (будто привет из прошлой жизни).       Наш командир говорит, что знаний, полученных в институте, вполне достаточно для того, чтобы начать оперировать, но я с ним не согласна. Конечно, я успешно проводила простые операции под наблюдением опытных врачей на последнем курсе, но это же совсем другое дело! Словом, больше всего боюсь остаться в санбате единственным практикующим хирургом. Что я тогда стану делать?       Назначили меня в операционно-перевязочный взвод, работаю с двумя хирургами и пятью медсестрами. Еще у нас есть санитар Алеша — милый, добрый парень, очень простой, но настоящий. Понимаешь? Он всегда улыбается, всегда готов подставить плечо или руку.       Словом, за меня не беспокойся: я там, где должна быть. Только найдись. Прошу тебя, Рита, очень прошу: найдись. Самое важное для меня — это знать, что ты жива, и что у тебя все хорошо.       Я буду ждать твоей весточки. Ждать тебя.       Л. Л.       Вика закончила читать. Сердце ее билось в груди как сумасшедшее, горло почему-то перехватило судорогой. Впрочем, Андрея и Аньку тоже проняло: Анька побледнела вся, глаза опустила, губы дрожат.       — Ты просто идиот, — сквозь зубы прошептала она Андрею. — Как ты мог не прочитать все эти письма раньше?       — Я же не знал…       Вика потянулась и стукнула его по затылку. Андрей даже возмущаться не стал, только носом шмыгнул.       — Читай еще, — попросила Анька. — Там же есть еще?       — Погоди, давай хоть по датам их разложим.       Но следующие письма оказались адресованы исключительно Андреевой прабабушке и не содержали в себе ничего интересного. Да и не письма это были, а, скорее, записки: «Жива-здорова, работаю сутками, питание хорошее, мерзну немного» — и все в таком духе.       Вика читала и не могла отделаться от мысли, что отыскать таинственную Маргариту хочется теперь не только из-за браслета и Анькиного деда, но и для того, чтобы — а вдруг? — прочитать другие письма, адресованные ей Левиной Лилией Аркадьевной.       — Смотри, здесь еще одно, — сказал Андрей, когда Вика закончила читать последнее письмо, в котором Лиля помимо коротких новостей о своем самочувствии передавала приветы дочери. — На самом дне было. Только оно почему-то не от бабушки, а к ней… И не треугольник, а конверт. Странно.       Он сам вынул письмо и принялся читать.       Уважаемая Лилия!       Пишет вам замполит эскадрильи 386-го истребильного полка. Последний год я служил вместе с вашей подругой Маргаритой и она попросила меня написать вам на этот адрес, если с ней что-то случится.       Боюсь, что должен сообщить вам дурные вести. 1 января 1943 года Маргарита совершала боевой вылет с целью обеспечить прикрытие наземных войск, и ее самолет был сбит истребителями противника. Ваша подруга погибла смертью храбрых, пытаясь спасти своего ведомого.       Хочу отметить, что Маргарита была одной из лучших летчиц не только эскадрильи, но и всего нашего полка. Она мужественно выполняла свой долг перед Родиной, и выполнила его до конца.       По ее просьбе, высылаю вам фотографию, которую она хранила при себе с начала войны.       С уважением, замполит эскадрильи 386-го истребительного полка, Васюков Л. К.       На словах «должен сообщить вам дурные вести» голос Андрея дрогнул, а к концу письма стал звонким и каким-то отчаянным. Конечно, они и раньше понимали, что, скорее всего, Маргарита не пережила войну, но надежда все же оставалась, а теперь не стало и ее.       — Думаю, он прислал эту самую фотографию, — тихо сказала Анька, и все трое посмотрели на стену. Две девушки смотрели на них с черно-белого снимка, не догадываясь, что одной из них вскоре предстоит пропасть без вести, а второй — погибнуть, пытаясь спасти фронтового товарища.       Вика потянулась через стол и погладила Аньку по плечу. Та выглядела растерянной и грустной, и так необычно, так непривычно было видеть ее такой, что у Вики еще сильнее сжалось сердце.       — Здесь нет фамилии, — сказала она, забрав у Андрея письмо и быстро просмотрев его от начала до конца. — Но теперь мы знаем, где она служила. Если найти кого-то из этого полка, возможно, ее вспомнят, верно? А, зная фамилию, можно попытаться найти кого-то из ее родных и спросить о судьбе браслета.       Анька молчала, накручивая на палец прядь рыжих волос, но неожиданно оживился Андрей.       — Нужно идти в архив, — сказал он твердо. — Номер полка и фамилия замполита — этого достаточно, чтобы найти ее сослуживцев, оставшихся в живых. Не могли же они все погибнуть, правда?       Вика пожала плечами. Вообще-то могли, запросто, таких историй было много, но надежда, опустившая голову, снова подняла подбородок и даже, кажется, подмигнула им повеселевшими глазами.       — Пойдем завтра, — решила Вика, глянув на Аньку. — В конце концов, какой-то шанс — это лучше, чем никакого.