Зеркало смарагдовой звезды

Мирабелла вдохновленно ругалась с Максвеллом. Тот вяло огрызался, бросал тоскливые взгляды в сторону Эдвина в тщетной надежде на защиту, но терпел, понимая, что эту бурю легче переждать, чем сражаться с беспощадной стихией в лице женщины. Сам Эдвин сидел на жесткой лежанке, грел зябнущие пальцы о пузатую кружку с горячим вином и наслаждался представлением, разыгравшимся в шатре Максвелла. Мирабелла была хороша в гневе, и даже перепачканное, ободранное по подолу платье ничуть ее не портило. У каждой женщины – будь то мещанка или урожденная герцогиня - есть черта, составляющая саму суть ее красоты. У Мирабеллы не было ни пушистых ресниц, ни чарующих изгибов тела, ни кроткого нрава, зато наблюдать со стороны, как алеют ее обычно бледные щеки и блестят карие глаза во время очередной перепалки, было презанятно. Жаль, что Максвелл оказался не тем человеком, ссора с которым могла бы надолго увлечь вспыльчивую женщину, но Эдвин радовался, что про него забыли хотя бы на время, и втайне восхищался темпераментом Мирабеллы. - Сарай, Максвелл! Это обыкновенный сарай и старая башня, которая не развалилась только от того, что ей повезло упасть на ближайшую скалу. Через пару лет она сама рассыплется от мало-мальски сильного порыва ветра, - напирала вошедшая в раж Мирабелла. – Чем ты здесь столько времени занимался? Я бы одна управилась, если бы Халоран мне позволил. - Еще здесь есть крепостные стены и пещеры в скалах. Тебя послушать, так нет ничего легче, как прогуляться до ворот и вежливо постучать, - уже безо всякого запала пробурчал Максвелл. Перебранка периодически выходила на новый виток, и, если Мирабелла умудрялась каждый раз задать вопрос чуть иначе, создавая видимость новых аргументов, то Максвелл все время твердил одно и то же, загоняя сам себя в угол. - Это стена в два моих роста, - отчеканила женщина. – А дыры в ней завалены обломками льда. Возможно, я мало что понимаю в осадном деле, но даже мне ясно, что тебя обвели вокруг пальца. - Родерик не один засел в замке, ему помогают, - предпринял последнюю попытку оправдаться Максвелл. Эдвин только прикрыл глаза и искренне, но про себя, посочувствовал их недальновидному военачальнику. Удара мизерикордией от Мирабеллы можно было не ждать: от милосердия она оказалась так же далека, как и от кротости. - В этом коварном сарае таится армия наемников? Или во дворе на привязи сидит ручной дракон? Сколько нужно человек, чтобы сокрушить такого непобедимого воина, как ты? Максвелл молчал, играя желваками, и смотрел куда-то поверх головы женщины. Мирабелла, наоборот, не сводила с него воинственно сверкающих глаз, словно это Максвелл виноват во всех ее бедах, начиная от непрекращающейся мигрени и заканчивая испорченным платьем. - Мне надоело слушать этот детский лепет. Время на исходе, а ты не в состоянии четко ответить, что здесь происходит. Ушедшие посходили с ума, ты умудрился растерять почти всех солдат, даже не приблизившись к этим развалинам, по недоразумению именуемым замком, чем занимается Халоран - вообще непонятно, а меж тем отклик силовой бури проявился материально. Я даже не могу припомнить, когда такое случалось в последний раз! Мирабелла нервно заходила из угла в угол, разговаривая сама с собой, и, казалось, совершенно позабыла про притихших мужчин. Эдвин на всякий случай поджал свои длинные ноги, чтобы женщина ненароком не запнулась о них, но все равно гневно хлопающий подол тяжелого платья так и норовил его задеть. Измученная бездействием и неизвестностью Мирабелла реагировала на происходящее чересчур эмоционально, но даже обычно флегматичный Эдвин признавал, что все зашло слишком далеко. - Так больше не может продолжаться! Я иду к Халорану, а вы сидите и вытирайте друг другу сопли дальше! Мирабелла выскочила из шатра, умудрившись даже полог отдернуть раздраженно. Порыв ледяного ветра успел бросить внутрь горсть колючих снежинок, которые тут же растаяли, оставляя после себя зеленоватые маслянистые капли. Максвелл, шумно выдохнув, опустился на лежанку рядом с Эдвином и прикрыл глаза. Огромный, широкоплечий, с вечно всклокоченными темными волосами и коротко подстриженной бородой, он выглядел уместно лишь в доспехах посреди походной палатки. Загорелое, обветренное лицо, которое столь щедро избороздили старые шрамы, больше подошло бы разбойнику, чем человеку, повелевающему силой, способной сровнять Седые горы с землей. Его появление в одном из утонченных светских салонов Монтенберга было бы равносильно появлению там дикого медведя. Сама природа, создав такой образчик мужской стати, предначертала ему провести жизнь в сражениях, поражать врагов ледяным взглядом голубых глаз, покорять и овладевать всем по праву сильнейшего. - Усмири свою женщину, Эдвин. Иначе, клянусь, я сломаю когда-нибудь ее тонкую шею. - Вставай в очередь, - хохотнул Эдвин. – Мирабелла нажила своим острым языком столько врагов, что нам с тобой и не снилось. И не вздумай при ней заикаться про «мою женщину», если тебе дорога собственная шея. Максвелл что-то пробурчал про много возомнивших о себе баб и надолго замолчал, так что Эдвин решил, что тот задремал. Украдкой разглядывая неподвижного мужчину, Эдвин в который раз подивился, как несправедлива порой бывает судьба. Максвеллу стоило бы родиться во времена расцвета Первой Империи, а еще лучше - в годы ее становления. Водить в походы армии, одним взмахом длани отправлять на славную смерть отважных воинов, покорять народы и сокрушать легендарных чудовищ. Увы, времена славных битв и бесстрашных героев остались далеко позади. Империя распалась, наплодив после себя десяток разномастных государств, чудовища вымерли, а герои измельчали. На всем континенте давно не случалось великих потрясений, которыми пестрели древние хроники. Мир замер в уютной ямке равновесия и никуда из нее не стремился. Приходилось подстраиваться под новые реалии, и каждый из них успешно с этим справился. Кириан пропадал в вечных странствиях, Мирабелла властвовала над сонмом прилежных, но слегка запуганных учениц в Золотом Дворе, Халоран блуждал где-то в доступной только ему Изнанке мира, а сам Эдвин наслаждался размеренной жизнью при королевском дворе в Монтенберге. Максвеллу же места среди них не нашлось. Эдвин, ничуть не лукавя, считал его самым сильным и одаренным из них. Даже Халоран, который в своих скитаниях заново открывал навсегда, казалось бы, утерянные секреты, не мог тягаться с той мощью, что была доступна Максвеллу. Он был единственным, кто мог взнуздать чистую силу, не прибегая к ухищрениям наподобие рефлекторов и поглотителей. И он оказался единственным, чей дар не нашел применения в эти возмутительно мирные времена. - Мирабелла считает, что со штурмом справился бы и ребенок, забывая при этом, что Родерику нечего терять. Он пойдет до конца, а дымящиеся руины не обрадуют Халорана, - неожиданно продолжил утихший было разговор Максвелл. – Странно, что мальчишка с этого не начал. Сидит в своей норе и будто время тянет, ведь ясно же, что рано или поздно мы выкурим его. - Каков был учитель, таков и ученик. Кстати, о смертях. Мне просто любопытно: а куда делись твои люди, Максвелл? Ведь даже трупов не видно, а солдат у тебя человек пятьдесят осталось. - Горы забрали, - лаконично ответил Максвелл, а потом, видя изумление на лице собеседника, добавил: - Некоторых вернули потом, но частично. Хочешь подробностей? - Нет, давай в другой раз, – пошел на попятный обладающий живым воображением Эдвин. – Я, пожалуй, пойду к Халорану, пока Мирабелла и его из себя не вывела. Ты же знаешь, какой несносной она становится, когда чего-то не понимает. - Давай, - флегматично протянул Максвелл, равнодушно наблюдая за суетливыми попытками Эдвина совладать с собственным плащом. Потуги того казаться сочувствующим и учтивым никогда не обманывали Максвелла. Возможно, на фоне Мирабеллы Эдвин с его вкрадчивым голосом производил впечатление понимающего человека, но про себя Максвелл не делал различий между этой парочкой. Оба они были пустышками и белоручками, наслаждающимися своей бесцельной жизнью. Им стоило бы родиться зеркалами, тогда бы все сложилось правильно… Эдвин не пошел к Халорану. Видеть его не было ни малейшего желания, пусть уж лучше Мирабелла с ним бодается, коли у нее есть охота. Метель почти стихла, и на маленький лагерь опустились серые сумерки, скрадывая очертания зажавших низину гор. Яркие костры полыхали повсюду, словно пяток трусливых крестьян заблудился в горах и пытался живым огнем отогнать от своей стоянки оголодавших после зимы волков. Люди боялись. К чести выбравшего их Максвелла, не настолько сильно, чтобы бросить оружие и бежать подальше от этого места, но в эту ночь в лагере не спал никто. Эдвин видел на лицах солдат следы неимоверной усталости, пережитого ужаса и страха, но гораздо больше в них было злого упрямства, которое не позволяло никому отступить даже после таких потерь. Эдвин видел достаточно, чтобы составить представление о происходящем здесь: вся низина была испещрена оспинами новоявленных кратеров, острыми зубьями ледяных сталагмитов, неясно от чего треснувшими валунами и пятнами ярко-рыжего мха, к которому Эдвин не согласился бы подойти даже под страхом смерти. Стейнар когда-то неплохо поработал над защитой своего дома, а его ученик сумел воспользоваться нечаянным подарком. Увидев все собственными глазами, даже миролюбивый Эдвин не помышлял более о переговорах. Все зашло слишком далеко, чтобы закончиться всеобщим согласием. На другой стороне низины насмешливо щерила черные клыки старая крепость. Полуразвалившаяся стена, впопыхах заваленные ворота и кривая башня, привалившаяся одним боком к скале, – настоящий плевок в лицо воинским талантам Максвелла. Наверняка там летучих мышей больше, чем защитников. Из-за спины неслышно подошла Мирабелла, закутанная в чей-то подбитый волчьим мехом плащ, и примостилась на ближайшем валуне. Эдвин с тревогой всматривался в ее лицо, пытаясь угадать настроение, но женщина выглядела утомленной и непривычно тихой. Какое-то время она невидяще смотрела перед собой, а потом начала говорить, продолжая прерванный разговор: - Даже Халоран ничего не может поделать. Точнее, ему потребуется около года, чтобы распутать тот клубок, который навертел вокруг своего гнезда Стейнар. Времени нет, так что будем продавливать щиты все вместе. - А Максвелл здесь для чего? Он же у нас силовик. - Нам нужен ювелир, а не молотобоец, - непривычно терпеливо возразила Мирабелла. – Здесь мы имеем дело не с мощью, а изощренностью. Любое неверное движение – и мы получим дымящийся котлован вместо замка. Стейнару удалось создать силовой триумвират, а значит, нас четверых должно хватить для решения этой задачи. Был бы с нами Кириан, все оказалось бы еще проще. - Триумвират… - Эдвин восхищенно присвистнул. – Вот сукин сын! А я думал, большего параноика, чем Халоран, среди нас нет. И все же мне жаль Родерика. Парню просто не повезло в свое время. Представляешь, какой талант пропадает? Мне бы такого ученика. - А тебе не кажется, что мы поторопились? - Думаешь, еще не поздно договориться? – встрепенулся Эдвин. - Я не про Родерика, - Мирабелла помассировала ноющие виски и плотнее запахнула слишком просторный для нее плащ. – Тогда, три года назад, мы даже не стали задумываться, почему Стейнар решил умереть. - Нечистая совесть, усталость от жизни, разыгравшаяся паранойя? – с ходу предложил Эдвин. – Он всегда был себе на уме, так к чему ворошить прошлое? - Настолько странный, что совершил самоубийство? - Это не было самоубийством, это была казнь! – возмутился Эдвин. – Наказание за совершенные проступки! И не говори мне, что Стейнар у нас невинный агнец! - Оно ведь все еще там? – Мирабелла, не слушая взволнованного Эдвина, привстала с валуна и сделала несколько шагов вперед, словно хотела быть как можно ближе к темнеющему вдали замку. - Что? - Тело Стейнара, - бесцветный голос Мирабеллы беспокоил Эдвина гораздо больше ее обычных колкостей. - Наверняка Родерик притащил его сюда после казни, - Эдвин внимательно вглядывался в напряженную спину своей собеседницы и жалел, что не пошел вместе с ней к Халорану. Что тот успел ей наговорить? – Но то, что лежит в замке, даже трудно назвать простым трупом – это шелуха, лишенная малейшего отблеска жизни. И ты это знаешь. - Как удобно, правда? Впрочем, мы с тобой совсем заболтались, а Халоран не терпит опозданий. Пойдем, Эдвин. К рассвету вся эта кутерьма останется в прошлом. Мирабелла развернулась и легким широким шагом пошла в сторону шатра Максвелла. Эдвин удивленно посмотрел ей вслед. Тяжело было представить, о чем они говорили с Халораном, раз скептичная, доверяющая исключительно проверенным фактам Мирабелла начала бросаться столь странными фразами. Прежде чем последовать за ней, Эдвин бросил последний взгляд в сторону замка и заметил крохотную искорку, мерцавшую на самой вершине покосившейся башни. Огонек последний раз мигнул и исчез, а Эдвин, прежде чем покинуть свой наблюдательный пункт, долго отряхивал налипший на плащ снег, глуша в себе неуместное сейчас чувство вины… …В замке почти не осталось окон. Их и раньше было немного – лето в Седых горах больше напоминает южную зиму – а теперь замок зарастил последние. Остались только бойницы, которые кое-как прикрыли наспех сколоченными деревянными щитами, да окна в башне. Когда-то созданное Стейнаром стекло чуть искажало пропорции и расцвечивало весь мир во всевозможные оттенки зеленого, но годы шли, а никакие морозы или бураны ничего не могли поделать с тонкими пластинками. Если коснуться стекла кончиками пальцев, оно казалось чуть холоднее человеческой руки, даже когда от трескучих морозов лопалась кора на старых соснах в низине. Мастер над Пустотой, если брался за что-то, делал это долго, но безупречно. Сколько лет прошло после его смерти, а замок продолжает жить и мерно дышать, как живое существо, верящее в возвращение своего хозяина. В просторной круглой комнате на самой вершине башни царили пыль и запустение. Все три года, прошедшие после смерти Стейнара, никто сюда не поднимался. Родерик попросил Ситхару не прибираться в личных покоях своего учителя. Было ли это запоздалой местью или по-детски наивным желанием сохранить все нетронутым, он и сам не знал. На маленьком столике у камина стояла выточенная из золотистого дерева пиала, внутри до половины потемневшая от засохшего налета. Рядом лежала книга с обтрепанными краями, заложенная на середине тонким стилетом. В глубоком кресле, стоящем рядом, бесформенной кучей осел цветастый вязаный плед. Родерика всегда смешила эта вещь: уж слишком она не вязалась с образом Стейнара. Тяжело было его ненавидеть, когда он вот так сидел перед камином, потягивал очередной травяной настой из пиалы и кутался в свой ужасный плед. В эти моменты он казался почти человеком. Одинокая свеча колыхалась под порывами ледяного ветра – дуло изо всех щелей в старой кладке, – и это был еще один символ его поражения. Замок доживал свои последние часы. Родерик выжал его досуха, отбивая одну за другой непрерывные атаки осаждавших солдат. Напрасное самоубийство? Он знал это с самого начала, удивлялся только, что в свой последний час он не оказался одинок, по крайней мере, пока. За дребезжащим стеклом виднелись чужие костры. Их стало больше, чем вначале, а значит, его боялись люди, засевшие на другом конце низины. На их стороне было все – численность, опыт, сила, и они уже победили, но все равно тряслись, ожидая его очередного удара. Родерик взглянул на собственное отражение в зеленоватом стекле. Он с трудом узнавал себя в этом измученном человеке, смотревшем на него из окна. Исхудавший, заросший неопрятной щетиной, с ранней сединой в темно-русых волосах и неизвестно откуда взявшимися морщинами, он выглядел лет на пятнадцать старше своего возраста. Родерик поднес ладонь к лицу. Рука мелко дрожала, кожа посерела, а вены вздулись, как у старика. Он отдал все, что мог, ради цели, которой не знал до сих пор. «Тебя никто не просил обо всех этих жертвах, - шепнул противный голосок в голове. – Поражение предрешено, все оказалось напрасно». Родерик до боли стиснул кулак, с трудом подавив в себе желание ударить по стеклу. Не время раскисать, осталось совсем немного. Спускаться из башни было тяжело: незалеченная нога давала о себе знать, а высокие, стертые посередине ступени лестницы покрылись тонкой корочкой льда. Приходилось одной рукой опираться о стену, а другой пытаться сберечь чахлый огонек свечи от гуляющих вокруг сквозняков. На последней ступени примостилась темная фигурка, которой, казалось, были нипочем ледяной ветер и холод выстывшего камня. При приближении Родерика она вскочила и протянула тонкую руку, помогая мужчине спуститься. Выглядела Ситхара как двенадцатилетняя девчушка из бедствующей крестьянской семьи: худая до прозрачности, с водянистыми глазами и грязными, неровно остриженными волосами до плеч. Родерик не удержался и провел рукой по сальным прядкам, перебирая вплетенные в них цветные нитки и птичьи черепки. Прекрасные волосы, которыми так гордилась маленькая скальница, растеряли весь свой богатый блеск и шелковистость, перестали расти и непрестанно лезть в лицо своей хозяйке. Каждый из них отдал что-то дорогое сердцу ради общего дела, и Родерик почувствовал себя предателем за свои недавние мрачные мысли. Не ему решать, напрасна ли жертва маленькой скальницы или нет. Ситхара переступила своими босыми ножками и доверчиво подставилась под незатейливую ласку, словно истосковавшаяся по хозяевам кошка. Родерик неловко потрепал девочку по макушке и вышел в заметенный снегом двор. Скальница семенила рядом с ним, совершенно не страшась мороза в своем простом льняном платьишке. - Я все сделала, как ты просил, - тихо прошелестела она в спину Родерика. – Ты тоже мог бы уйти. - Это лишнее, Ситхара. Все должно закончиться здесь. Просто дай мне немного времени попрощаться и уходи сама. Скальница остановилась посреди двора, глядя в спину уходящего в сторону пещер мужчины, а потом не удержалась и громко крикнула: - Я горжусь пересечением наших дорог, Родерик. Мужчина оглянулся и, наклонив голову в вежливом поклоне, ответил: - Пусть дорога домой сама стелется тебе под ноги, Ситхара. Спускаясь в нутро горы по извилистому ходу, Родерик проклял все на свете. С каждым шагом нога болела все сильнее, а остановиться и передохнуть он не решался – боялся, что не хватит сил дойти до конца. Необработанные стены словно поросли шевелящимся ковром из теней, и робкий огонек свечи в руках мужчины был не в силах разогнать это наваждение. За все три года он ни разу не был здесь, но часто думал о том, что почувствует, когда решится-таки прийти. Где-то глубоко в груди робко шевельнулся призрак волнения и тут же пропал. Родерик слишком устал для сильных страстей, теперь он даже не мог себе ответить, зачем пришел сюда после стольких лет. Тоннель вывел его в маленькую пещеру с низким сводом. Здесь оказалось непривычно сухо и тепло, а в воздухе витал смолистый запах хвои. Света едва хватало, чтобы разглядеть каменный постамент посреди зала и покоящееся на нем тело. Накрытое легкой светлой тканью, оно пролежало в покое три долгих года, так стоило ли беспокоить усопшего сейчас? Родерик сделал пару шагов вперед, опустился на колени перед каменным ложем и поставил свечу в изголовье. Стали видны засохшие цветы и сосновые ветви, украшавшие одр – не иначе как Ситхара постаралась, – а под складками тонкого полотна проступили очертания мужского тела. Родерик медленно откинул ткань и взглянул в знакомое до последней морщинки лицо. Тлен не коснулся его, сердце Стейнара до сих пор гнало по жилам водянистую кровь, грудь изредка вздымалась, загоняя в легкие воздух, но жизнь словно бы никогда не касалась этой пустой оболочки. Белые волосы, глаза, ногти… Родерик не сомневался: вздумай он приоткрыть сомкнутые веки трупа – увидел бы белесые, лишенные радужки склеры. Все краски – будь то здоровый румянец или мертвенная синева – исчезли из этого тела. Даже после смерти останки всякого существа хранят в себе отпечаток прожитых дней, здесь же был изведен любой отблеск существования. Родерик нерешительно коснулся пальцами пергаментной кожи, провел рукой по сухой щеке, надеясь почувствовать хоть что-то. Волосы Стейнара были уложены красивыми локонами вокруг головы. Непривычно белые, старательно расчесанные Ситхарой, они придавали лицу Стейнара несвойственный тому при жизни мягкий вид. Родерик пропустил одну прядь меж пальцев, и вдруг локон переломился в его руке, как крошится старая бумага от неловких прикосновений. Обманчивое подобие существования не выдерживало близости с живым человеком. Что-то сломилось в самом Родерике от этого зрелища: столь желанные чувства затопили его с головой. - Ты обещал мне! Слышишь? Обещал! – хриплый голос метался в маленькой крипте, преломляясь и возвращаясь к хозяину. – Смеялся мне в лицо и говорил, что я никогда не смогу тебя превзойти. И где ты теперь? А знаешь, ты просто трус! У меня не было даже шанса! Ты не дал мне его своей глупой, никому не нужной смертью! – сжавшийся внутри плотный комок исчез без следа, оставив после себя только усталость и равнодушие. Родерик обессиленно уткнулся лбом в постамент и прошептал: – Скоро я и сам окажусь в Изнанке нашего мира, и там я буду искать тебя до тех пор, пока не найду. Сначала я от души тебе врежу, а потом вытрясу из тебя все твои драгоценные тайны. Уходил Родерик, не оглядываясь, позабыв почти сгоревшую свечу. Стоило ему сделать несколько шагов прочь от входа в крипту, как под ногами что-то гулко охнуло, земля вздрогнула, и в спину ударило пылевое облако. Ситхара позаботилась о теле мастера над Пустотой так же, как заботилась о нем самом при жизни. Родерик опустился на нижнюю ступеньку, ведущую в башню, где недавно сидела скальница, и принялся ждать. Теребил серебряный медальон в виде капельки воды, что носил, не снимая, последние семь лет, и смотрел в никуда. Когда от мощного удара выбило старые крепостные ворота, он даже не вздрогнул. Только глянул на замерших во взметнувшемся снежном облаке людей и медленно поднялся, встречая пришедших. Маленькая женщина с лицом настороженного хорька стояла к нему в пол-оборота. Мирабелла – мастер над Приращением, покровительница Золотого Двора. Грузный высокий господин переминался с ноги на ногу и явно мечтал оказаться сейчас как можно дальше от Седых гор. Эдвин – мастер над Витальностью, придворный маг из Монтенберга. Черноволосый воин в доспехах, но с непокрытой головой, жадно вглядывался внутрь маленького двора, словно кого-то надеялся здесь найти, кроме самого Родерика. Максвелл – мастер над Первоосновой, воитель и полководец. Позади него серый плащ скрадывал очертания еще одной мужской фигуры. Халоран – мастер над Потоками, странник Изнанки мира. Родерик открыл было рот, собираясь что-то сказать, но его приподняла в воздух невидимая рука и со всей силы швырнула о стену башни. Весь воздух разом выбило из груди, тело пронзила острая боль, и наступила темнота… Родерик открыл глаза. Даже это нехитрое движение далось ему с превеликим трудом. Судя по очистившемуся от облаков звездному небу, он ненадолго потерял сознание. Очень хотелось пить, а каждый вздох отдавался острой болью в груди. Все звуки поглотил гул собственной крови, и только иногда мужчине казалось, что рядом с ним кто-то громко спорит. Временами даже чудился женский голос. Хотя какие здесь могут быть женщины? Ситхара же ушла. Какая-то непреодолимая сила дернула Родерика вверх, и он чуть не закричал, увидев перед собой страшную золотую маску. Все плыло, качалось из стороны в сторону, и Родерик прикрыл глаза, в надежде переждать этот проклятый шторм, ведь его всегда укачивало на море… Эдвин положил ладонь на плечо Халорана. Тот продолжал трясти обмякшего Родерика, словно этот несчастный мог ему что-то сказать. Он оказался всего лишь марионеткой в руках собственного учителя, столь ладно сделанной, что она продолжала играть и после смерти Стейнара. Глупый Родерик. Халоран отбросил бесчувственное тело и широкими шагами взбежал по лестнице, ведущей в башню. Максвелл, чуть помедлив, отправился за ним. Эдвин отточенным годами практики движением коснулся шеи Родерика. Пульса не было. - Наш бунтарь отправился на встречу со своим учителем, - сказал он замершей посреди двора Мирабелле. Та даже не обернулась на его голос. Стояла, неотрывно глядя в небо, словно могла прочесть на нем все ответы мироздания. – Стейнар неплохо его выдрессировал. - Мы опоздали, - пролепетала Мирабелла, указывая рукой куда-то вверх. Эдвин непонимающе взглянул сначала на женщину, потом в небо, да так и замер, открыв от удивления рот. Новорожденная звезда колючим зеленым цветом сияла над Седыми горами…