Гордость якудзы

Сигурэ Мацунага стоял перед большим зеркалом. Он чувствовал себя самозванцем, уличным бандитом в помятом смокинге, примиряющим личину уважаемого человека. Однако смокинг сидел на его фигуре слишком хорошо, что явно указывало на дороговизну и индивидуальный пошив, а вечеринка, на которую он собирался, была столь важна, что даже несколько человек из руководства полиции почтят её своим присутствием, чтобы в дружеской обстановке побеседовать с успешными бизнесменами, актёрами и политиками. Сигурэ вздохнул. Он не мог не пойти на свадебный приём в честь дочери оябуна [1], хотя делать вид, что он свой среди кучки высокородных, кичащихся своим происхождением людей было очень сложно. Когда-то давно его подруга Ойонэ обучила его основам этикета, но до сих пор билась на тем, чтобы внушить ему любовь к бессмысленным разговорам, которые, кажется, были краеугольным камнем подобных мероприятий. - Мацунага-сама, - позвал от двери его помощник Ацуси. - Машина готова. Он кивнул и решительно отвернулся от своего отражения. Какой смысл в отрицании очевидного? Он являлся именно тем, о ком кричали грубые черты его лица, и дорогой одеждой никого не обмануть. Да и скрываться особого смысла не было: он подозревал, что босс потребовал его присутствия как раз для того, чтобы напомнить всем этим богатеньким карьеристам, на чьи именно деньги строились их карьеры, а то вдруг кто-то запамятовал на мгновение. Прежде, чем выйти в генкан - прихожую, где стояли его туфли - он заглянул в комнату со своим последним приобретением. Как всегда простая красота акварели успокаивала, одинокий морской пейзаж придавал ему больше уверенности в себе, чем любые слова. Загадка, как, несмотря на своё воспитание, он умудрялся оценить тонкости в работах мастеров. Однако он мог, и это, как любила повторять Ойонэ, выделяло его среди преступного мира, который он крайне редко оставлял позади. А она уж точно разбиралась в этом вопросе, ведь её заведение обслуживало богатеев и влиятельных шишек, тех, кто всю жизнь купались в красоте и деньгах, и при этом полагались на арт-дилеров при выборе произведений искусства для своих коллекций, также как на мнение знаменитых художников по интерьеру при дизайне собственного дома. Сигурэ покачал головой. Никто не смел указывать ему, как должен выглядеть его дом, какую ему носить одежду или чьи картины вешать на стены. Гости оябуна могли смотреть на него сверху вниз сколько угодно. Он знал своё место, и для рождённого в сточной яме оно было очень даже неплохим. * * * Кеннет Харрис подошёл к столу с закусками. Не стоило ему приходить. Его друг Рю настоял на его присутствии, утверждая, что ему нравится демонстрировать своего персонального гайдзина [2]. Однако, как и подозревал Кен, личный иностранец Рю среди сильных мира японского был всё равно что невидимка. Несколько вычурных ребят пытались казаться вежливыми, да и то лишь потому, что умение вести беседу на английском придавало им флёр модного нынче космополитизма. Остальные даже не прикидывались заинтересованными. Кен вздохнул. Он уже привык. С его светлыми волосами, круглыми глазами и большим носом расти в Японии было нелегко. Он всегда был «тем уродским гайдзинским парнем» - идеальным мальчиком для битья. Забавно, что, когда его семья вернулась домой, он вновь оказался чужим среди своих и не очень поладил с новым сводом негласных правил, которых никто не потрудился ему объяснить. Его странные глаза выделяли его из толпы, с которой он стремился слиться. Со временем он обнаружил, что отличается и в других, менее приемлемых областях своей личной жизни. Останься он в Японии, никто бы даже внимания на это не обратил. Птица удачи предпочитала поворачиваться к нему задницей вне зависимости от того, в какой стране он находился. И вот он снова в Японии, снова один в центре забитой людьми под завязку комнаты, которая была столь же богато украшена, сколь безобразна. Он никогда не мог понять, почему японцы так стремились отбросить традиционную красоту простого украшения интерьера ради любого куска дешёвого пластика. Они наверно думали, что дух модернизма таится в материалах, что можно смешать метал и цемент и получить западный шедевр. Кен некоторое время рассматривал цветочные композиции. Они были милы той жёсткой гармонией, которая была очень далека от оригинального свободного духа икебаны. Он почти видел диаграммы, из которых они вылезли, но эй, он же гайдзин, он точно ничего не смыслит в вывертах японского искусства. Чем бы действительно хотелось заняться в данный момент Кену, так это изучением окружающих его привлекательных лиц - единственной вещи, которую японцам было сложно извратить, несмотря на распространение среди молодёжи пластической хирургии. Но он знал, что здесь более, чем где-либо, наблюдение за людьми считалось грубым, так что ему пришлось довольствоваться взглядами украдкой. Как бы аккуратен ни был Кен, в последний раз он получил в ответ недовольный хмурый взгляд. Вероятно, он опять пялился в упор, но ничего не мог с собой поделать: незнакомец действительно выделялся. Каждый мужчина на приёме был одет в дорогой смокинг, но у того, который привлёк внимание Кена, костюм дополнялся идеальным телом, а широкие плечи и сильные ноги придавали ему ауру физического присутствия, которой прочие были лишены. Кен следил, как незнакомец легко перемещается по залу, несмотря на крепкое телосложение, и пришёл к выводу, что элегантная самодостаточность его движений стала результатом тренировок в каких-то боевых искусствах. А ещё он выглядел опасным, выражение его лица - неуместная для свадебной вечеринки боевая маска, а враждебный взгляд явно бросал вызов любому глупцу, осмелившемуся посмотреть ему в глаза. Кен глупцом не был, но его всегда тянуло к естественной красоте, он терялся в ней, где бы её ни находил. Рю говорил, что он «впадает в художественный транс». Однако не все столь терпеливо относились к его чудачествам как друг детства, о чём свидетельствовала пролёгшая между бровей незнакомца морщинка. Кен отвернулся сразу же, как понял, что таращится, и сосредоточился на первом попавшемся объекте. Его сердце бешено заходилось в груди, пока он делал вид, что рассматривает уже подтаявшую ледяную скульптуру на ближайшем столе. Господи. Как можно быть таким дураком? Не секрет, что хозяином вечеринки был глава влиятельного гуми, одной из местных бандитских группировок, а смотреть якудзе в глаза нельзя ни в коем случае, каким бы сногсшибательным он ни был. Уж кому как не Кену об этом знать, ведь многие деловые партнёры семьи Рю вышли из теневых отраслей японской экономики. Но даже в такой момент, хоть он и переживал о возможных последствиях нарушения правил этикета, он увлёкся разглядыванием ледяной скульптуры. Его воображение уже представляло, как включить её кошмарное тающее уродство в визуальные композиции, чтобы позже использовать в своих иллюстрациях. Мда, его случай можно было считать клиническим. * * * Сигурэ осмотрелся, пряча скуку за убийственным взглядом. В каком-то смысле это работало - большая часть гостей держалась от него подальше, кроме тех, кто регулярно вёл с ним дела, как, например, молодой Нисимура Рю. Тот был настолько самоуверен, что Сигурэ казалось, парень уговорит маньяка с топором сдать любимое оружие в аренду. Теперь же, когда Рю скрылся в толпе, Сигурэ вновь был предоставлен самому себе. Сборище было довольно разномастным, среди гостей Сигурэ приметил даже несколько гайдзинов, чьи светлые головы возвышались над океаном низкорослых брюнетов. Однако его глаза следили за той белокурой головой, которая принадлежала невысокому стройному парню, похожему на окружающих его японцев. А может, он и являлся японцем, одним из тех, кто ночи напролёт осветляли себе волосы. Точно Сигурэ сказать не мог, поскольку мужчина стоял к нему спиной. Незнакомец был один и, как и Сигурэ, наблюдал за утомлённой жизнью публикой, держа в руке бокал, из которого он почти не пил. Внимание Сигурэ привлекло то, как именно чужие пальцы обхватывали стакан. Он привык оценивать противника по тому, как тот держал боккен - деревянный меч, занимавший место смертоносной катаны во время тренировок. Длинные пальцы мужчины использовали достаточно силы, чтобы удерживать вес стакана, и при этом были достаточно расслаблены, чтобы кисть легко двигалась. Будь его бокал мечом, блондин владел бы им мастерски. Сейчас он разглядывал одну из безжизненных цветочных композиций. Стоило ему чуть повернуть голову, как Сигурэ тут же понял, что тот и вправду являлся иностранцем: форма носа выдавала западное происхождение. Он не был уродливым, по меркам гайдзинов такой нос считался утончённым, а Сигурэ всегда сначала тщательно рассматривал что-то перед тем, как определить это безобразным. Такая привычка была преимуществом при оценке произведений искусства. Поскольку он не знал имён знаменитых художников, он просто сосредотачивался на самой картине и на собственных условиях решал, нравится она ему или нет. Когда иностранец повернулся к нему целиком, Сигурэ решил, что ему точно нравится это лицо. На самом деле оно было так привлекательно, что он почувствовал лёгкую дрожь предвкушения, которая всегда появлялась, только он находил нечто, чем хотел бы владеть. Или, скорее, должен был владеть. Красивые вещи неизменно пробуждали в нём неумолимый голод, и он не находил себе места, пока эти вещи не принадлежали ему без остатка. Он любовался чертами лица молодого человека: высоким лбом в окружении нежных кудрей, прямыми линиями бровей, большими глазами, чувственными губами. Затем их глаза встретились, и Сигурэ нахмурился, увидев в них что-то тревожное. Могли ли они быть двух разных цветов? Такое вообще возможно? Может, блондин хотел шокировать окружающих и носил разные контактные линзы, но он производил впечатление скорее стеснительного человека - он быстро отвёл взгляд в сторону, как только заметил, что Сигурэ за ним наблюдает. Якудза обдумывал свои дальнейшие действия. Он хотел подойти ближе и как следует рассмотреть эти глаза, но речь же шла о гайдзине. Как начать разговор? Сигурэ и двух слов по-английски связать не мог, а большинство иностранцев, которых он встречал, из японского знали только «hai» и «arigato». Гайдзин стоял перед ледяной скульптурой чего-то, что несколько часов назад могло быть лебедем, но теперь выглядело как толстый шар текучей слизи с крыльями. Сигурэ нахмурился ещё сильнее. Отступать - как на него непохоже. Однако дело ведь не только в том, что мужчина был иностранцем. Если он находился на этом приёме, значит, он один из тех богатеньких детишек с высокой должностью в местном отделении заграничной компании, чьё место определялось дипломом престижного университета за пазухой и родительскими связями. Если это так, то их с Сигурэ разделяло нечто большее, чем языковой барьер. Он едва не зарычал. Не стоял бы он в зале одного из самых дорогих отелей Японии, если бы часто колебался. С детства он всегда знал, чего хочет, и боролся изо всех сил, какой бы недостижимой ни казалась цель. Что ему терять? Вероятно, от одного взгляда на лицо Сигурэ гайдзина как ветром сдует и поминай как звали. Сигурэ кивнул. Он даже не заметил, как окружающие подсознательно пытались убраться с его дороги, будто учуяв хищника. Он разглядывал худую фигуру перед собой, раздевая стройное тело глазами, пока подходил ближе. Когда они встали плечом к плечу, он понял, что иностранец чуть ниже его ростом, а его кудри светились как нимб. Секунды текли, а Сигурэ пытался придумать, как начать разговор, ища в злополучной тающей птице вдохновение. Однако тут иностранец тихо заговорил, и услышал его только Сигурэ. - Ниватори митай, айцу. Сигурэ от удивления моргнул: молодой человек превосходно говорил по-японски. А затем до него дошёл смысл сказанного: «Эта штука похожа на курицу», - и Сигурэ рассмеялся. Он повернулся и обнаружил, что иностранец смотрит на него с робкой улыбкой на губах. Сигурэ поклонился и представился: - Меня зовут Мацунага Сигурэ. Он с восторгом наблюдал, как гайдзин поклонился ему под тем же углом и ответил правильной формулировкой, даже добавив к своей фамилии лишнюю «у», чтобы произнести её на японский манер. - Меня зовут Харрису Кен. Приятно познакомиться с вами, Мацунага-сан. - Ваш японский очень хорош, Харрису-сан. - Вы слишком добры. Я вырос в Японии, потому немного им владею. И пожалуйста, зовите меня Кен. - Кен от Кендзи? - Вообще-то от Кеннета, но друзья зовут меня Кенсин. Сигурэ обратил внимание, что Кен не начинал предложения с отрицания, что было очень по-японски. Он довольно кивнул и спросил: - В честь Уэсуги Кенсина [3]? Кен замялся, и Сигурэ увидел, как на его щеках проступил лёгкий румянец при упоминании великого полководца древности. - В честь Химуры Кенсина [4], - наконец ответил гайдзин. Сигурэ придал своему лицу непонимающее выражение, и Кен пояснил: - Знаете, рыжие волосы, жуткий шрам на щеке... Сигурэ едва успел подавить смешок: - Вы имеете в виду персонажа манги. Он мог понять, почему Кену дали прозвище в честь яростного, но благородного ассассина: огненные волосы Кенсина говорили о его дьявольском умении во владении мечом, в то время как большие разноцветные глаза Кеннета придавали ему столь же неземной вид. Эти глаза действительно были двух разных цветов - один коричневый, другой зелёный - но Сигурэ пришёл к выводу, что они делали красоту Кена исключительной, уникальной. Идеальная симметрия притупляла эстетическое наслаждение, именно контрасты резко подчёркивали любую мелочь, позволяя взгляду изучать каждую деталь, а лицо Кена было пейзажем, от которого Сигурэ не устанет никогда. Якудза знал, что не остановится, пока эта красота не будет принадлежать ему, чего бы это ни стоило. И как всегда, только он принял решение, всё его беспокойство как рукой сняло. Он точно знал, чего хочет, и он будет за это бороться. Всё просто. ------------------------ [1] Примерно структура любого клана якудза (гокудо) выглядит так: оябун (оя - отец, бун - приёмный) или <u>кумитё</u> (куми - группа, тё - глава) - глава клана или синдиката, который не работает непосредственно с исполнителями, а только с лейтенантами и старшими членами семьи. сайко-комон - старший консультант, администратор, занимается наймом новых людей и бухгалтерией. камбу - его зона ответственности - арсенал и боеприпасы. со-хонбутё - начальник штаба, занимается боевой подготовкой членов клана и крупными боевыми операциями. вакагасира - заместитель главы клана, «старший лейтенант», региональный босс, управляющий несколькими группировками, который раздаёт задания и следит за их выполнением, а позже отчитывается кумитё или камбу. сятэйгасира - глава одной из группировок, «младший лейтенант». [2] гайдзин (гай - вне, дзин - человек) - иностранец, пришелец. У слова есть полная форма гайкокудзин - «человек из другой страны». Считается, что слово «гайдзин» не является ругательством или оскорблением, а уж японцы вообще искренне говорят, что в их стране нет такой проблемы как дискриминация. Однако к употреблению в теле- и радио- эфирах «гайдзин» не рекомендован. [3] Уэсуги Кенсин - знаменитый военный феодал середины и второй половины 16 века, благородный (если верить его противникам) полководец и стратег. Имя «Уэсуги Кенсин» принял после того, как стал буддийским монахом, что не помешало ему продолжать военные действия, причём довольно успешные. [4] Химура Кенсин - главный герой манги и аниме «Самурай Икс» (Rurouni Kenshin), имеет рыжие волосы и крестообразный шрам на левой щеке. Гениальный мечник с невообразимого размера... талантом в фехтовании. Очень популярен в Японии.