и замирают часы

Когда многотонная грусть наваливается на плечи, когда тоска обвивает холодными пальцами тонкую шею, когда глаза становятся влажными и начинают щипать, он всегда протягивает дрожащие руки к своим драгоценным конвертам и ищет нужный — тот, в котором должны быть подходящие ответы и подсказки. «Успокойся. Ты действительно думаешь, что станет легче, если начнешь реветь?» «Обидно, конечно, что нога не досталась тебе. Хотя могла… Но, знаешь ли, можно порадоваться и за брата. В конце концов, он твоя кровь. Все было бы куда печальнее, если бы она, нога, была у чужого, не так ли?» «Старайся не заболеть: носи теплые вещи, не забывай надевать шапку и варежки, не перемерзай. Ты ужасно переносишь простуду. Помнишь, как тебе было плохо в последний раз?» Макс частенько писал письма, как и Вонючка, но разница заключалось в том, что Вонючкины рукописи рассылались всем подряд, а Сиамец желал оставлять своё — лишь себе. С течением времени, как это ни странно, жизненные невзгоды стали переноситься куда легче. Тем более Макс готовил их, спасательные конверты, и про запас, на всякий случай, а то мало ли, что могло приключиться в будущем. Когда у него было хорошее настроение, Макс кропотал не над советами на все случаи жизни, а над чем-то более добрым и веселым. Стиль текста в таких посланиях крайне отличался особенной теплотой: казалось, что всё это было адресовано лучшему другу, с которым мальчик просто давно не виделся и по которому успел соскучиться. «Сегодня на улице солнечно и тепло. Ветер дует сухой, но нехолодный. Наверное, начинается лето. Я так счастлив». «Нашли сегодня с братом заныканную кем-то из старших пачку сигарет. Чувствовали себя по-взрослому, как-то особенно круто». Так продолжалось довольно долго: Макс выводил на бумаге буквы простым карандашом, совал ее по разным конвертам, а после, когда становилось совсем худо, доставал и перечитывал. Вновь и вновь. Раз за разом. Становилось и правда легче. Даже повзрослев, он не перестал обращаться к своим старым записям. Потому что, как оказалось, в простоте — вся истина. В детских мыслях — непорочность и правильность… «Если хочешь реветь — реви. Давай же, пусть все знают, что ты тюфяк, и используют тебя, как подушечку для иголок. Слабак. Ничтожество. Хлюпик. Поднимайся же с пола, сукин ты сын». /// Когда многотонная грусть наваливается на плечи, когда тоска обвивает холодными пальцами тонкую шею, когда глаза становятся влажными и начинают щипать, он всегда протягивает дрожащие руки к своим драгоценным конвертам и ищет нужный — тот, в котором должны быть подходящие ответы и подсказки. «Не смей этого делать, слышишь?! Ты слишком молод и слишком хорош для смерти. Если хочешь умереть – представь брата, стоящего перед твоей могилой. Нет, даже не так. Представь брата, нашедшего твое тело! Это чересчур, знаешь ли! Повторяю: НЕ СМЕЙ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!» Он все ищет и ищет нужный конверт — на пути ему попадается море всякого хлама, — но так и не находит того, что так тщательно разыскивал. Костлявая дышит в затылок. Глаза слипаются… А Рекс всё продолжает судорожно трясти брата за тонкие, хрупкие плечи и горько плакать. Звать чертовых Пауков, почему-то именно в этот момент реагирующих слишком медленно — фатально, катастрофически. Хей, Макс, ты ведь чувствовал Её близость и пару дней назад. Так почему же ничего не написал и не запрятал? В его рукописях были затронуты все темы. Кроме одной. «Если ты умираешь…»