Сегодня и вечно

      Прошло всего несколько дней с момента, когда Андрей, Вика и Анька обнаружили в коробке письмо от замполита эскадрильи, в которой служила Маргарита, и за эти дни события развивались стремительно и неудержимо.       Первый же поход в архив, а затем в Совет Ветеранов дал потрясающие результаты: выяснилось, что Васюков Лев Константинович до сих пор жив, и прописан в городе Ленинграде, на самом что ни на есть центральном Невском проспекте.       Общим решением было: ехать. Билеты взяли на дневной сидячий поезд, и обошлись они в сущие копейки (студенческая скидка, по счастью, действовала и осенью). Побросали в рюкзаки вещи, приехали на Ленинградский вокзал и, воодушевленные, запрыгнули в поезд.       Вот только с Вадиком, Анькиным мужем, все прошло не так гладко, как хотелось бы. Едва услышав, что жена собирается в Ленинград искать какого-то старого замполита, он нахмурил брови и, недолго думая, устроил скандал. Открыв рот, сидящая на кухне Вика слушала о крушении каких-то светлых и теплых надежд, о предательстве, о руке друга и еще какой-то ахинее, которую никак невозможно было связать со всего лишь двухдневной поездкой в город на Неве.       А вот Анька восприняла скандал серьезно. Она извинялась, плакала, била себя ладонью в грудь и клялась, что это последний раз. Вика не понимала: зачем? Но, помня решение, принятое еще в день их свадьбы, сидела молча и не вмешивалась.       Наконец Вадик остыл, махнул рукой, и скрылся в комнате, захлопнув за собой дверь. Вика и Анька облегченно вздохнули.       Едва забравшись в поезд, Андрей демонстративно достал сигареты и вышел в тамбур.       — Он курит? — Анька тряхнула рыжими волосами, провожая взглядом его спину. — Вот уж никогда бы не подумала.       Вика засмеялась, не отрывая взгляда от пейзажа, мелькающего за окном.       — Не обращай внимание. Это он так мужика из себя изображает, считает почему-то, что курение придает мужественности.       Ей не хотелось разговаривать. Даже с Анькой — вот диво-то дивное! Хотелось смотреть в окно, слушать перестук колес и гомон пассажиров, и вслушиваться в собственное ощущение времени: где там Ленинград? Скоро уже? Нет ли?       Вика ехала в поезде всего лишь второй раз в своей жизни. Первый раз был другим: деду в Совете Ветеранов дали путевки в санаторий на берегу моря, и они ехали больше суток, в лежачем вагоне, и Вика все отказывалась спать: ждала, когда же в окне появится широкая гладь огромного и синего моря.       — Вик, — Анька тронула ее за руку, и Вика вздрогнула, поворачиваясь. — Поговори со мной, а? Не уходи в себя, не сейчас, ладно?       Разве можно отказать, когда она смотрит вот так своими широко распахнутыми зелеными глазищами? И улыбается чуть смущенно, и моргает, и губу нижнюю выпятила абсолютно по-девчачьи.       — Как считаешь, знает Васюков что-нибудь о Маргарите или нет?       Вика пожала плечами.       — Что-то он наверняка помнит, раз они служили вместе и именно ему она поручила отправить письмо, если с ней что-то случится. Ань, ты только на многое не рассчитывай, ладно? Чтобы не расстраиваться, если ничего толком узнать не удастся.       Сказала и тут же поняла по Анькиному лицу: расстроится, ох, еще как расстроится, потому что, как бы она ни отмалчивалась, дураку ясно: она надеется, что Маргарита и есть ее бабушка, и надеется хоть что-то о ней узнать.       — Ты любила свою бабушку? — спросила Вика, обнимая Аньку за плечи. — Ту, которая тебя воспитала. Любила?       — Конечно. Но ты же понимаешь, что одно дело любить, и совсем другое знать, что… Что…       Она не успела договорить: по проходу к ним стремительно приближался Андрей. Вика едва удержала смех, рассматривая его нелепый наряд: модные джинсы-варенки, джинсовую куртку, и… фетровую шляпу, будто из шестидесятых годов.       — Андрюха, ты бы хоть в поезде снял свой головной убор, — посоветовала она, когда он с достоинством уселся рядом. — Выглядишь как сельский дурачок, честное слово.       Андрей наморщил лоб и ничего не ответил, но шляпу все же снял и положил на колени, заботливо расправив поля.       — Почему она писала своей подруге больше, чем прабабушке? — вдруг спросил он. — Как может чужой человек быть ближе, чем родственник? Никак не могу понять.       Вика с Анькой переглянулись.       — Мы же не знаем, как складывались их отношения, верно?       Андрей нетерпеливо мотнул головой.       — Мама вчера рассказала, что прабабушка ее маму всю жизнь называла кукушкой. Не могла ей простить, что она на фронт от грудного ребенка уехала.       — Мой дед ничем не лучше, — сказала Анька. — Привез, получается, маму, отдал бабке, и с концами. Как можно было так поступить? Я не понимаю, правда.       Вика примиряющим жестом положила ладони на их колени.       — Не нужно так огульно обвинять тех, о чьей жизни вы понятия не имеете, — сказала она тихо. — Была война, страшная война, и мы не знаем, что там произошло на самом деле. Каким вернулся твой дед с войны, и какой сделала война твою бабушку. Мне кажется, что в те времена все вообще было как-то по-другому, и на первое место выходили не родственные чувства, а совсем другие. ***       — Нужно что-то решать.       Да, безусловно пора. Рита подобрала камешек и бросила в центр пруда. Гладь воды разбежалась вокруг кольцами и снова утихла. Так дальше невозможно, невыносимо. Продолжать лгать себе? Нет. Она делала это слишком долго, слишком большую передышку позволила себе. Коммунист не имеет права стоять на месте, нужно двигаться дальше и волей отсечь лишнее.       Она вздохнула и задрала голову, глядя в небо. Раньше была надежда, что все решится само собой, теперь и этой надежды нет. Лилька слишком слабая для того, чтобы предпринять какие-то шаги, и значит, шаг придется делать именно ей, Рите.       Кончено. Кончено с заводом, с девчонками из цеха, с собраниями актива, с митингами и демонстрациями, в которых в последнее время стало куда больше гнева, чем смысла. Кончено с утренними прогулками после Лилиного дежурства, с разговорами обо всем на свете, с ночевками друг у друга. Кончено с безусловным сдерживанием, от которого Ритины внутренности сворачиваются в клубок и потом болят надрывно. Кончено.       Она не хочет больше неопределенности, и если цель не приходит сама — значит, нужно сделать нечто, после чего у нее не будет иного выхода, кроме как появиться на горизонте. А там уже Рита сделает все для того, чтобы ухватить ее и следовать ей до конца жизни.       Ей давно хочется простоты и ясности. В юности это было — они строили социализм, они были чистыми и смелыми, не боясь рвались к новым рубежам во имя великой цели. Как вышло, что великая цель сначала стала обычной, а потом не стало никакой? Может, права Лиля, говоря, что ничто не сравнится по ценности с жизнью человека? Не общества, но человека — каждого отдельного.       Еще один камешек лег между пальцами и улетел в пруд. Рита посмотрела, как он падает в воду, как скрывается под ней — будто не было никогда. Вот так и люди: был человек, а потом исчез, и ничего от него не осталось. А вода-то снова гладкая, только рябь по ней бежит от легкого ветра.       Разве для такой жизни она родилась? Неужели она не способна на большее? Если и правда человеческая жизнь — самое важное, то нужно идти туда, где она сможет с полным правом вставать на защиту этой жизни. Может быть, в этом и будет новая, правильная цель?       Вот только как уехать? Как же уехать, какими словами объяснить все это Лиле? Ведь большую часть она даже произнести вслух не сможет, а оставшаяся будет звучать казенно и глупо. Но и остаться — не выход. Рано или поздно натянутая жила порвется, и тогда Рита не сможет больше сдержать себя, и кто знает, что может произойти?       Уехать — и потерять Лилю частично. Остаться — и потерять ее целиком.       Рита встала на ноги и с сожалением посмотрела на пруд. Решение было принято, и думать, что есть сомнения — это просто продолжать врать себе, только и всего.       Когда она пришла домой, у Агаши уже был накрыт стол.       — Садись, поешь, — велела она, как в детстве хватая Риту за воротник блузки. — Носитесь-носитесь весь день, поесть некогда.       — А папа где?       — На работе папа, где ж ему быть. Как вчера ушел — так и не приходил еще. К тебе тут юноша заходил, просил передать, что вечером опять придет.       Рита вымыла руки и села за стол. Вяло повозила ложкой в тарелке с супом.       Юра заходил. Будет, наверное, опять замуж звать — может, какие-то еще резоны придумал. Не понимает, глупый, что Рите его резоны — как горох об стену. Не поедет она с ним, ни к чему портить жизнь и себе, и другому человеку.       — Ешь давай! — напомнила Агаша, усаживаясь рядом. — Смотреть на тебя тошно, одни кожа да кости остались.       Рита послушно принялась есть суп. По Агашиным меркам она и впрямь была худовата — Агаша уважала больших девушек, пышногрудных, с широкими бедрами. Рита со своим спортивным телом в ее понятия о красоте никогда не вписывалась.       Когда суп был съеден, Агаша принесла с кухни второе и, поставив его перед Ритой, подмигнула.       — Подружка твоя звонила.       Рита вскинулась, рванулась. Лиля?       — Сиди, сиди! — замахала руками Агаша. — Сначала съешь все, потом скажу, что передала. И не раньше!       Пришлось подчиниться, Агашу было не переспорить. Рита запихивала в себя макароны, глотала почти не жуя. Котлету одолела в несколько укусов и наконец отодвинула от себя тарелку.       — Ну?       — В общем, отзвонилась она сразу как ты ушла, — таинственно начала Агаша, нагнувшись к Рите. — Велела передать, чтобы ты ее ждала у Парка Горького. Она, мол, дежурство завершит свое и придет.       Рита выскочила из-за стола, на ходу поцеловала Агашу в пухлую щеку, и метнулась в комнату. Лихорадочно переоделась, сменив синюю юбку на белую — в цветочек, а строгую блузку на серую кофточку. Глянула в трюмо, пригладила волосы. И, схватив сумку, выскочила обратно в коридор.       — Куда? — закричала ей вслед Агаша. — Куда, оглашенная? А юноше-то твоему что сказать?       — Скажи, что замуж я за него не пойду, и пусть больше не ходит! — крикнула Рита, выскакивая в подъезд. Захлопнула дверь, сбежала вниз три пролета и выскочила на улицу.       Хорошо, что отца не оказалось дома. В последнее время они совсем не разговаривали: после последней ссоры, когда он в очередной раз велел ей перестать общаться с Лилей, а она отказала, отношения окончательно разладились и стали натянутыми и какими-то… соседскими. Конечно, ее мог бы поддержать Коля, но он еще месяц назад уехал в командировку в Хабаровск, и о происходящих дома событиях ничего не знал.       А событий, тем не менее, было предостаточно.       Отца повысили в звании и назначили начальником одного из отделений главного управления государственной безопасности НКВД. Рита выслушала эту новость с накрепко закрытым ртом, боясь, что если разожмет губы, то скажет так много, что будет ее уже не остановить, и тогда все рухнет окончательно.       В голове не укладывалось: отец — один из тех, кого так ненавидит Лилька. Кого так боятся москвичи. Один из тех, кто должен вершить правосудие, но вершит ли он его на самом деле? Рита боялась спрашивать, да если бы и спросила — едва ли он ответил бы. Скорее всего, посмотрел бы строго и сказал что-нибудь о том, что каждый должен заниматься своим делом, и делать его хорошо.       Пусть так, пускай! Но ведь в череде продолжающихся арестов на заводе, в институте, даже в подъезде, невозможно больше закрывать глаза, невозможно притворяться, что все в порядке, просто невозможно!       — Товарищ, за проезд передайте.       Кто-то похлопал ее по плечу, и Рита с удивлением обнаружила себя на задней площадке «букашки», да еще и остановку свою проехала, тетеха. Выскочила, едва успев протиснуться в закрывающиеся двери, и побежала к парку, то и дело поглядывая на циферблат наручных часов.       Лилю она увидела издалека: в белой тенниске и шапочке-беретке она ярким пятном светлела на фоне зеленых деревьев и окрашенных свежей краской стен парка. Рита подбежала к ней, нисколько не запыхавшаяся (вот они, нормы ГТО как пригодились!), и обняла за шею, и поцеловала в белокожую щеку.       — Я думала, ты не придешь, — сказала Лиля, улыбаясь. — Подумала: может, Агаша не передала тебе.       — Передала, — объяснила Рита. — Я в троллейбусе замечталась и проехала остановку, пришлось бегом бежать. Прогуляемся?       Они вошли в парк, дошли до Пушкинской набережной, которую совсем недавно реконструировали, покрыв гранитом, и медленно двинулись вдоль Москва-реки, улыбаясь позднему летнему солнцу и редким прохожим.       — Тетка в колхоз уехала, — сказала Лиля, когда они почти дошли до Нескучного сада. — Картошку собирать будет, им за это по полмешка обещали каждому. Пойдешь ночевать ко мне сегодня?       Рита внимательно посмотрела на нее. Нет, кажется, показалось, и никакого двойного смысла в этих словах не было. Лилька спокойная как обычно: идет рядом, под руку держит, спотыкается на каждом камешке (как была неуклюжей, так и осталась!)       — Пойду, — сказала она, подумав. — Лилька, мне нужно сказать тебе что-то важное.       — Очень важное? — Лиля остановилась у огромной вазы с мозаикой, и посмотрела на Риту.       — Очень.       Она смотрела в ожидании, а у Риты вдруг пропал дар речи. Она почему-то не могла пошевелить ни губами, ни языком, как будто заморозилось все во рту, стало холодным и каменным.       Как сказать ей, что отец теперь — один из тех палачей, которых она так ненавидит?       Как сказать ей, что уже через несколько дней мы расстанемся навсегда?       — Маргоша, — тихо произнесла Лиля, так и не дождавшись. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне все, что угодно, верно? Абсолютно все.       Рита едва не рассмеялась нервным смехом. Ах, дорогая моя, если бы это было так… Но если сказать тебе то, что уже не первый год тяжелым камнем висит в моем сердце, ты отречешься от меня раз и навсегда, и будешь в этом абсолютно права.       — Отцу дали очередное звание, — выпалила она, разозлившись на собственную нерешительность. — Теперь он начальник отделения в НКВД.       Долгую и тяжелую минуту Лиля смотрела на нее, не отводя взгляда. Черты ее лица на глазах становились острее, как будто затачивались.       — Какого отделения? — тихо спросила она, когда минута прошла и молчать стало уже невозможно.       — Того самого, — в сердцах бросила Рита и с усилием заставила себя не отводить взгляд.       Она смотрела прямо в Лилины глаза: в любимые, голубые, похожие на лесное озеро, глаза. Смотрела открыто и прямо, словно говоря этим: вот она я, и у меня такой отец, и я ничего не могу с этим поделать. Сможешь ли ты принять это? Или я не нужна тебе… такая?       — Маргоша, — выдохнула Лиля, и Рита от удивления открыла рот. — Бедная моя, как же тебе теперь с этим справиться, а?       Она обняла ее за шею и прижалась всем телом, запуская пальцы в волосы на затылке и расчесывая их там мягкими движениями. И Рита, уткнувшись носом в ее плечо, едва сдерживала слезы, понимая, что ничего не изменилось, и даже сейчас, даже после такой новости Лилька — всегда! — думала в первую очередь о ней, о Рите. О том, каково ей с этой новостью, о том, каково ей с таким отцом.       — Я тебя люблю, — одними губами прошептала она, смаргивая все-таки собравшиеся в уголках глаз капли.       Знала, что Лиля не услышит, да ей и не нужно было, чтобы она слышала. Но то, что она испытала в эту секунду, было таким светлым и таким чистым, что она просто не могла не попытаться сказать, хотя бы самой только себе.       Я люблю тебя.       Я просто тебя люблю. ***       Ребята шли по лесной тропинке, изредка сверяясь с картой и разделившись на группы: мальчики впереди, девочки — Танька, Машка и Анжела — позади.       В воздухе пахло летом и смолянистыми каплями, и рюкзак за спиной не слишком натирал плечи, и в голове играла какая-то бравурная мелодия, что-то похожее на марш давно прошедших военных лет.       — Что, если сто двадцать девятая тоже шла этой дорогой, — фантазировала Танька, стегая отломанным прутиком высокую траву. — Представляете? Ведь мы движемся по тем местам, где летом-осенью сорок первого были страшные бои.       — Если и шли, то явно не так, как мы идем, — осаживала ее прагматичная Анжела. — Представляешь, что это такое — выходить из окружения? Когда опасность может поджидать за любым деревом, за любым холмом. Помните у Симонова в «Живых и мертвых»? Какая мысль основная у генерала в окружении?       — Лучше бы меня мама на свет не рожала, — Машка успела ответить первой. — Я тоже хорошо эти слова запомнила. Как думаете, девочки, долго еще до Кардымово?       Танька посмотрела на часы, а затем на карту. По ее прикидкам выходило, что недолго, но без привычного навигатора в телефоне, автоматически считающего оставшийся маршрут, говорить точно она не решалась.       — Там есть историко-краеведческий музей, — продолжила Машка, так и не дождавшись ответа. — В Смоленске с музеем нам не повезло, может, повезет там?       Она как в воду глядела: стоило им побросать рюкзаки у входа в музей, оставив сторожем недовольного Толика, и войти внутрь, как навстречу им вышла пожилая женщина, похожая одновременно на Бабу-ягу и Кащея бессмертного: худая, высокая, со странно взлохмаченными седыми волосами на голове.       — Музей закрыт, — безапелляционно сказала она, преграждая им путь. — Завтра, завтра приходите!       Танька почувствовала, как Машка дергает ее за руку, вынуждая отойти в сторону.       — Простите, — улыбнулась она самой красивой из своих улыбок. — Мы ищем кого-нибудь, кто мог бы нам рассказать о событиях лета сорок первого года в Кардымово. Мы знаем, что здесь стояла сто двадцать девятая стрелковая дивизия, и…       Она запнулась, и Танька удивленно посмотрела вначале на нее, а потом на бабку. Странное дело: морщинистое лицо как будто разгладилось на глазах, сделавшись на добрый десяток лет моложе.       — Заходите, — уже совсем другим тоном пригласила бабка. — Только в музей все равно не пущу, у меня в сторожке поговорим, если уж вам так приспичило.       Это «приспичило» было как будто приветом из далеких сороковых, или даже тридцатых, и Танька с Машкой поспешили за ней, отправив Анжелу и Макса за Толиком и вещами.       В сторожке они все едва поместились: бабка устроилась на шаткой табуретке, девочки уселись на старенький диван с продранной обивкой, а ребятам пришлось вытащить из рюкзаков спальники и бросить их на пол: сидячих мест в маленьком домике больше не было.       — Как вас зовут? — спросила Маша, видя, что бабка не торопится начать говорить. — Я Маша, это Таня, Анжела, Толик и Макс. Мы историки из Москвы, ищем следы одного человека, врача из сто двадцать девятой.       — Надежда Игоревна, — представилась наконец бабка. — Можете меня бабой Надей звать, года уж не те, чтоб Игоревной зваться.       Она помолчала еще немного и вдруг улыбнулась.       — Моя мама была медсестрой в медсанбате сто двадцать девятой стрелковой дивизии. Мария Евгеньевна Кошенко, так ее звали.       Танька почувствовала, как волна напряжения пробежала от нее к сидящей рядом Машке, а через нее — в Анжелку. Неужели нашли? Господи, неужели нашли?!       — Она… жива?       Баба Надя покачала головой.       — Умерла в девяносто втором еще, болела долго: чужие болячки после войны вылечивать могла, а свои как-то не сложилось вылечить. Спрашивайте, что вас интересует, мама много про войну рассказывала, что вспомню — расскажу.       Они заговорили одновременно: Танька, Машка и Макс. Переглянулись, даже улыбки не выдавив, и по молчаливому согласию уступили пальму первенства Таньке. В конце концов, это она нашла письма, она организовала поездку, ей и карты в руки.       — Левина, — сказала она, волнуясь. — Военврач Левина. Ваша мама… что-то о ней рассказывала?       Вместо ответа баба Надя вдруг поднялась с табуретки, подошла к стоящему в углу старому шкафу и, открыв скрипучую дверцу, надолго зарылась в нем, перебирая что-то и бормоча себе под нос. Ребята сидели тихо, боясь сказать даже слово, и чувствуя, что происходит что-то важное, что-то исключительно важное, что может повернуть их поиски по совсем другому пути, а, может, и остановить их вовсе.       Наконец баба Надя вернулась, держа в руках огромный старый альбом в потертой от времени кожаной обложке. Села на табуретку, открыла альбом и принялась бережно листать страницы, усыпанные старыми черно-белыми фотографиями. Ребята, не сговариваясь, обступили ее со всех сторон и стояли, нависая и сдерживая тяжелое дыхание.       — Вот, — сказала она наконец, дойдя до большого группового снимка, сделанного, похоже, где-то в лесу. — Это мама моя, а это ваша пропажа — военврач Лиля Левина.       Танька едва сумела удержать вскрик. Лиля Левина. Л. Л. Они нашли. Они все-таки ее нашли!       С фотографии на них смотрели суровые и усталые лица врачей и медсестер. Их было много: два ряда, один выше другого. Наверное, на скамейку встали, или на естественное возвышение вроде холма или взгорка. Лиля Левина оказалась совсем молодой девочкой: наверное, их лет, или даже младше. Невысокого роста, светловолосая и, кажется, светлоглазая, она стояла рядом с товарищами, пристально глядя в объектив, и, казалось, ее взгляд проникал сквозь время, сквозь пространство. Прямо сюда, в сторожку краеведческого музея села Кардымово.       — Что вы о ней знаете? — спросила Танька, волнуясь, и с трудом заставив себя оторвать взгляд от снимка. — Расскажите все!       Вежливая Машка добавила:       — Пожалуйста.       И баба Надя принялась рассказывать. ***       — Лилька, ты спишь?       Рита приподнялась на подушке и прищурила глаза, пытаясь в темноте разглядеть соседнюю кровать. Ей стыдно было будить Лилю, но выдержка почему-то решила закончиться именно сейчас — слишком уж долго она терпела.       Она увидела, как Лиля садится на кровати и поворачивается к ней лицом. Бретелька от ночнушки съехала вниз, волосы растрепаны — все-таки Рита ее разбудила.       — Что случилось? — шепотом спросила она.       Рита немедленно вылезла из кровати и села рядом с Лилей. Притянула ее к себе, обхватила обеими руками. Вдохнула, выдохнула. И рубанула:       — Я скоро уезжаю.       Лиля отпрянула, испуганная.       — Куда?       — В летное училище. Я буду летчицей, Лилька, я так решила!       Рита вглядывалась в Лилино лицо. Испугалась, дурочка. Все равно бы уехала — не в этом году, так в следующем. Моргает, слезы на глазах.       — Это из-за отца, да?       Как ответишь? И из-за отца тоже. Но больше — из-за того, что невозможно, невыносимо стало оставаться в Москве больше ни одного месяца. Ходить в институт, выполнять комсомольские поручения, вечерами заходить за Лилькой в ее больницу и идти домой, стараясь делать шаги поменьше, чтобы на подольше растянуть.       Надо кончать. Уехать — лучшее решение, тем более что физподготовку и экзамены она сдаст легко, все-таки инженер недоучившийся. Конечно, в райкоме шею намылили, но в конечном счете разрешили. Инженеры нужны стране, но летчики сейчас нужны еще больше.       — Как же так, Маргоша?       Лилька разрыдалась все-таки, не выдержала. Уткнулась в Ритину шею, ревет — слезами заливает.       — Я буду тебе писать, — шепнула Рита. — Каждый день, хочешь? И ты мне. А дадут отпуск — приеду. Лилька, пойми ты меня, пойми, глупая — не могу по-другому!       Отстранилась, смотрит.       — Маргош, это потому что там будет Юра? — спросила, глотая слезы.       Как в воду глядела! И поэтому тоже. Юра после окончания училища получил два кубаря в петлицы и распределился под Севастополь, взводом командовать. То-то он и зачастил за ней бегать с предложением своим дурацким: не за горами отъезд, хочет поскорее жениться, чтобы сразу с женой на место службы отправиться. Замуж Рита, конечно, за него не пойдет, но… Все же он — единственный, с кем она хотя бы целовалась. Серьезного не было ничего — так, сходили несколько раз на танцы, пару раз — на каток, но хоть что-то.       Она вытерла Лиле слезы, ущипнула за кончик носа.       — Я буду летать, Лилька, — сказала, улыбаясь через силу. — Представляешь? Летать высоко-высоко, защищать границы нашей Родины. А ты будешь лечить людей. И все у нас будет так, как мы мечтали.       — Но я не смогу без тебя, Маргоша. Я смелая и сильная, когда ты рядом. А когда тебя нет… Я просто не смогу.       Рита вздохнула, отодвигаясь. Сидеть рядом с Лилей было сейчас невыносимо трудно, какой-то тяжелый камень как будто давил на грудь и мешал дышать.       — Ты сможешь, — сказала она тихо. — Ты гораздо смелей, чем думаешь: вон как на Викину защиту встала, ничего не побоялась.       — Но из этого все равно ничего не вышло, — возразила Лиля, кажется, снова готовясь зарыдать. — Вика в тюрьме, Сашка в ссылке, а меня, кажется, со дня на день из института исключат за примиренчество. И как я тогда, Маргоша? Что я тогда буду делать?       Рита закрыла глаза, собираясь с духом. Нелегко было ей сейчас, очень трудно, но она знала, с самого начала знала: сказать придется. Она не сможет не сказать.       — Лилька, — начала она, и сбилась. Пришлось подышать полной грудью, пока не вернулась возможность говорить. — Тебя не исключат, обещаю. Перед отъездом я поговорю с отцом, и… Он сделает это для меня.       Она знала, что Лиле это не понравится. Но не ожидала, что та вскинется вся от возмущения, и всплеснет руками, и лицо ее станет суровым и каменным.       — Ты с ума сошла, — услышала Рита грозное. — Маргоша, умоляю тебя, пожалуйста, не делай этого! Я не хочу, чтобы ты просила за меня! Не хочу, чтобы благодаря твоему отцу меня оставили в покое! Я не хочу всего этого!       Каждое ее слово будто еще один тяжелый камень ложилось на Ритину грудь. Каждое ее слово заставляло губы сжиматься в узкую полосу, а ногти — впиваться в ладони. И настала секунда, когда Рита больше не смогла сдерживаться.       — Посмотри на меня, — задыхаясь от обуревавших ее чувств, приказала она, хватая Лилю за руки. — Посмотри на меня внимательно. И послушай.       Не так, ох, не так надо бы говорить! Не такие слова произносить, и не с той интонацией, но у Риты больше не было сил выбирать. Сил вообще больше ни на что не осталось.       — Я поговорю с отцом, и сделаю так, чтобы он защитил тебя, пока меня не будет. Я буду просить его до тех пор, пока он не даст мне слово. Я буду унижаться, я буду лгать, я буду угрожать, я сделаю все, что нужно для того, чтобы он согласился. Поняла? Все, что нужно.       Лиля смотрела на нее молча, и по щекам ее катились крупные капли слез.       — Ты слышишь меня, Лилька? — сквозь зубы зашипела Рита, еще крепче сжимая ее ладони своими. — Я не допущу, чтобы ты попала в эту мясорубку. Мне плевать, кто все это делает и зачем, мне плевать, делается ли это с ведома партии, хотя в последнее время мне все чаще кажется, что да. Но на все это мне наплевать. Я хочу знать, что ты в безопасности, и я сделаю все для того, чтобы так и было.       Она замолчала, чувствуя, как перестало хватать воздуха, как грудь и живот сжало тисками.       — Отпусти меня, — Лиля говорила так тихо, что ее едва можно было расслышать. — Ты делаешь мне больно, Маргоша.       И правда: оказывается, ее пальцы так крепко впились в Лилины ладони, что на них остались красные следы. Рита отдернула руки и отвернулась, не в силах больше ни секунды смотреть на нее.       — Презираешь меня, да? — глухо спросила она, и сама же ответила: — Я и сама презираю, не думай. Сколько раз я говорила, что общественное важнее личного, сколько раз с боем завоевывала свое право называться комсомолкой и советским человеком. И то, что я сейчас говорю, и то, что я собираюсь сделать, это…       — Я люблю тебя.       Ей показалось, что она ослышалась. Помотала головой, боясь посмотреть на Лилю, и втайне мечтая об этом. Отчаянное желание услышать эти слова наяву, похоже, было слишком сильным. Слишком яростным. Слишком…       — Я люблю тебя, Маргоша.       Она сидела, будто каменная, боясь пошевелить и пальцем. Неужели Лилька сказала это вслух? Неужели она это произнесла?       Милая хорошая девочка, скромная отличница, застенчивая и неуверенная в себе настолько, что даже странно, как еще в институт сумела поступить, и на работу устроиться. Неужели она это произнесла?       Эти три слова словно разрушили стену, годами выстраиваемую в душе, укрепленную, защищенную со всей мерой отчаяния. Эти три слова как будто взорвали все то, что так старательно и мучительно Рита объясняла себе холодными ночами. Эти три слова прозвучали, и стало понятно, что назад дороги нет, что дальше — только осенняя хмарь, и сожаление, и запах скошенной травы, поющий об одиночестве.       И, будто пытаясь защититься, спрятаться от тяжести этих слов, слов, которые никогда не должны были прозвучать, Рита сказала строго и с оттенками злости в ненавистных самой себе словах:       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Лилька. Ты просто хочешь утешить меня, вот и все.       Она ждала, что Лиля, как это бывало не раз, замкнется, обидится, отвернется от нее и уляжется снова в кровать, уткнувшись носом в стенку, и больше не скажет ничего, и ни единого слова не удастся вытащить из нее до самого утра, а, может, и позже. Но вместо этого Лиля положила ладонь на ее щеку и надавила, заставляя повернуть голову.       Рита послушно повернула — может, от неожиданности, а, может, от того, какой нежной вдруг оказалась кожа этой ладони, от того, каким запахом — запахом накрахмаленной ночной рубашки и свежевымытых волос — повеяло вдруг от сидящей рядом Лили.       — Я тебя люблю, — услышала она мягкое и тихое. — Что бы ты ни сделала, какой бы путь ты ни выбрала, какие бы решения ни приняла, я люблю тебя и буду любить. И когда ты будешь подниматься в небо, помни: я буду думать о тебе каждую минуту своей жизни, и верить в тебя, всегда, что бы ни случилось, и что бы ты ни делала.       На мгновение Рите показалось, что она падает. Закружилась голова, тело стало мягким и будто чужим, а еще через мгновение она ощутила прикосновение губ на своей щеке — сухих и холодных, будто обветренных самим небом.       — Ложись спать, Маргоша, — сказала Лиля, отстранившись. — Завтра я приду к тебе и помогу собрать вещи.       Она уехала через неделю. Растерянная, сердитая на всех и вся, так и не нашедшая нужных слов, и отчаянно ненавидящая себя за это. Зашла попрощаться, но тетка сказала, что Лиля в институте. Пришлось торопливо писать записку на обрывке тетрадного листа. Пока писала, надеялась — может, Лиля придет еще, успеет. Но нет — так и пришлось оставить записку, да ленту, которой обычно собирала в хвост свои непокорные волосы: на память.       Курсантская жизнь оказалась проще, чем Рита себе ее представляла. Подъем в 6 утра, физзарядка, туалет, построение. Потом — строем на завтрак, а с него — на занятия. Чтобы тебя допустили до полетов, нужно было пройти множество тестов и сдать не один экзамен.       Ей хотелось поскорее в небо. Из их взвода она была самая сумасшедшая — побыстрее сдать тесты, побыстрее сесть за штурвал, побыстрее закончить училище и отправиться в Испанию, где — она хорошо знала — до сих пор полыхала война.       Жили в палатке, вчетвером. Она, да еще три девочки — вечно улыбающаяся Валя, у которой из-под губы торчал немного скошенный на сторону зуб, нудная Юлька — если начинала говорить, хотелось немедленно застрелиться. И Кира — комсорг, красные флаги в глазах и томик Ленина под подушкой.       Юлька и Кира вечно ссорились. Стоило одной что-то сказать, как другая тут же возражала — и пошло-поехало. Рита с Валей старались в такие моменты держаться от них подальше — еще драться начнут, разнимай их потом. Да и зачем выслушивать пустые споры, когда вокруг столько важных и интересных дел?       Рите было уже двадцать два года — самая старшая из девчонок. Вале — семнадцать, школьница, в училище ее взяли из аэроклуба: приехала весной комиссия, выбрала самых способных — и вперед, на казарменное положение.       Сдружились. Рита была скупа в рассказах, зато Валя с удовольствием описывала красочные картины своей школьной жизни — порой смешные, порой откровенно страшные.       — Мы жили очень бедно, — рассказывала она ночью, когда соседки по палатке засыпали, и утихал гул самолетов аэродрома. — Голод я испытывала почти всегда, мечтала о том, чтобы мне подарил кто-нибудь две буханки хлеба: вот бы я тогда на всю жизнь вперед наелась! А в школе как-то сказали, что детям из бедных семей положен бесплатный обед. В жизни не забуду: собрались мы в столовой, сидим, ложками постукиваем. И принесли нам огромную кастрюлю борща: зеленого, без мяса, но ты бы видела, как мы на него накинулись! Так из кастрюли и выхлебали, не дали в тарелки даже разлить. И смех, и грех.       Рита слушала и ругалась про себя последними словами. Вот он, народ, вот то, как жили и продолжают жить обычные люди, а не девочки с папой НКВДшником, у которого и квартира огромная, и на кухне у Агаши всегда можно что-то перехватить. А они-то с Колей еще в детстве носами крутили: то не хочу, это не буду.       Валя ей нравилась: простая, забавная, очень добрая и немножко наивная. С Кирой было куда сложнее: очень скоро Рита поняла, что смотрит на нее, будто в зеркало, и поражается — неужели и сама такой же была? Неужели и сама так же слепо верила в то, что пишет газета «Правда» и о чем говорит замполит? Помилуйте, да было ли такое?       Не обошлось и без стычек. Как-то за обедом Кира вдруг решила провести агитацию: принялась рассказывать о воздушной войне на реке Халхин Гол, в которой наши летчики показали себя асами, и разбили японскую авиацию в пух и прах. И, мол, с немцами так же будет: пусть только попробуют на нас напасть, встретим во всеоружии, воевать будем на их территории, разгромим, уничтожим, победим…       Рита старательно пыталась не слушать: ела кашу, сосредоточенно работая ложкой, щипала сама себя за бедро сквозь бриджи учлета, вспоминала старую французскую считалку, которой ее учили в детстве, но в конце концов не выдержала и ответила:       — Недооценивать противника — значит фактически проиграть еще не начавшуюся войну.       За столом воцарилась тишина. Все смотрели на нее, открыв рты от изумления, на Валином лице отобразился ужас, на Кирином отчего-то — торжество.       — Что ты хочешь этим сказать? — тихо и въедливо спросила она. — Что военный потенциал Германии сильнее, чем военный потенциал Советского Союза?       — Я хочу сказать только то, что сказала, — отрезала Рита. — И хватит трепаться. Забыла, что мы дружим с германским народом? Хочешь отправиться к особисту на беседу как распускающая слухи о войне?       Кира только моргнула, но ответить ей было нечего. Рита усмехнулась и снова взялась за ложку. Но история на этом не закончилась: вечером их обеих вызвали к начальнику училища, но за его столом сидел вовсе не добрый и усатый Михаил Константинович, которого они все уже успели полюбить, а молодой парень в фуражке василькового цвета и гимнастерке с двумя шпалами в петлицах.       — Товарищ лейтенант, учлет Рагонян.       — Учлет Смолякова.       Обе стояли по стойке «смирно», а старший лейтенант смотрел на них добрыми глазами, и отчего-то вовсе не торопился начинать разговор.       «Ну давай же, — думала Рита со злостью. — Давай, расскажи мне, что мой проступок мог свести на нет все, чего я добилась. Скажи, что выгонишь меня из училища. Давай, чего ты ждешь?»       Но лейтенант вдруг заговорил о другом.       — Скажите-ка мне, Рагонян и Смолякова, что есть самое главное в бойце Красной армии?       Рита с Кирой переглянулись недоумевающе.       — Любовь к Родине? — неуверенно ответила вторая.       — Верность Родине, — уточнила первая.       Лейтенант покачал головой.       — Нет, девушки, любовь и верность Родине — это главное качество любого советского человека. А для бойца Красной армии главное — это умение в любой момент подставить плечо своему товарищу.       Рита вдруг поняла, что краснеет. Щеки залило жаром, и уши, кажется, начали гореть под пилоткой.       — Товарищ лейтенант… — начала было она, но он прервал ее нетерпеливым жестом.       — Не суть важно, кто из вас что думает о политической ситуации в Советском Союзе и мире. Не суть важно, какие у вас характеры и из каких семей вы вышли. Важно иное. Скажите мне, товарищ Рагонян, если завтра на боевом вылете у товарища Смоляковой откажет двигатель самолета, и ей придется выпрыгивать с парашютом в зону, занятую противником, каковы будут ваши действия?       Рита нахмурилась, судорожно вспоминая лекции и строки из устава, но лейтенант и здесь остановил ее:       — Не нужно долдонить по учебнику, товарищ Рагонян. Скажите то, что на самом деле думаете.       — Буду прикрывать Смолякову с воздуха, пока это возможно, и если понадобится, посажу самолет, и заберу ее в кабину.       Впервые за весь разговор лейтенант улыбнулся.       — Ответ неверный, товарищ Рагонян. Верным ответом было бы, что в этой ситуации вы будете действовать исходя из приказа старшего по званию, а я сильно сомневаюсь, что старший по званию отдаст приказ спасать Смолякову ценой вашей жизни и ценой потерянной материальной части, то есть самолета.       Рита и Кира снова переглянулись. К чему он клонит, этот странный парень с таким высоким званием, явно не подходящим ему по возрасту? Зачем вообще весь этот разговор?       — Но есть нюанс, — продолжил лейтенант, подняв вверх палец, будто призывая их слушать внимательно. — Подумайте, как тяжело вам будет последовать приказу старшего по званию и не сажать самолет ради спасения Смоляковой. И подумайте, о чем будут ваши мысли в момент, когда вокруг будет идти бой, а Смолякова на парашюте будет на ваших глазах медленно опускаться вниз.       О чем будут мысли? О бое, конечно! И… И, возможно, еще немного о том, какими они были идиотками, ругаясь на ничего не значащие темы. Ругались вместо того, чтобы поддерживать друг друга.       Рита сжала губы и посмотрела на Киру. Та, похоже, тоже поняла, о чем толковал лейтенант: стоит, голову опустила, дышит тяжело.       — Мы все поняли, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — отрапортовала Рита, видя, что Кира говорить ничего не собирается. — Разрешите идти?       Он улыбнулся и вдруг — она не поверила своим глазам! — подмигнул им весело, по-мальчишески.       — Идите, — сказал, улыбаясь. — И помните, девушки: каждая из вас пришла сюда, чтобы стать боевым летчиком. Но еще раньше этого каждая из вас должна стать настоящим советским человеком. Подумайте об этом, когда в следующий раз затеете дурацкий спор на дурацкую тему.       Они вышли из кабинета молчаливые и понурые. Также молча дошли до летного поля, до своей палатки. Перед входом Рита остановилась и посмотрела на Киру. А та вдруг сказала, не поднимая глаз:       — Знаешь, я только сейчас поняла, что мы готовимся стать не просто летчиками. Мы действительно готовимся к войне, и…       Она запнулась и все же подняла голову, глядя на Риту.       — Когда мы поднимемся в небо, я хочу, чтобы ты могла полагаться на меня, как на саму себя. И я сделаю все, чтобы так и было.       Рита кивнула, так и не сумев проглотить комок в горле и сказать хотя бы слово. Но Кира поняла: приняла протянутую Ритой руку и пожала ее, как будто скрепив навсегда данное ими сегодня друг другу слово. ***       Лев Константинович Васюков принял их радушно и весело. Едва услышав о цели визита, он разволновался, пригласил их войти, захлопотал на кухне и через несколько минут внес в зал поднос с парадным чайником «под хохлому», четырьмя чашками и блюдом с пышными пирожками, при одном виде которых у Вики подвело живот.       Сразу с поезда они поехали сюда. Андрей, правда, предлагал зайти в чебуречную рядом с вокзалом, но девушки дружно отказались:       — Ты что? — возмущенно сказала Анька. — У нас же всего полтора дня: половинка сегодняшнего и завтрашний. А вдруг его дома нет? Или еще куда ехать придется?       Так что пирожки оказались весьма кстати. Каждый взял по одному и придвинул к себе чашку с вкусно пахнущим чаем.       — Рита-Маргарита, — задумчиво сказал Лев Константинович, с шумом размешивая сахар. — Хорошая девочка была, красивая и смелая, на грани безрассудства. Сколько раз ей наряды доставались, да сколько раз на «губе» сидела — не сосчитать, но ее звено в нашей эскадрилье самое результативное было, самое отчаянное.       Вика вся замерла, слушая его глубокий, чуть дребезжащий голос. Даже про чай забыла.       — Их было трое девчонок: все из летного к нам в полк попали, Рита, Кира и Валя. Риту почти сразу командиром звена назначили, из девчонок она по возрасту самая старшая была, и самая опытная — этого не отнять. Летали на истребителях, И-15, в день порой приходилось делать по пять-шесть боевых вылетов, не поверите: девчат после такого из самолетов вытаскивать приходилось, сами уже даже идти не могли…       Он задумался ненадолго, и вдруг усмехнулся.       — Авиаполк наш стоял под Гродно, и война для нас началась еще до сообщения по радио. Как сейчас помню: в полчетвертого утра боевая тревога, все гудит, кричит, а ночь светлая, ни звездочки. Девчонки из казармы выскакивают, им командир эскадрильи кричит: «Отставить! Только мужики к машинам». А к полудню мужиков осталось: раз два, и обчелся, и девчат наших за штурвал пустили.       Вика сглотнула, пытаясь представить себе эту теплую летнюю ночь под Гродно, ночь, когда началась самая страшная война, ночь, когда никто не знал, когда она закончится.       — До конца июня наш полк воевал в Белоруссии, — продолжил рассказывать Лев Константинович. — Потом отправили в Москву на доукомплектование, да только доукомплектовывать нечего было: практически вся техника там, под Гродно, и осталась.       — А дальше? — не выдержал Андрей. — Что было потом?       — Потом была Ельня, после нее — оборона Москвы. Это, наверное, было самым страшным за всю войну: в голове не укладывалось, что немцы подошли так близко. Зимой нас перебросили на Ленинградский фронт, и до сорок второго года мы сопровождали транспортные самолеты в Ленинград и обратно. Там, над Ладогой, Рита и была в первый раз ранена, а Кира погибла.       Анька вскрикнула, и Вика взяла ее за руку, не задумываясь даже о том, как это будет выглядеть и что будет значить.       — Как это вышло? — спросила она.       — Эскадрилья получила задачу прикрыть группу штурмовиков. На боевой вылет отправилась девятка ЯКов, среди них и тройка девчат. Их у нас в полку на тот момент так и звали — девчачья тройка. Завязался бой с «мессерами», их оказалось слишком много, и наши самолеты рассыпали строй, а это в небе — верная гибель. Кирин самолет загорелся, стал терять высоту. Рита велела ей покинуть машину, но она надеялась, что дотянет. Не дотянула.       Он поморщился, будто пытаясь этим жестом уберечься от тяжелых воспоминаний.       — Из девяти машин на аэродром вернулось три. Риту вытащили из кабины уже без сознания, с тремя пулевыми ранениями. Вальку только, самую младшую из них, сам черт в этом бою сберег — ни царапины не получила. Как сейчас помню: вылезла из самолета, бежит к Ритиному, орет, глаза безумные.       — Но она ведь тогда выжила, да? — перебила Анька, не в силах больше терпеть. — То письмо, которое вы написали по ее просьбе… Там речь шла про сорок третий год, а вы говорите про сорок второй, верно?       — Да, — согласился Лев Константинович. Было видно, что он совсем не хочет продолжать, и события более чем сорокалетней давности все еще памятны ему, и все еще причиняют боль. — Она погибла в сорок третьем, под Сталинградом.        Вика еще крепче сжала Анькину руку и посмотрела на Андрея. Тот сидел бледный, руки сжаты в кулаки, и надкусанный пирожок так и оставался лежать перед ним на салфетке.       — С ноября сорок второго по январь сорок третьего мы воевали под Сталинградом. Рита была на тот момент уже командиром эскадрильи: она очень долго не хотела вступать в партию, а когда наконец вступила — сразу назначили, и звание очередное дали.       — Не хотела вступать в партию? — удивилась Вика. — Но ведь в то время все как один писали заявления, разве нет?       Лев Константинович покачал головой и отхлебнул остывшего чая.       — Я же говорю: она бедовая была. Уж сколько я с ней разговоров провел, сколько аргументов приводил — не передать. А она одно долдонила: пока, мол, сама не пойму, что достойна, не могу против совести идти. А почему против совести, и почему недостойна — не объясняла.       Вика почувствовала, как Анька вытянула свою ладонь из ее, но возражать не стала. Что, если эта Маргарита и правда была ее настоящей бабушкой? По характеру уж очень похоже получается, да и внешне сходство очевидно.       — Как она погибла? — спросил Андрей.       Лев Константинович вздохнул.       — Как потом ребята рассказали, ее ведомый во время вылета зацепил крылом, и самолет потерял высоту и скорость. Так вместе и рухнули. Самолеты оба сгорели, и они вместе с ними.       Вика судорожно сглотнула и снова покосилась на Аньку. Та побледнела: наверное, от того, как буднично и обыденно прозвучали эти простые слова. «Оба сгорели, и они вместе с ними». И в эти несколько слов уместился конец человеческой жизни.       — Я, как мы с ней и договаривались, написал письмо ее подруге, — продолжил Лев Константинович. — Отправил с письмом фотографию, хотел еще письма отправить, да поначалу забыл, а потом уже недосуг было — попал в госпиталь, отняли ногу, и пока в себя приходил, пока жизнь восстанавливал, времени слишком много прошло, решил уж не бередить раны.       — Письма? — Вика и Анька заговорили одновременно. — Какие письма?       — Как какие? — удивился Лев Константинович, кажется, слегка обиженный, что никто не обратил внимания на фразу про «отняли ногу». — Подруги этой, Левиной: часть писем Рита всегда с собой таскала в планшетке, а остальные в тумбочке в казарме хранила. Их очень много было, ребята, очень. Как почтальон в полк приходил, так Рита всегда первая к нему бежала: чтобы свою стопку треугольников отдать и стопку в ответ забрать. Мы даже смеялись, что иные так женам своим не пишут, как она подруге писала.       Теперь уже настал черед Андрея волноваться.       — Лев Константинович, письма сохранились? — быстро спросил он. — Эта подруга, Левина… Это моя бабушка, понимаете?       Он даже привстал, и руками о стол оперся, и заморгал часто-часто. А Вика уже все поняла.       — Простите, ребята, — покачал головой Лев Константинович. — Я когда в себя пришел, да жизнь стал устраивать, все письма Ритиной подруге отослал, Валюшке, значит. Решил: пусть она ими распорядится, как сочтет нужным.       — Но как же так? — не выдержала Анька. — Почему вы отправили их подруге, а не Ритиной семье? Ведь это же такая память!       Лев Константинович помрачнел, поджал губы, и Вика поняла, что их визит на этом и закончится. Так и вышло.       — Ну, вот что, ребятки, — сказал он, поднимаясь. — Что знал, я вам рассказал, а судить меня… Поживите с мое, тогда и поговорим. Если на тот момент я еще жив буду, конечно.       Уже в дверях, прощаясь, Вика вспомнила, что они не задали самый главный вопрос. Пока Андрей и Анька зашнуровывали ботинки, она повернулась к стоящему рядом Льву Константиновичу и спросила:       — Скажите, а у Риты был браслет? Такой, знаете, красивый, вручную сделанный, с медальоном. Помните вы такой?       Он так откровенно заулыбался, что у Вики и прислушивающихся к разговору Аньки и Андрея снова появилась надежда.       — Был такой, как же. Она его редко надевала: все же не по уставу украшения на себя цеплять. Да вы бы съездили к Валюшке, молодежь, да у нее расспросили. Она вам больше расскажет, и письма покажет, если сохранила.       Вика от удивления открыла рот. Андрей сопел где-то сзади.       — Она что, жива? — пораженно спросила Анька. — Лев Константинович, что ж вы сразу не сказали?!       Он засмеялся, а ребята принялись спрашивать наперебой:       — Как же она? Она что, выжила?       — У вас есть ее адрес? Где она живет?       — А вы уверены, что письма все еще у нее?       Они толпились в тесной прихожей, толкая друг друга локтями, а Лев Константинович хитро улыбался и отвечать не спешил. Потом ушел куда-то вглубь квартиры, а вернулся с листком из перекидного календаря, на котором был записан адрес.       — Здесь она, Валюшка, на Петроградской стороне живет. Легко найдете, там дом приметный: высотка в голубой цвет выкрашенная, не ошибетесь. Насчет писем я не знаю ничего, не интересовался, а то, что жива–не жива… — он снова усмехнулся. — Недели три назад жива была, чаем меня поила, да плюшками кормила.       Вика первой выхватила листок из его руки, едва удерживаясь, чтобы не расцеловать в обе щеки этого странного старика.       — Спасибо, Лев Константинович!       — Спасибо вам большое!       — Спасибо!       Попрощались и выскочили в подъезд, а из него — на гудящий автомобилями Невский проспект. Анька подпрыгивала от нетерпения, Андрей вопреки обыкновению улыбался и все посматривал на листок, зажатый в Викиной руке.       — Сядем на троллейбус? — предложил он, едва они оказались на улице. — До Петроградской стороны рукой подать!       Но Вике пришлось остудить его пыл. Она объяснила, что время уже позднее, и неудобно являться к незнакомому человеку в такой час. Кроме того, им еще предстояло добраться до места, где жила Викина дальняя родственница: дед договорился, что они смогут у нее переночевать.       Поездка на метро до родственницы заняла полчаса, после этого пришлось еще долго ехать на автобусе, и идти вдоль лесополосы от остановки. До места они добрались, когда уже стемнело, и лишь в этот момент Андрей и Анька перестали обижаться на Вику, не давшую им отправиться на Петроградскую сторону немедленно.       Родственница Викина оказалась женщиной гостеприимной и доброй. Она накормила их ужином, налила чаю, щедро насыпала сушек в тарелку, а после — уложила спать. Места в ее двухкомнатной квартире было не слишком много, поэтому девочек она устроила на раскладывающейся софе, а Андрею постелила на полу.       Свет в комнате был выключен, окна зашторены, и пьянящая темнота укутала сонную Вику будто теплым одеялом. Рядом лежала посапывающая Анька, и жизнь казалась доброй и светлой, а будущее — чудесным и радостным.