и замирают часы

Слепой не смотрит: не прислушивается, не прощупывает почву непонятно каким по счёту чувством, не разбрасывает по кругу — метко, как стрелок, — камни ничего не значащих слов и не ждёт, что в его сторону прилетит нечто подобное в ответ или по собственной инициативе. Слепой не смотрит: не впивается невидимым взглядом, ориентируясь на чужое тепло горящих щёк и шеи, не выжидает и не давит психологически, хотя очень даже мог бы. Грузные веки устало опускаются на усыпанные пеплом озёра зрачков, и Бледный, сознательно отрекающийся от реального мира, сам же в них и тонет, отмахиваясь от протянутой не-руки и брошенного спасательного круга. Изолированный и обнажённый, вожак сливается с интерьером чернеющего в ночи коридора и ничего не ждёт. Сфинкс — напротив, и Сфинкс — до последней детальки такой же. Разве что его касания вполне себе ощутимы и материальны, пусть временами и обжигают холодом пластмассовых пальцев. Сфинкс лишний раз не трогает. Не приближается, не зачёсывает чужие волосы назад, чтобы не лезли в лицо, — грабли могут застрять, — не поправляет растянутый свитер, весь перекосившийся и неприлично оголяющий плоть, на острых плечах лучшего друга. Не позволяет себе анализировать и врываться в чужое пространство любым из доступных методов. Призраки вырываются из могил и выстраиваются вдоль берега с наступлением глубокой ночи, а в самом центре озера обречённости, припыленного весенними сигаретами, двое постепенно тонут, и чистосердечные захлёбываются в солёной воде. У Слепого больше нет причин, чтобы видеть. И Сфинксу почему-то не хочется иметь возможность касаться, оставляя после себя нежность и теплоту.