Сегодня и вечно

      В понедельник вся больница гудела и перекликалась: Викиного мужа арестовали. Лиле сообщила об этом тетя Поля, уборщица: поймала в коридоре, оттащила в угол, сказала:       — Ты с Вичкой нашей больше не говори, девонька. Мужа-то ее взяли вчера, помоги ему господи.       Лиля не поверила. За прошедшие месяцы Рита сумела ее убедить, что просто так в нашей стране не арестовывают, и говорить, что длинный язык — повод для ареста, это просто глупо.       Вику она нашла в процедурке. Она полулежала на перевязочном столе, закрыв голову руками, и не шевелилась. Лиля увидела ее, и ей впервые стало страшно.       — Что случилось? — спросила, затаив дыхание и осторожно опуская руку на теплое Викино плечо.       Вика дернулась, будто ее ударили, подняла голову, посмотрела сухими глазами.       — Чего тебе надо? — грубо спросила она. — Завтра собрание комитета комсомола, там и выскажешься.       — К..какое собрание? — от волнения Лиля начала заикаться. Вика смотрела на нее так, будто она — враг, такой враг, хуже которого и быть не может.       — Обычное. Раз мужа арестовали — теперь меня из комсомола выгонят, а потом и с работы. Ну, чего уставилась? — выкрикнула вдруг Вика. — Иди отсюда, кому говорю!       Лиля вскочила на ноги и попятилась. Под этой животной злостью она увидела боль: огромную, ужасную боль, с которой до сих пор ей не приходилось сталкиваться. Она развернулась, выскочила из процедурки и побежала по коридору.       Монетка для автомата никак не находилась, пришлось перевернуть сумку и вытряхнуть из нее все прямо на недавно помытый пол. Трясущимися руками Лиля сунула монету в прорезь и тяжело задышала в трубку.       — Позовите Риту, — попросила она, едва дождавшись соединения. И повторила, чуть не крича: — Риту Рагонян пригласите к телефону!       Потянулись мучительные минуты, которые тянулись, будто резина, отдаваясь в ушах гнетущей тишиной. Наконец, любимый голос прорвал эту тишину, будто разрезав ее на части:       — Рагонян слушает.       — Маргоша! — Лиля не выдержала и всхлипнула, хоть и давала себе слово держаться. — Маргоша, это я!       — Лиля? — голос из строгого мигом стал встревоженным. — Лилька, что случилось? Где ты? Что произошло?       — Маргоша, его арестовали! Это все правда — его прошлой ночью арестовали! А завтра собрание, и Вику теперь из комсомола исключат, Маргоша!       В трубке снова повисла тяжелая тишина. Лиля несколько раз подула в мембрану.       — Так, слушай меня внимательно, — Ритин голос снова стал строгим и каким-то металлическим. — Больше ни с кем об этом не говори, поняла? Отработай смену и жди меня. Я приду за тобой и мы все обсудим. Слышишь меня, Лилька? Ни с кем! Поняла?       Лиля прорыдала, что поняла, и повесила трубку на рычаг.       Господи, что же теперь будет? Если Вику уволят, то как же она будет жить? Нет, нельзя ждать, нужно что-то делать. Немедленно нужно что-то делать.       Она вытерла слезы и покидала в сумку разбросанные по полу вещи. Вспомнила, что так и не надела халат, и, махнув рукой, снова побежала по коридору. Через минуту она уже стучалась в дверь главврача больницы, товарища Прокофьенко.       Прокофьенко был для Лили, да и для всех студентов, проходящих практику в этой больнице, богом. Поговаривали, что в гражданскую он не сразу перешел на сторону красных, и воевал какое-то время за беляков. Но даже такие слухи ему прощали: Вадим Семенович был гением, гением с большой буквы.       Однажды Лиля видела его выходящим из операционной. Лысый, чисто выбритый, нахмуренный и сердитый, он не шел, а как будто летел по коридору, а за ним поспешала свита — десяток человек с блокнотами, торопящиеся записать его указания.       Другой раз она увидела его спящим в кабинете: пришла подписать направление, а он лежал на столе, прямо поверх историй болезней, и храпел так, что потолок трясся. Ирина Павловна, медсестра, которая работала с ним уже пятнадцать лет, сказала потом: «Постой четырнадцать часов без продыху, а я тогда на тебя посмотрю».       И вот теперь Лиля изо всех сил барабанила в дверь кабинета Прокофьенко, понимая уже, что его нет на месте, но отказываясь в это верить.       — Это что тут еще за барабанщик такой? — услышала она сзади и резко обернулась, едва не свалившись на пол.       — Ирина Павловна! — закричала она, кидаясь к медсестре. — Где он? Где Вадим Семенович? Мне очень нужно с ним поговорить!       — А ну-ка, идем со мной.       Лиля не понимала, куда она ее ведет. Явно не в ординаторскую и не сестринскую: они были в другой стороне. Куда же тогда? Оказалось, вели ее на балкончик второго этажа. Там был небольшой закуток, где обычно собирались курильщики. Сейчас там никого не было, и Ирина Павловна, подтолкнув Лилю к перилам, захлопнула дверь и, достав папиросы, закурила, рукой размахивая дым.       — Левина, — сказала она так тихо, что Лиля даже голову повернула, пытаясь разобрать слова. — Вадим Семенович уже три дня как не главврач. Ты об этом не знала?       Лиля в ужасе замотала головой. Как не главврач?       — Вот так. Его перевели в другую больницу, а вместо него назначили этого… — Ирина Павловна выругалась так затейливо, что у Лили уши покраснели. — Сидоренко, в общем, назначили. И если я правильно понимаю, по какому вопросу ты примелась такая растрепанная, то имей в виду: не советую.       — Что не советуете? — с ужасом переспросила Лиля. — Я же не…       — Левина, — прервала ее Ирина Павловна, затягиваясь. — Еще раз повторю, третий раз повторять не буду. Не советую. Ясно? Давай-ка, бери свои вещички, иди надевай халат и принимайся за работу. И помалкивай больше. Целее будешь. Ясно тебе?       Ей все было ясно. Похоже, в больнице происходило нечто, далекое от Лилиного понимания: нечто ужасное, нечто абсолютно, совершенно ужасное. И единственным способом понять, что именно, было дождаться Риту.       Лиля решила послушаться Ирину Павловну и пошла переодеваться. Когда уже заканчивала с завязками халата, в раздевалку зашли несколько незнакомых девушек: наверное, новые практикантки, старых-то она всех знала. Они не видели ее, зато она легко могла их слышать.       — Ой, девчонки, что теперь будет? — высоким фальцетом говорила она. — Прокофьенко сняли, Шаповалова арестовали, Бельниц таскают на допросы чуть не каждый день.       — Да ничего не будет, — откликалась вторая глубоким грудным голосом. — Не наше это дело. Органы зря никого брать не будут. Не виноваты — отпустят. Разберутся!       — Как же разберутся, если каждый день берут и берут? У нас в подъезде уже троих арестовали, говорят, лифтерша, тетя Настя, целыми днями сидит и доносы строчит.       Дальше слушать было уже невозможно. Лиля громко хлопнула дверцей шкафчика и голоса испуганно притихли. Когда она, уже готовая к работе, вышла в коридор, там никого не оказалось.       День, начавшийся так странно, тянулся долго и неторопливо. В обеденный перерыв Лиля снова попыталась найти Вику, но ей сказали, что та отпросилась по болезни и ушла домой.       Лиля автоматически выполняла свои обязанности: ставила уколы, выносила судна, подтирала полы, мерила температуру. Но все ее мысли, все ее сознание было сосредоточено на одном: она ждала Риту.       Рита знает, как правильно поступить. Рита поможет разобраться в том, что произошло. Рита придет, и обнимет, и все станет казаться не таким ужасным, не таким жутким.       Но Рита пришла и стало еще хуже.       Она не сказала ни слова. Хмуро велела собираться и за руку потащила домой, пресекая на корню все Лилины попытки заговорить. Спросила только: «Тетка твоя дома?», услышала отрицательный ответ, и снова замкнулась.       — Маргоша, в чем дело? — спросила Лиля, когда они наконец оказались в комнате и Рита старательно заперла дверь на задвижку.       — Отец запретил мне с тобой общаться.       Лиля ахнула и села на кровать, прижав к груди сумку. Как это «запретил»? Что значит «запретил»? Как же так?       Рита подошла к окну, зачем-то задернула занавеску, и обернулась. Ее лицо выглядело осунувшимся и злым, даже рыжие кудри отчего-то потускнели, перестали блестеть обычной своей яркостью.       — Я говорила с ним, прежде чем идти к тебе. Он сказал, что в вашей больнице обнаружили гнездо врагов и предателей. Арестовали не только мужа этой твоей Вики, арестовали нескольких врачей и сестер. И он потребовал, чтобы я больше никогда с тобой не разговаривала.       — Но ты же не…       — Нет. Конечно, нет.       Рита подошла и села рядом, взяв Лилю за руку. Ее пальцы были очень холодными, практически ледяными.       — Ты знаешь, что такое для меня отец, Лилька. Я всегда была послушной дочерью, но я сказала ему, что в этом вынуждена буду ослушаться.       — А он?       — Он предложил мне выбор. Или ты, или семья.       Лиля сидела ни живая, ни мертвая. Она вцепилась в Ритину руку как в спасательный круг, эта рука сейчас была будто последняя надежда. Как же так? Господи, как же так?       Но ведь Рита всегда была очень привязана к семье. Она отстаивала свою точку зрения, но мнение отца всегда было для нее решающим. Она не сможет от этого отказаться, да она и не должна!       — Маргоша, — медленно и тихо сказала Лиля. — Может быть, мы будем тогда встречаться… тайно?       Зеленые глаза сверкнули ярким огнем, волосы от движения головы растрепались по плечам.       — Что ты такое говоришь? Не смей даже думать так никогда! Наша дружба — это не что-то постыдное, и я не стану ее скрывать! Особенно от отца!       — Да, но…       — Никаких «но».       Рита опустилась на колени перед кроватью, продолжая держать в руках Лилину ладонь. Ее лицо было суровым и строгим.       — Даже отец не сможет нас разлучить, — сказала она медленно. — Понятно тебе?       Лиле было понятно. Она снова ощутила, что вот-вот заплачет. Что же это такое? Чуть что — сразу глаза на мокром месте.       — Маргоша, — начала она неуверенно. — А зачем ты сказала отцу про… больницу?       Она видела, что Рите очень не хочется отвечать, но знала, что она все же ответит. Так и вышло.       — Я попросила его узнать, за что арестовали мужа твоей подруги. Он говорил, что не надо в это лезть, и что там разберутся без нас, но я настояла и он выяснил это для меня. Сказал, что его взяли за троцкистскую пропаганду, которой он занимался на своем заводе.       Лиля знала теперь, что такое троцкисты и троцкистская пропаганда: ежедневное чтение «Правды» не прошло для нее даром. Но даже если так, при чем тут Вика? Почему ее-то должны теперь уволить и исключить из комсомола?       — Вика ни при чем, — подтвердила Рита, нахмурившись. — Думаю, она несколько сгущает краски, вот и все. Для исключения из комсомола нужны более весомые аргументы, чем арест мужа, Лилька. Увидишь: завтра на собрании все будет нормально.       Она ошиблась. На следующий день на собрании ячейки ВЛКСМ Вику действительно исключили из комсомола с формулировкой «За связь с врагами народа». Но обсуждалось не только это.       Катя, одна из практиканток, учащаяся с Лилей в одном институте, попросила слова и произнесла целую речь:       — Товарищи, — говорила она звонким, хорошо поставленным голосом, от которого по Лилиной коже бежали мурашки ужаса. — Сегодня мы обсуждаем не только связь Третьяковой с врагом народа, которым оказался ее муж. Мы обсуждаем гораздо более глубокий вопрос! Скажите, гражданка Третьякова, почему вчера вы покинули рабочее место?       Все присутствующие разом оглянулись на сжавшуюся в углу зала Вику. Она была не просто бледной, но бледной до синевы.       — Я носила передачу, — еле слышно сказала она, опустив голову.       — Передачу! — подхватила Катя, снова обращаясь к залу. — Передачу — врагу народа! В то время, как любая порядочная комсомолка должна была немедленно отказаться от него и порвать все связи с ним!       Лиля больше не могла молчать.       — Позвольте! — она вскочила на ноги, и все присутствующие посмотрели на нее. — Но ведь Викин муж еще не осужден. Идет следствие, и я не понимаю, почему вы не допускаете, что он будет оправдан?       — Оправдан? — Катя смотрела на нее так, что хотелось немедленно спрятаться под стол и никогда больше из-под него не вылезать, но Лиля мужественно стояла. Ее душа клокотала от творящейся несправедливости, а руки дрожали. — То есть товарищ Левина допускает, что наши доблестные органы могли арестовать невинного человека? Так выходит?       — Именно так, — подтвердила Лиля, опираясь руками о крышку стола, чтобы не упасть: ноги категорически отказывались ее держать, так и норовили подогнуться. — Никто не застрахован от ошибки, в том числе и наши органы госбезопасности. Разве тебе не известны случаи, когда арестованного после отпускали? Я только на днях читала об этом в «Правде»!       Она лгала: ничего подобного в «Правде» она не читала. Но на Катином лице мелькнула неуверенность.       — Ну, хорошо, — продолжила она, подумав. — А в качестве кого вы, собственно, здесь выступаете, товарищ Левина? Адвокатствуете?       Зал всколыхнулся, зашумел.       — Порядок в аудитории! — кричал секретарь комсомольской ячейки. — Товарищи, призываю к порядку!       — Да что порядок! — на ноги вскочил медбрат Славик Шустов. — Товарищи, я, как и Левина, не понимаю, что мы здесь обсуждаем? Третьякова сама не арестована, за мужа она нести ответственность не может. Почему ей в вину ставится его арест? Это глупо!       — Товарищи, к порядку! Сядьте немедленно!       В зале стихло, и Катя, собравшись с духом, заговорила снова:       — Товарищ Шустов и товарищ Левина задают интересные вопросы, — сказала она. — И я отвечу на них, товарищи, да, отвечу! Почему Третьякова должна нести ответственность за арест мужа? Да потому что он арестован за троцкистскую пропаганду! И сложно поверить, что, занимаясь этой пропагандой на рабочем месте, среди коллектива, он не делал того же самого дома, с женой!       Ноги перестали держать, и Лиля упала обратно на стул. Она не могла понять, что происходит. Катя что, серьезно все это говорит? Но ведь это глупость, демагогия, бред!       — Тем не менее, Третьякова не доложила о разговорах, которые вел ее муж, куда следует. И уже в этом есть ее вина!       — Прошу слова! — сквозь снова разгоревшийся шум раздался мужской строгий голос. — Товарищи, прошу слова!       К трибуне протиснулся незнакомый парень: темноволосый, подтянутый, широкоплечий.       — Товарищи, я хочу сказать вот что. Моя фамилия Савин, а зовут Никитой. Я недавно работаю в вашей больнице.       Зал зашумел.       — Ближе к делу!       — Говори уже!       Никита откашлялся и вдруг изо всех сил стукнул кулаком по столу. Стоящая рядом Катя вздрогнула и отшатнулась.       — Вы исходите из того, что вина мужа Третьяковой уже доказана, однако это не так. Если вспомнить о том, что он не осужден, а всего лишь арестован, получается, что наше сегодняшнее собрание не имеет никакого смысла.       В зале повисла тяжелая тишина. Лиля не знала, понимал ли этот молоденький мальчик, что он только что сказал, но в этот момент она бы с радостью обняла его и расцеловала в обе щеки. А он среди всеобщего молчания продолжил:       — Судить товарища за то, что он не совершал, недостойно настоящего комсомольца. Я уверен, что товарищ Третьякова готова нести всю меру комсомольской ответственности, если вдруг ее муж действительно будет осужден, — он махнул рукой в сторону понурой и, похоже, едва сдерживающей слезы Вики. — Верно же, товарищ Третьякова?       Она кивнула.       — Но пока этого не произошло, мы не имеем морального права продолжать этот бессмысленный балаган. У меня все, товарищи.       Громкие аплодисменты взорвали зал. Лиля вместе со всеми хлопала в ладоши и кричала, поддерживая Никиту. А он лишь повел рукой, показывая: «хватит» и шагнул обратно к своему месту.       — Постойте, Савин.       Аплодисменты стихли. Теперь все смотрели на Катю, которая шепталась о чем-то с секретарем ячейки. Кивнула один раз, другой, и жестом пригласила Никиту вернуться обратно.       — В чем дело? — снова закричал из зала Славик Шустов. — Решили же уже!       — Товарищи, — Катя оперлась ладонями о стол, словно нависая над аудиторией. — Позиция Савина нам ясна и понятна. Безусловно, мы не стали бы осуждать Третьякову за то, что она поддерживает арестованного мужа, пока вина мужа не доказана и он не осужден. Однако, скажите мне, что это за муж? И почему она его так называет?       Лиля посмотрела на Вику. Та вся встрепенулась, дернулась к Кате, но осталась сидеть. Видно было, что она ужасно нервничает. Отчего?       — Знаете ли вы, что Александр Третьяков, которого Виктория Третьякова называет своим мужем, на самом деле вовсе ей не муж? Они однофамильцы, живущие вместе в порочной, разлагающей связи.       Зал ахнул, встрепенулся. Все снова принялись кричать. Лиля старалась не слушать, в ее голове метались собственные мысли: «Как же так? Как не муж? Почему она тогда называла его мужем?»       — Враги народа немало поработали над тем, чтобы привить нашей молодежи буржуазные взгляды на вопросы семьи и брака. И разложение это, товарищи, есть разложение не только нравственное, но и политическое!       Ну, хорошо, даже если не муж, — какое Кате до этого дело? Почему она смеет доставать это грязное белье и трясти им перед всеми? Как так можно-то вообще?       — Знаете ли вы, что Третьякова до так называемого своего брака жила в порочащей комсомолку связи с другим мужчиной? Как можем мы, советская молодежь, терпеть в своих рядах столь порочного человека, ведущего, как выяснилось, капиталистический образ жизни?       Катя повернулась к Никите и указала на него обвиняющим жестом.       — Так кого вы защищаете, Савин? Вы хотя бы дали себе труд разобраться, кого именно вы защищаете?       Лиля ждала его ответа, затаив дыхание. И Никита ответил:       — Я считаю, что каждый человек достоин защиты. Даже человек, который способен при всех трясти чужим грязным бельем. Так что если вам понадобится защита — обращайтесь. Уверен, вы достойны ее не меньше, чем Третьякова.       Под общий шум и улюлюканье Никита вернулся на свое место и больше не произнес ни слова. В финальной речи Катя, будто забыв о том, что говорилось в начале собрания, снова клеймила Вику за связь с врагом народа, и на этот раз никто не осмелился ей возражать. Все, как будто по молчаливому согласию, поняли: бессмысленно. Ничего не поможет. Вику все равно исключат.       Так и вышло. Она положила на стол комсомольский билет, сняла значок, и тихо вышла из аудитории. Лиля бросилась за ней.       — Вика! — закричала она, и голос ее гулом пронесся по длинному темному коридору больницы. — Подожди!       Ноги болели просто ужасно, и она не смогла бы догнать стремительно удаляющуюся Вику. Но та услышала и остановилась, не оборачиваясь. И Лиля подошла, и положила руку ей на плечо.       Она не знала, что сказать. «Я голосовала против исключения»? Но это она и так знает. «Мне жаль»? Пустые слова. Что же тогда?       — Знаешь, что? — пришла в голову мысль. — Идем ко мне домой. Тетка собиралась сегодня печь пирог. Выпьем чаю, поедим, и ляжем спать. А завтра подумаем, что делать дальше. Идем, а?       Викина спина дрогнула. Лиля стояла позади ее, вцепившись пальцами в плечо, и ждала.       Наконец, голова повернулась, и Вика кивнула. Лиля ухватила ее под руку и под пристальными взглядами толпы, вывалившейся из аудитории в коридор, повела к лестнице. ***       — Мне кажется, разница в том, что в то время у людей была возможность проявить себя. Это мы сейчас живем как тепличные растения: отдельные комнаты, теплый туалет, школа-институт и все прочее. А тогда? Живешь в общежитии, учишься в вечерней школе, и работаешь на заводе до потери сил.       — Многие и сейчас живут в общежитии, Вик. Не преувеличивай.       Они с Анькой шли домой по осенней Москве. Шуршали сухими опавшими листьями, лениво спорили, но каждая — Вика знала точно — думала о прочитанных у Андрея письмах, переписанных теперь в тетрадку и надежно спрятанных в сумку из кожзама.       — Да не в общежитии дело, Ань! Просто тогда у них была возможность… Ну, не знаю. Подвиг совершить, например! А у нас такой возможности нет.       — Тебе на войну захотелось, что ли? Сходи деда расспроси, как ему там было, на войне, — сразу расхочется.       Вика поняла, наконец, что Анька просто ее подначивает, и, засмеявшись, ткнула ее локтем в бок.       — Поедешь со мной к сослуживцам Маргариты, если Андрюха адрес выяснит?       Анька пожала плечами.       — Поеду, наверное. Если Вадик возражать не станет.       Вика из вежливости промолчала, но подумала при этом, что Вадик может возразить только против того, что заставит его оторвать зад от дивана, глаза от телевизора, а руки — от кружки «Жигулевского». А на все остальное ему плевать, и всегда плевать было.       Поразительно: как Анька согласилась за него выйти? Только и достоинств, что глаза красивые и на гитаре хорошо играет. А в остальном — ниже всякой критики: работает не бог весть как, зато каждый вечер в телевизор утыкается и пиво свое пьет. И хорошо еще, если пиво, а не что покрепче.       — Ань, а тебе не кажется, что их отношения были какие-то уж слишком теплые для друзей? — спросила Вика, за руку увлекая Аньку ко входу в парк. Это была более долгая дорога, но погода была такой ласковой и теплой, что очень хотелось продлить прогулку.       Анька тряхнула головой и засмеялась, послушно идя следом.       — Ты смешная, — сказала она, нагибаясь, чтобы полезть в покосившиеся ворота. — А наши с тобой отношения не слишком теплые для друзей? Вадик говорит, что скоро придется нам с ним тебя усыновить, а то мы друг от друга ни на шаг не отходим.       Слова про «усыновить» Вике совсем не понравились. Вадика она не слишком любила: считала, что Анька могла бы себе и получше найти, но с ее фантазиями о венце безбрачия бороться было тяжело, и потому она выскочила за первого, кто предложил.       Впрочем, Вика была честным человеком, и не раз признавалась себе в том, что едва ли смогла бы полюбить Анькиного мужа, будь он даже самым расчудесным парнем на свете. Беда была в том, что этот муж забрал у нее часть того, чем она очень дорожила. Забрал часть Аньки.       В юности они очень любили забраться ночью в одну кровать и рассказывать друг другу страшные истории. Рассказывала обычно Анька, а Вика повизгивала тихонько от страха и периодически утыкалась носом в ее плечо, втягивая в себя упоительный запах рыжих, всегда кажущихся свежевымытыми, волос.       На даче они катались на велосипедах. Уезжали на Клязьму, раздевались до белья, и долго плескались в теплой и густой, будто молоко, воде, окатывая друг друга волнами брызг и хохоча до изнеможения.       Но Анька вышла замуж, и все закончилось.       — А что, если они правда любили друг друга? — спросила Вика, подбирая в траве упавший с дерева каштан. — По-настоящему любили, а, Ань?       — Не выдумывай. Любили — не любили… Женщина не может любить другую женщину. Это невозможно.       И снова Вика промолчала. Промолчала, вспомнив, как однажды проснулась ночью от какого-то неясного предчувствия, и увидела, что Анька сидит рядом и смотрит на нее странным взглядом. Слова тогда застыли на ее губах, и сердце заколотилось в груди, и глаза будто с ума сошли: забегали взглядом по бретели ночнушки, сползшей с Анькиного плеча, и обнажившей розовую, блестящую от лунного света кожу.       Они никогда об этом не говорили, и Вика старалась даже не вспоминать, но даже спустя несколько лет иногда видела во сне этот странный, загадочный и очень пугающий Анькин взгляд.       Кажется, тогда она впервые задумалась о любви. Или это было раньше?       Мальчишек Вика не слишком жаловала. У нее неплохо получалось с ними дружить, гонять в футбол на улице, играть в прятки, позже — заниматься в одной волейбольной секции. Но когда Кирилл из девятого «а» пригласил ее на танец и обнял за талию, она не почувствовала ничего, кроме сосущего ощущения под ложечкой, которое она позже определила, как равнодушие.       В институте за ней тоже пытались ухаживать. На первом курсе она целых два месяца разрешала Лешке Смирнову провожать себя до дома, пока в один из вечеров он не полез целоваться, и она не ощутила снова то самое ощущение. Его губы были холодными и слюнявыми, а когда он полез своим языком Вике в рот, она испугалась и убежала, оставив его в полном недоумении.       Девчонки с потока то и дело шептались об «этом», но Вике «это» было неинтересно. Она знала, откуда берутся дети, но не могла представить себе парня, с которым бы ей захотелось все «это» проделать.       Так и жила: после учебы бежала домой, стучалась к Аньке, радовалась, когда Вадика не бывало дома, и периодически начинала задумываться о том, что же с ней такое происходит, и почему она не такая, как все…       — О чем думаешь? — спросила Анька, и Вика испуганно посмотрела на нее. Показалось на секунду, что она могла догадаться о мыслях, бегающих в Викиной голове, а это уж совсем было ни к чему.       — О письмах, — соврала она привычно. — Жаль, что их так мало, я бы хотела прочесть остальные.       — Я тоже.       Анька вдруг шагнула с асфальтовой дорожки в сторону, туда, где было много листьев, сухих веток и все еще зеленой травы. Она раскрутила сумку за ремень, подбросила ее вверх и счастливо рассмеялась.       — О чем ты? — спросила Вика, завороженно любуясь растрепавшимися длинными волосами, в которых немедленно заиграло лучами осеннее солнце.       — Не знаю. О том, как хорошо, что нет войны. Ведь правда же, хорошо, Вик? ***       Палатки пришлось ставить в кромешной темноте. Пока Толик возился с костром, а Анжела светила фонариком, остальные расчистили место, разложили брезент, вбили колышки и, наконец, натянули три двухместные палатки, — советские еще, старые, сохранившиеся у родителей с восьмидесятых годов.       — Не понимаю, зачем нам три? — Макс подшучивал над хмурой Танькой, ежеминутно ей подмигивая. — Толька с Энжи в одной, а я с девчонками в другой — поди плохо? И теплее бы было.       — И один не замерзнешь, — огрызалась Танька, затаскивая в палатку рюкзак и доставая спальники. — Лето на дворе.       — Ребята, у кого котелок? Давайте скорее, есть ужасно хочется!       К тому времени, как на костре забулькала приятными звуками каша, все уже сидели вокруг с мисками и в нетерпении потирали руки. Машка села почему-то с Максом, и он накрыл ее полой своей куртки, согревая. Смотреть на это было неприятно, и Танька отворачивалась, стараясь не вглядываться.       Они с Машкой уже рассказали остальным все, что удалось узнать, и, пока добирались до окраины Смоленска, решили завтра двинуться к Соловьеву, по пути зайдя в Кардымово. Был шанс, что там остался кто-то из партизан или местных жителей, кто вспомнит сто двадцать девятую дивизию и врача, служившего в ее санбате.       Поедая гречневую кашу с тушенкой и вглядываясь в языки костра, Танька думала о злосчастном сорок первом и об обычных, таких же как они по возрасту, ребятах, попавших в пекло первых месяцев войны.       Толик первым доел и принес из палатки гитару. Провел пальцами по струнам, проверяя настройку, и заиграл старую, любимую:       Сестра, ты помнишь, как из боя       Меня ты вынесла в санбат.       Остались живы мы с тобою,       В тот раз, товарищ мой и брат.       На всю оставшуюся жизнь       Нам хватит подвигов и славы,       Победы над врагом кровавым.       На всю оставшуюся жизнь.       На всю оставшуюся жизнь.       Танька больше не хотела есть. Она отложила миску в сторону, оперлась подбородком о сложенные в замок пальцы, и задумалась, вслушиваясь в слова и музыку, которые в темноте летней ночи как будто смешивались с запахом и звуками костра, и проникали от того в самые потаенные, самые дальние уголки души.       Наверное, Л. тоже сидела вот так, ночью, и рядом с ней были боевые товарищи, позади — трудный и жестокий, еще один день войны, а впереди — одна лишь неизвестность, и ничего больше.       Горели Днепр, Нева и Волга,       Горели небо и земля.       Одна беда, одна тревога.       Одна судьба, одна земля.       На всю оставшуюся жизнь       Нам хватит горя и печали.       Где те, кого мы потеряли       На всю оставшуюся жизнь.       На всю оставшуюся жизнь.       О чем она думала, эта таинственная Л., в редкие минуты отдыха, когда можно было вымыть руки и присесть, вытянув уставшие до смерти ноги?       Таньке казалось, что думала она о Рите. Наверное, вспоминала Москву, и мирное время, и все мечты и планы, которыми они делились друг с другом и которые в одночасье стали вдруг никому не нужными и пустыми.       Машка о чем-то шепталась с Максом. Анжела сидела, прижавшись грудью к спине Толика и положив голову ему на плечо.       И Танька поняла, что никогда до этого не чувствовала себя такой одинокой.       Она медленно поднялась, развернулась и ушла в палатку. Разделась, забралась в спальник, и закрыла глаза. Почему-то не хотелось, чтобы Машка приходила, и одновременно с этим — хотелось ужасно. Пусть бы пришла, и обняла, и сказала, что любит. Но ведь не скажет же: в последнее время вообще редко стала говорить. Все больше молчит, и смотрит исподлобья, а о чем думает — не догадаешься.       Почему она обнимается с Максом? Зачем? Почему бы не сказать ребятам правду, как Танька давно предлагала? Ведь если они настоящие друзья, то поймут, а если нет, — зачем такие друзья вообще нужны?       — Ты спишь? — Машка отдернула полог палатки, и Танька торопливо закрыла глаза, притворяясь спящей.       Полог зашуршал, вжикнула, закрываясь, молния.       — Хватит притворяться, я вижу, что не спишь.       Машка присела рядом и Таньке пришлось открыть глаза. В темноте плохо было видно ее лицо, выделялся лишь ворот белой водолазки, торчащий из-под теплой походной кофты, да светлые длинные волосы, стекающие на плечи.       — О чем ты думала, когда смотрела на костер? — тихо спросила Машка.       — О том, что если бы их не разлучила война, то обязательно разлучило бы что-то другое. Родители, или друзья, или что-то еще. У них и правда не было ни единого шанса.       Машка вздохнула и прилегла поверх спальника, касаясь локтем Танькиного бока. Ясно было, что ее мучают какие-то тяжелые мысли, которыми она, похоже, не готова была делиться. И это расстраивало даже сильнее, чем демонстративные объятия с Максом.       — Знаешь, — сказала Танька сердито. — Мне отчего-то кажется, что ты не просто так стала отдаляться от меня. Такое ощущение, что ты уже приняла решение и только оттягиваешь неизбежное. Если так — скажи лучше сразу, не тяни резину.       Она услышала легкий смешок и почувствовала, как Машка поворачивается к ней лицом и обнимает за шею.       — Ты мой трактор, — шепнула она в губы мигом растерявшей свой боевой пыл Таньки. — Мой бронетранспортер.       Выбираться из спальника было трудно, но Танька помогала себе ногами и, справившись, наконец смогла обнять Машку и крепко прижать к себе. Они повозились немного, устраиваясь, и затихли, прильнув друг к другу.       — Я не трактор, — зашептала Танька в Машкино ухо, касаясь его губами. — Я просто с ума схожу, когда ты замыкаешься. Мне тогда начинает казаться, что ты хочешь меня бросить.       — Глупая, — шепнула Машка в ответ. — Куда ж я без тебя?       — На всю оставшуюся жизнь?       — На всю оставшуюся жизнь. ***       — Ты не спишь.       Это не было вопросом, Рита сказала это так, как будто точно знала. Притворяться бессмысленно, да Лиля и не умела никогда притворяться.       — Не сплю.       Сердце тяжело бухало в груди и отчего-то кружилась голова. Лиля перевернулась на бок, прижимаясь щекой к подушке. Тетка на ночь поменяла белье, и наволочка была жесткой и пахла крахмалом.       В голову лезли страшные мысли. А на чем спит сейчас Викин муж, Сашка? Лиля никогда его не видела, но благодаря Вике ей стало казаться, что она знает его давно и очень хорошо. На чем спят в тюрьме? Дают ли там постельное белье, или заключенные лежат на кровати прямо так, без всего? А что он ел на ужин? Их с Ритой и Викой тетка накормила варениками из ржаной муки — они трудно жевались и были желтыми, но при этом вкусными. Что дали Сашке? Из книг про революцию следовало, что заключенных кормили не очень-то хорошо, да оно и понятно — когда во всей стране голод, кто же будет устраивать хорошие ужины? Но все же, все же…       — Прекрати думать, — велела Рита шепотом. — Все равно ничего не надумаешь, а только расстроишься.       Если бы это было так просто! Рите хорошо — она всегда знает, как правильно, как неправильно, что делать и кто виноват. Если решила что-то — прочь сомнения, идет вперед словно бронепоезд. А как быть тем, кто устроен иначе?       Лиля поворочалась, собираясь повернуться к Рите лицом, но передумала — осталась так. От ерзанья ночнушка на ее бедрах сбилась в комок и теперь давила на кожу.       — Как можно стать честным человеком, если ты не знаешь, в чем правда? — спросила она. — Маргош, вот ты умная, скажи мне — как?       — Просто не врать, вот и все.       — Кому не врать? Людям? Партии? Себе?       Рита схватила Лилю за плечи и развернула к себе лицом. В темноте было видно, как подрагивают ее губы.       — Ну что ты мне душу рвешь? — с горечью спросила она. — Я не знаю ответов на все вопросы этого мира. Я знаю, что нужно верить — это единственное спасение. Найди свою правду и верь в нее всем сердцем. Это будет честно.       Да, это верно, но куда девать сомнения? Советские люди не должны сомневаться, они должны знать и быть уверенными. А если она, Лиля, все же сомневается — значит, она уже не советский человек?       Слезы потекли из ее глаз. Рита сразу это заметила: охнула, села, притянула к себе. Уложила головой на свои колени. Погладила волосы.       — Родная моя, — сказала тихо. — Не надо.       — Почему она это сделала? — спросила Лиля сквозь слезы. — Почему она решила, что имеет право говорить такую правду? Даже если она искренне в это верит, какое право она имела ломать жизнь человеку?       Она вспомнила Катино лицо на бюро. Острое, беспощадное лицо, злые губы, которые шевелились, произнося все эти ужасные жестокие слова. А ведь Катя — женщина, будущая мать. Как она могла говорить такие вещи живому человеку?       Вику теперь арестуют, это ясно. Лиля больше не питала никаких иллюзий, она хорошо поняла: в этом новом времени тот, кто идет не в ногу с партией, партии не нужен. Исключение из комсомола — это практически арест. Вот чего добилась Катя своей правдой.       — Ты ставишь жизнь одного человека выше, чем жизнь всего советского народа, — услышала она Ритино. — И ты не права. Общество имеет право защищаться, освобождать свои ряды от социально чуждых.       — Да? — Лиля оттолкнулась ладонями и села на кровати, изумленно глядя на Риту. — А как же мораль? Социалистическое общество не предполагает следования элементарным нормам морали?       — Социалистическое общество предполагает следование партийной морали. Милая, в нашей стране победила диктатура пролетариата, и ты хорошо это знаешь. А диктатура — это всегда насилие победившей стороны над проигравшей. И те, кто не с нами, — те против нас, разве это не ясно?       — Ясно, — согласилась Лиля. — Но я спрашиваю про другое. Общественное выше личного — это мне хорошо понятно, и я с этим согласна. Но общество ведь состоит из людей! А для людей основами нравственности всегда было одно и то же — быть честным, не предавать, не воровать, помогать слабым. Это уже отменено?       — Почему отменено? — растерялась Рита. — Нет, но…       — Но не по отношению к врагам партии? А кто сказал, что Вика — враг? До того, как Катя выступила со своим сообщением, никто ее врагом не мыслил. Но она все равно вышла и сказала все эти ужасные вещи. Где же в этом мораль? Где нравственность? Какое общество мы можем построить без этого? Ответь мне, Маргоша, какое?       У нее началась истерика. Она понимала, что говорит громко, что может разбудить тетку, спавшую на соседней кровати, что на место привычной сдержанности пришло желание высказать как можно больше. Слишком долго она ускользала, оберегаемая Ритой, от всех этих вопросов, и вот настал момент, когда вопросы настигли ее и заставили рыдать.       — Что, если тебя завтра вызовут в НКВД? — спросила Лиля, ошарашенная пришедшей в голову мыслью. Рита с ужасом смотрела на нее. — Вызовут и спросят: а расскажите-ка нам, товарищ Рагонян, о вашей подруге. Она вот на бюро защищала арестованную. И вообще до нас слухи дошли, что она с сомнением относится к способам борьбы советской власти. Что ты скажешь? А, Маргоша? Что?        Рита резко втянула в себя воздух и рывком приблизилась к Лиле. Ее лицо в темноте стало совсем белым.       — Я скажу, что это ложь, — сквозь зубы прошептала она. — Поняла? Скажу, что тебя оговорили, и что ты — верная дочь партии и Советского Союза.       — А если они не поверят?       — А если они не поверят… — Рита сжала губы в полоску и качнула головой. — Я буду защищать тебя до конца. Буду драться, буду бороться, пойду на все, чтобы спасти тебя.       Лиля замолчала. Ее испугал Ритин порыв, но вместе с этим какая-то струна в ее груди дрогнула и зазвенела снова.       — Маргоша, — сказала она тихо. — Но получается тогда, что человек все же важнее. Каждый отдельный человек. Правда?       Рита наклонила голову. Она была на грани того, чтобы разрыдаться и из последних сил держала себя в руках. Воздух вырывался из ее губ встревоженными толчками, руки, которыми она вцепилась в одеяло, дрожали мелкой дрожью.       — Ты — это ты, — сказала она наконец, и Лиля вздрогнула от горечи ее слов. — И ты — важнее.       Она повернулась и легла спиной к Лиле. И Лиля поняла — не стала больше ничего спрашивать, накрыла одеялом и тихонько прилегла рядом.       Вика, наверное, сейчас тоже не спит. Она почти ничего не говорила, пока сидела у Лили дома: коротко отвечала на вопросы, ковыряла вилкой один-единственный вареник, и, похоже, прилагала тонну усилий, чтобы не расплакаться.       Что с ней теперь будет? Неужели Лиля завтра придет в больницу и узнает, что Вику арестовали? И что тогда делать ей? Впрочем, с этим ясно: она не отступится. Пойдет на Лубянку, добьется приема у… у кого? У прокурора? У какого-нибудь главного особиста? Что ж, например, так. Добьется, и скажет, что это — нечестно, что нельзя арестовывать человека только за то, что арестован ее муж. Это неправильно, это противоречит всем нормам человеческой морали!       — Лилька, — услышала она тихий шепот. — Не вздумай. Не смей никуда ходить. Ты сделаешь только хуже.       Она не стала отвечать, притворилась спящей, даже изобразила легкое похрапывание. Судя по тяжелому вздоху Риты, она не поверила ни на секунду, но настаивать не стала.       Нужно завтра найти Никиту, вот что. Никиту и другого парня, Славу Шустова. Они тоже пытались защитить Вику на собрании и, возможно, согласятся помочь. Все вместе они соберут для Вики характеристику в больнице, с которой можно будет идти на Лубянку. Или придумают что-то еще.       На следующий день Лиля встала вместе с Ритой в шесть. Они наскоро позавтракали и разбежались по своим делам: Лиля в больницу, Рита — на завод. Прежде чем попрощаться, она долго стояла, держа в ладонях Лилины пальцы, и силилась что-то сказать, но так и не сказала: мотнула головой, растрепав непокорные волосы, и ушла, напряженная и сердитая.       Славу Лиля нашла на том самом балкончике, где вчера (неужели только вчера?) разговаривала с Ириной Павловной. Он стоял, опершись локтями на ограждение, и курил папироску, сжимая бумажный фильтр зубами. Лиля поздоровалась и встала рядом, так, чтобы дым не попадал в лицо.       — Вику забрали этой ночью, — сказал Слава, не глядя на Лилю. — Так что все было зря.       Несмотря на то, что Лиля подозревала, что так и будет, ее будто ведром холодной воды окатили. Почему так быстро? Почему так сразу?       — Нужно что-то делать, Слав, — сказала она, внутренне сжавшись. — Это же нечестно.       — Нечестно. Только что мы можем? Оттуда… Оттуда мало кто возвращается.       — Нельзя же просто сидеть на месте! — возмущенно выпалила Лиля. — Нужно собрать для Вики хорошую характеристику, пойти с ней на Лубянку, нужно что-то делать!       Слава выбросил папиросу, проводил ее взглядом и посмотрел на Лилю. Нахмурился, выдавил улыбку.       — Знаешь, что мне сказала вчера Катя? Сказала, что на следующем собрании будет рассмотрен мой вопрос. И твой тоже.       — К… Как?       — Так. Будут обсуждать комсомольцев Шустова и Левину за примиренчество по отношению к врагам рабочего класса.       У Лили в голове как будто что-то взорвалось. Несправедливость, обрушившаяся на нее, была такой острой, такой жуткой, что все тело кипело и негодовало, и требовало действовать.       — Идем! — скомандовала она, хватая Славу за руку и выволакивая его за собой в коридор. — Идем!       Не слушая возражений, она дотащила его до ступенек, заставила спуститься на первый этаж, и втолкнула в сестринскую. Катя была не одна: она разговаривала о чем-то с тетей Полей, которая, увидев растрепанную Лилю, немедленно принялась уходить.       — Примиренчество, да? — выкрикнула Лиля, наступая на пораженную их эффектным появлением Катю. — Значит, будете судить за примиренчество?       Катя молчала, раскрыв рот от изумления. Слава, которого Лиля по-прежнему держала за руку, пытался что-то сказать, но она не слушала.       — Ты понимаешь, что ты вчера сделала? Знаешь, что Вику арестовали ночью? Знаешь, что из-за тебя она теперь в тюрьме? Скажи, как это уживается в твоей голове вместе с комсомольской моралью, а, Кать? Отвечай мне!       — Лилька, не надо…       — Что не надо? — она гневно посмотрела на Славу. — Все так думают, но боятся говорить! А я не боюсь. Потому что есть вещи, которые выше страха за собственную шкуру. И разве не этому учит нас партия? Быть смелыми и сильными! И бороться за своего товарища!       Катя наконец опомнилась и обрела дар речи:       — Враг народа нам не товарищ!       — Да с чего ты взяла, что она враг народа? — выкрикнула Лиля, наступая на нее. — С чего ты это решила? Пол-Москвы живут с мужьями без росписи, и не становятся от этого никакими врагами. Товарищ Сталин сам сказал: сын за отца не отвечает. А жена за мужа, получается, отвечает, да? С каких таких пор?       На Катином лице разлилась нездоровая бледность. Она пятилась от Лилиного натиска, но продолжала сопротивляться:       — Органам виднее. Раз арестовали — значит, было за что.       — Да? — Лиля прищурилась, не обращая внимания на то, что Слава уже минуту дергает ее за руку. — Значит, если завтра арестуют тебя, то мы должны будем немедленно поверить в то, что ты — враг народа?       — Меня? Почему меня? — не поняла Катя.       — А Вику почему? — Лиля не выдержала и сорвалась на крик. — А Шаповалова почему? А Прокофьенко? Их — почему?       Слава с силой дернул ее за руку, оттаскивая от Кати.       — Лилька, прекрати, — попросил он. — Прокофьенко-то не арестовали.       — Его перевели в другую больницу и завели партийное дело. Значит, арестуют, к гадалке не ходи.       Катя молча смотрела на нее: вся белая, только глаза коричневым на бледном лице выделяются.       — Поняла, что ты сделала? — крикнула Лиля ей в лицо, сопротивляясь пытающемуся увести ее Славе. — Ты сломала человеку жизнь! Наверное, очень собой гордилась, когда трясла этими грязными портянками перед собранием, да? А теперь Вика в тюрьме, и это из-за тебя.       Слава все же вытолкнул ее в коридор и захлопнул дверь. Он тяжело дышал, и Лиля тоже никак не могла справиться с дыханием.       — Ну, и сила в тебе, — протянул он, отдышавшись. — Маленькая такая, а сильная.       — Это потому что ненавижу несправедливость, — громко сказала Лиля, снова хватая его за руку. — Идем, найдем Никиту. Надо придумать, что сделать, чтобы помочь Вике.