Blue Strawberry

      Как всегда, утро семейства Куросаки начиналось рано и громко. Несмотря на то, что у девочек были летние каникулы, Юзу и Карин привыкли просыпаться спозаранку, кардинально отличаясь в этом от своей старшей сестры. Внутренняя дисциплина и обязательность Ичиго не позволяла ей, конечно, опаздывать в школу, но стоило в ее жизни случиться свободному дню, как все знали — старшую Куросаки к завтраку можно не ждать.       Дело действительно приближалось к полудню, но грезы Ичиго — легкие и счастливые — не спешили покидать ее полностью. Сквозь сон она слышала, что кто-то заглядывал к ней в комнату… Затем было недовольное бурчание Кона… А позже — крик отца с первого этажа: «Ичиго, мы с девочками уехали на пару дней. Кона мы забрали с собой!» и громкий хлопок замка входной двери.       «Отец… — Усмехнулась девушка во сне. — И когда ты стал таким тактичным?..»       Куросаки сладко потянулась каждой косточкой своего затекшего тела, и с удовольствием отметила, что причиной этому служили все такие же крепкие, как и перед сном, объятия Гриммджоу. «Так значит я не сплю!..» — Никак не могла поверить Ичиго происходящему с нею чуду. Но вот оно — в паре сантиметров от ее шеи, тихо посапывает и щекочет своим сонным дыханием волоски на ее затылке. Удивительные ощущения!..       Она счастливо улыбнулась в окно приветливо светившему солнышку. Ее искрящиеся глаза сегодня ему не уступали. Что за сказка это лето! С клубникой и его теплыми дождями! С поющими птицами за окном. Со свежим бризом, доносившимся с моря. С парнем, у которого глаза были цвета июльского неба, а кожа дарила круглогодичное летнее тепло.       «Гриммджоу, я, кажется, тебя люблю…» — Подумала Ичиго и почувствовала, как он тут же проснулся. «Неужели я так громко думаю?» — Удивилась она, но решила не признаваться, что тоже не спала. Ей очень хотелось узнать, что станет делать сам Джагерджак. Это пробуждение было овеяно нежностью прошедшей ночи, их первой ночи, оказавшейся для них, как для пары, не вполне канонической, но и не менее волнительной и многообещающей. Невысказанные вчера объяснения еще ждали их впереди, как и извинения за не нарочные обиды, как и не озвученные страхи. Вместе с ними в комплекте пойдут их первые поцелуи, страстные объятия, проникновенные ласки и сияющие от восторга глаза…       Именно вся прелесть этого «впереди» нравилась Ичиго больше всего. Предвкушение чего-то нового и совершенно неопасного, как все случавшееся с ней до этого прежде, заставляло девушку дышать чаще и вслушиваться в каждый шорох за ее спиной, ведь именно там сейчас и пробуждалось ее счастье…       Гриммджоу потянулся по-кошачьи грациозно и невероятно чувственно, не то рыча спросонья, не то мурлыкая от удовольствия. Его щека ощутимо потерлась о щеку Куросаки, заставляя ту проснуться окончательно и вздрогнуть от наслаждения. Обостренные органы чувств и животные инстинкты верно подсказывали, что Ичиго лишь притворялась спящей, и ее трепетное, учащенное, заинтригованное дыхание лишний раз доказывало ему это.       Порядком осмелев за ночь, набравшись сил и ее аромата, Гриммджоу ненавязчиво приступил к атаке. Любовь — по сути, тот же поединок, в котором, правда, не было проигравшего, но был победитель и поддающийся. Да, близость — определенно была в его понятии «игрой в поддавки» и, зная отлично нрав Куросаки, Секста стремился насладиться по полной своей ролью победителя, которая на данный момент закреплялась за ним исключительно из-за неопытности самой Куросаки. Но эта девушка быстро училась. Он знал, пройдет немного времени и всю инициативу Ичиго переберет на себя, и загребет бедного кота в свои руки… а он… Что же, он, Гриммджоу Джагерджак, не станет противиться этому: проигрывать Куросаки в постели наверняка будет куда приятнее.       Внутри Ичиго творилось что-то невообразимое. Гриммджоу просто прижимался к ней сильнее, а у нее будто кожа горела на месте их соприкосновений. Его рука просто нежно гладила живот под ее футболкой — а сердце Ичиго будто переворачивалось без остановки в невероятном сальто. Его нога стала тереться о внутреннюю сторону ее бедер, а ее низ живота сводило немыслимой истомой, пустотой и непонятным желанием, которого девушка хоть и боялась немного, но все же решительно принимала.       «Он издевается надо мной, не иначе…» — Думала Куросаки, пока арранкар своими настойчиво-нежными поглаживаниями и прикосновениями изматывал ее душу и доводил все тело до состояния обескураживающей дрожи. «И это все еще без поцелуев!» Ичиго с тревогой подумала, что, когда она прикоснется-таки к губам Гриммджоу, то точно лишится рассудка. А она не хотела этого… Хотела чувствовать, хотела любить, хотела смотреть… А он все продолжал играть в палача, мучившего ее своей странной нерешительностью и неподобающей робостью.       «Ну, же… Поцелуй меня…» — Едва ли не умоляла его в мыслях Куросаки, которой свело голову от восторга, когда он круговыми движениями своих горячих пальцев принялся, массируя, перебирать ее волосы, прядку за прядкой, а губами наконец-то прижался к ее телу, нежно прижав мочку левого уха…       «Все! С меня хватит!.. » Ичиго, теряя терпение, сама принялась медленно поворачивать к нему голову, подставляя под не останавливающиеся губы новые места для поцелуев: висок, щеку, уголок глаза, нос… Куросаки распахнула плывшие от нежности глаза и увидела лицо нависавшего над нею Гриммджоу просто в сантиметре от своих губ.       — Твой реванш жесток… — Произнесла она тихо и впилась в голубые глаза дерзким вызовом и обиженным упреком.       Арранкар неожиданно для себя смутился — в самом деле, он, кажется, заигрался и опоздал с их первым поцелуем, из-за чего во взгляде Ичиго скользили теперь не ласка и желание, а мука и раздражение.       — Я реабилитируюсь, ты же знаешь. Ты открываешься — я наступаю, я забываюсь — ты заводишь…       Карамель в ее глазах треснула, как корочка на крем-брюле, и из них вновь заструилось тепло и солнце. Воспоминания мигом накрыли их с головой. Столько битв… Победы и поражения… Ее спина, защитившая его от смертельного удара… Его глаза, вернувшие ее с того света…       — Гримм-джоу… — Выдохнула она его имя просто в губы, прикоснувшиеся к ней.       Мягкие, наступательные движения — вначале, позже — страстные покусывания. Ичиго не знала, что нравилось ей больше, она просто наслаждалась и подстраивалась под его такт и изобретательность. Наконец, его язык высвободил истинный пыл Сексты, принявшегося активно углублять их поцелуй, проникая со всей силой и страстностью в самые потайные уголки души Куросаки, которая на подступах к горлу старалась вырваться наружу с томными стонами и восторженными криками.       Пальцы Гриммджоу тем временем продолжили знакомую тропу под футболкой девушки. Удивительно мягкая кожа с упругими натренированными мышцами поддавалась его прикосновениям, точно расплавленный воск, повторяя за его движениями изящные изгибы фигуры девушки, наконец-то открывавшейся Джагерджаку для беспрепятственного лицезрения…       Он потянул футболку за край и аккуратно помог Куросаки снять ее через голову. Голубые глаза вспыхнули, как у кота, завидевшего любимое лакомство. Откровенно недооцененная им грудь девушки оказалась удивительно притягательной, манящей розовыми бутонами, готовых к их бережному окучиванию…       Его язык скользнул по одному из возбужденных сосков, заставляя Куросаки выгнуться от незнакомых, но неожиданно приятных ощущений. Его переменная тактика ласки розовых ореолов и покусывания набухших бугорков, отвлекала Ичиго от страстного желания поскорее довести дело до логического развития событий. Но скоро это не вызывало в ней надуманных нареканий — Гриммджоу был так старателен, так безоговорочно терпелив, так сведущ, что Ичиго просто сдалась этому удовольствию, переставая торопить события.       Он выпрямился, сев на колени. Ловкие сильные руки стянули с себя майку в два счета. Знакомая до каждого миллиметра мускулистая грудь, которой Секста Эспада всегда так вызывающе-храбро встречал соперников в бою, взволновала Ичиго больше обычного и она, приподнявшись на руках, потянулась к телу арранкара губами.       — Прости… меня… за… этот… шрам… — Прошептала Куросаки, бережно осыпая поцелуями огромную темную полосу, пересекавшую грудь Гриммджоу.       Тот лишь усмехнулся: гигай, как идеальная оболочка, скрывал его дыру пустого и остатки маски, но Гриммджоу сам попросил Урахару оставить этот шрам на груди — слишком много он значил для него, слишком много воспоминаний вызывал в сердце, слишком тесно был связан с одним человеком, которого не хотелось стирать с памяти ни при каких условиях, как и этот навсегда въевшийся в кожу знак.       Гриммджоу поймал лицо Ичиго в свои руки и крепко поцеловал ее. Отстраняясь, он задержал свой взгляд на ее расплавленной карамели, которую так обожал:       — Этот шрам, оставленный твоей Гетсугой, в чем-то похож на ту отметину, которую однажды ты оставила на одной не существующей душе… взглянув этими исцеляющими пустоту карамельными глазами…       — Карамельными? — Куросаки невероятно широко улыбнулась от счастья, не прислушиваясь к вспыхнувшему где-то далеко вопросу: «Откуда арранкар знает о карамели?» Все это было так… неважно… что подождет…       Он приложил ее ладонь к своей груди:       — Меч, застрявший в теле, ты — в моей душе… Скажи, разве я могу избавиться от того, что стало мне так дорого?       — Гримм-джоу… — Прошептала пораженная Куросаки, не слышавшая никогда ничего подобного в своей жизни. Кому нужны эти избитые «я тебя люблю» — Гриммджоу говорил сейчас куда более проникновенные и искренние слова, чем сотни тысяч «люблю». — Спасибо… — Прошептала она ему и прижалась к его лбу своей взлохмаченной челкой.       Из опущенных в смущении глаз и абсолютном обнажении душ они передавали друг другу невероятные потоки любви, а, может, и реяцу, которая не оставляла больше никаких сомнений ни в одном из них.