и замирают часы

Едкий, удушливый запах дешевого курева практически не покидал Волка последние лет пять уж точно — он был визитной карточкой, персональным приветствием для всех гиперчувствительных личностей (в частности, для незрячих) и вовсе не тяжким, но так или иначе грузом. Сфинкс давно привык к этому, поэтому абсолютное, как вакуум, отсутствие чего-то близкого и родного в воздухе било под дых неожиданно сильно и точно. Совсем недавно от Волка веяло свежей выпечкой, теплой карамелью и пряностями. Светлая кожа, покрытая едва заметными розоватыми пятнышками, пряталась в рукавах мягкой затертой рубашки, однако россыпь багряных брызг на чуть впалых щеках оставалась на виду. Любви Волка к коричным булочкам мешала проклятая аллергия, но, как и в детстве, время от времени парень нарушал любые запреты. Хищник, попавшийся в ловушку собственных желаний, так же беспомощен, как и овечка, шеи которой касаются острые зубы. Но если у травоядного имеются мазохистские наклонности, то слово «беспомощность» может замениться на «удовольствие», верно? Совсем недавно Волк был здесь. Он варил безупречный кофе и гадал на кофейной гуще, читал Вальтера Скотта и рисовал каракули на полях школьных тетрадок, пел революционные песни под гитару и пах табаком, без особого старания скрывал свою аллергию и всем сердцем любил Сфинкса. Совсем недавно Волк был здесь, живой и невредимый, но сейчас его плоть, вероятно, грызут черви. Забыть было невозможно, поэтому Сфинкс пытался забыться, но всякий раз, возвращаясь в истерзанное сознание, он ощущал бесконечную пустоту. И у этой пустоты глаза чернели отчаянием.