Тревожный вызов

      Груз, упавший на хрупкие плечи, слишком велик, и его тяжело тащить в одиночку. Реджина беспощадно пыталась подавить в себе эту простую истину. Однако осознание назойливо вторгалось в мысли каждый раз, когда Эмма возвращалась. Прикосновения ее рук, тепло ее кожи, негромкий смех и искренние улыбки. Она не демонстрировала несуществующее счастье, толком так и не успев привыкнуть к тому, что значит это понятие. Однако ее забота и доброта располагали к себе, и это было намного важнее. И что самое главное, это все было настоящим. Не та фальшивая счастливая жизнь с горечью натянутых улыбок и бесконечного вранья всем вокруг и, в первую очередь, себе самой. Завтра будет лучше, однажды все наладится. Только этот день все никак не наступал, и Реджина перестала тешить себя напрасными надеждами.       Эмма была рада поделиться тем, чего женщина была лишена в течение длительного времени. Дружеское участие и простое понимание, так необходимое тому, кто потерял веру и себя. Между ними не появилось холодности или недопонимания. Прошло несколько дней, но Реджина все еще помнила, как ждала тот вечер, уверенная, что Эмма не придет, найдя тысячу причин, чтобы избежать встречи. Но она и здесь оказалась другой.       Дни тянулись так же медленно, женщина всеми силами старалась избегать тишины, что ощущалась на коже, подобно сквозняку. Она никогда не приходила одна, принося с собой непрошеные эмоции, и брюнетка всеми силами стремилась не дать отчаянию парализовать мысли. В кого она превратилась за эти недели? Она уже не помнила, когда в последний раз искренне чему- то радовалась. Единственные воспоминания за прошедшее время — пугающее безразличие и нежелание жить. Только она ничего не хотела помнить. Так было несколько проще, убедить свой разум поверить в идеально отстроенную ложь. — Борись, ты ведь сильная! — все повторяя и повторяя, в надежде уверовать в это. Эмма так яростно стремилась внушить мысли о борьбе, что Реджина постепенно поверила в то, что так и должно быть. Больно? Очень. Жгучая боль пронизывает все существо. Ощущение, словно голыми руками выпотрошили душу, а потом выкинули за ненадобностью. Жутко, неприятно, мерзко, и скрыться от этого невозможно. Женщина всегда справлялась в одиночку, даже если вокруг рушилось все, что она возводила ценой упорного труда. Так почему сейчас должно быть по-другому? Разве можно позволить поделиться этим грузом отчаяния хоть с кем-то, чтобы стало легче? Оказалось, что можно. Когда этот кто-то по собственной воле готов принять тяжелую ношу, потому что не понаслышке знает, как с этим справиться. — Почему ты продолжаешь обо мне заботиться? — Потому что я…, — Эмма остановилась, понимая, что едва не прозвучало признание, к которому они обе были не готовы, — потому что ты заслуживаешь, чтобы о тебе позаботились. И мне приятно это делать. Вот и все. Всего лишь несколько слов. **       Реджина усмехнулась, почувствовав слезы, скатывающиеся по щекам. Так бывало в те редкие моменты, когда эмоции выходили из- под контроля. Вырывались из темного угла, чтобы ударить по больному. Она никогда ни о чем не жалела и внешне ничем не выдавала расстройства, отчего людям казалось, что женщина не способна на простые человеческие эмоции. Не ведает страха, не чувствует боли, не знает сожаления. На самом деле все, чего она так отчаянно страшилась и то, что вскармливало в себе боль, называлось обыкновенным одиночеством. Как бы она не бежала от него, ей не удалось скрыться. Страх плотно окаймленный болью, что оставит после себя пустоту. Она чувствовала это, потому что тоже человек.       Когда Эммы не было, она часами напролет слушала музыку и поглощала журналы с последними новинками из мира моды, кино и шоу- бизнеса. Ей была без надобности вся эта информация, но чтобы скоротать время приходилось довольствоваться тем, что есть. Когда женщина привычно приходила после работы, они говорили. Так много, что время пролетало слишком быстро. От Эммы не укрывались воспаленные глаза и чрезмерное воодушевление, с которым брюнетка безнадежно переигрывала, всякий раз пытаясь сделать вид, что ее день был хорошим. — А знаешь, плакать — это нормально. Это не глупое проявление слабости или прочая ерунда, о которой нам постоянно твердят в течение жизни. Или тот же крик- до тех пор, пока не перестанет хватать воздуха, до нового вздоха. Сейчас тебе кажется, что боль будет вечной, что ты ничего не стоишь, и из этого замкнутого круга нет выхода, но тебе ли не знать, что не бывает ничего вечного. Ты можешь позволить ненавидеть себя, бить кулаками о стену, кричать и плакать навзрыд, но я хочу, чтобы ты помнила одно — это нормально. Никогда не бойся своих эмоций, дай им волю. Это делает тебя человеком. Сходи с ума, исследуй все эти грани, только, пожалуйста, не опускай руки.       И Реджина, цепляясь за это, вновь понимала, что Эмма права. Может быть, всего лишь несколько правильно подобранных слов способны показать другой выход, кроме слабенькой попытки все бросить и сдаться. **       Комната давила. Все время казалось, что в палате нечем дышать и от одного вида белых стен становилось невыносимо тошно. Изнемогающая и потерянная женщина списывала свое состояние на побочное действие от новых лекарств. — Я принесла тебе горячий кофе. Становится прохладно, того и гляди, даже здесь повалит снег, — рассмеялась Эмма. Следом за ней сквозь приоткрытую дверь на пару минут ворвался сквозняк. — Кажется, мне до сих пор не разрешили его пить. К тому же, думаю, ты еще не забыла, какой катастрофой это обернулось в прошлый раз, — уныло заметила брюнетка. Вид у нее был утомленный, словно последние дни выпили из нее все соки. Карие глаза на бледной коже казались еще темнее. Душевная усталость как никогда отражалась на лице. — Это пройденный этап. Я проконсультировалась с врачом, и он дал добро, правда, пока в ограниченном количестве. Да и с прошлого раза ты заметно набралась сил Реджина 33 несчастья Миллс, — беззлобно рассмеялась женщина. — Спасибо, — благодарно произнесла брюнетка, принимая стакан с напитком из протянутой руки. Она улыбалась, не часто, но это уже было что-то. Рядом с Эммой появилось непривычное чувство защищенности, которое покинуло Реджину еще с отъездом из родительского дома. На нелегком жизненном пути ей не встретилось человека, который смог бы подарить ей такую маленькую необходимость. И потерять это вновь обретенное она была не готова. Эмма остановилась у постели и Реджина кивнула, приглашая присесть. — Каким был твой день? — Ничего нового, кофе и много звонков. Из года в год ничего не меняется. — Я звонила родителям. — Как все прошло? — Если ты желаешь знать, сказала ли я им правду, то нет! Не думаю, что вообще когда-нибудь решусь признаться в том, что их дочь редкостная дура. — Не говори ерунды, все ошибаются. И это не повод для угрызения совести. — Но и порадоваться здесь нечему. — Всему свое время. Ты постепенно восстановишься. Это невероятно тяжело, но ты должна продолжать. Нельзя останавливаться на достигнутом, — прохладные пальцы Эммы заботливо поправили одеяло, и женщина подумала о том, что не помешало бы принести еще одно. — Доктор обещал вскоре зайти, так что я ненадолго. — Ты куда-то торопишься? — Вовсе нет, просто он хотел осмотреть тебя. Думаю, мое присутствие будет лишним. — А если я попрошу, ты останешься? — несмело спросила Реджина, прекрасно зная ответ. — Если ты этого хочешь, то да, я останусь. И Эмма осталась, потому что единственное, чего она желала, это быть рядом. Эта маленькая несмелая просьба выглядела огромным шагом в отношениях, построить которые удалось с трудом.       Реджина провела ладонью по темным волосам, отводя их и открывая доступ к спине. Эмме хотелось повторить этот жест. — Я могу помочь, если позволите, — не задумываясь, выпалила женщина, даже не зная, нужна ли тут вообще помощь. Доктор кивнул. Брюнетка ощутила давление руки, опущенной на ее плечо. Второй Эмма сжала ее ладонь, стремясь подарить утешение в теплых прикосновениях. Реджина чувствовала, как эта молчаливая поддержка наполняет ее саму уверенностью, которой, казалось, она лишилась напрочь, потеряв все. Доктор осматривал раны, заживающие после снятых швов, и удовлетворительно кивал головой, попутно записывая результаты осмотра в карту. — В целом все прекрасно. А переутомление вызвано небольшой простудой. Постельный режим, меньше волнений, никаких прогулок и открытых окон. — Я прослежу за этим, — уверенно кивнула Эмма. — Можно подумать, я тут дни напролет гуляю и веселюсь на всю катушку, — буркнула Реджина вслед уходящему мужчине, а Эмма неожиданно рассмеялась. — И чему ты радуешься? — Вспомнила, как несколько дней назад ты спрашивала, почему я забочусь о тебе. Тебя же нельзя и на день оставить. — Реджина 33 несчастья Миллс. Кажется, так ты меня окрестила, — брюнетка улыбнулась, качая головой. — Кстати, по поводу тепла. Мне нужно отойти, я скоро. Обещай, что не будешь распахивать окно и развлекаться в мое отсутствие, — Реджина вопросительно изогнула бровь, но поняла, что Эмма просто шутит. Совсем скоро она вернулась вместе с теплым одеялом, водрузив его поверх уже лежащего. Реджина поблагодарила женщину, лишний раз поражаясь ее умению заботливо предусмотреть любые мелочи. Даже несмотря на то, что брюнетка всячески отвергала и противилась этому с самого начала их общения Эмма оставалась терпеливой. Она умела заботиться, особенно о тех людях, кто был ей небезразличен.       Реджина поймала руку Эммы, когда та уже готова была уйти. Размышляя над тем, как вместо отвращения к чужим физическим прикосновениям на смену пришло желание продлить эти касания как можно дольше. Тяжело делать шаг навстречу, даже если его ждут. Еще тяжелее вновь учиться доверять и впускать человека в свою жизнь, в которой царит полная неразбериха. Человека, который поможет несмотря ни на что двигаться и жить дальше, какой бы тяжелой не представлялась жизнь. Ее взгляд, задержавшись на лице Эммы, наполнился теплотой. Реджина переплела пальцы, еще крепче сжимая теплую ладонь женщины и позволяя новым чувствам заполнять образовавшуюся внутри нее пустоту.