Зеркало смарагдовой звезды

Иногда Родерик опрометчиво забывал, что Зоренка - всего лишь деревня в неполных три десятка домов. Здесь каждый узнавал о происходящем у соседей чуть ли не раньше их самих, да и не принято было в здешних местах таиться. Вся жизнь человеческая, от первого крика до последнего вздоха, проходила у всех на виду, и скрытность, к которой Родерика приучили прожитые до появления в Зоренке годы, вызывала у селян только недоумение. Вдвойне это было бесполезно оттого, что все потаенное недолго оставалось таковым в деревне. Родерик ни одной живой душе не обмолвился, что собирается наведаться в Ореховое урочище, но об этом, казалось, знали все. Ладно Торсен: он сразу смекнул о планах друга, хоть напрямую Родерик ничего ему не сказал. Но кузнец, пусть и был говорлив не в меру, никогда не грешил выбалтыванием чужих тайн. Ладно Лота, встретившая его по возвращении тихим вздохом и легкой укоризной во взгляде: хорошая жена замыслы мужа знает еще до того, как он сам внятно сможет их проговорить. Но откровенной неприязни во взгляде старосты и пугливых перешептываний шарахающейся от него ребятни Родерик никак не ждал. Он прекрасно понимал, что в Зоренке он человек новый и всегда таковым останется, сколько бы десятилетий он не провел в этих краях, хорошо, если к его детям не перейдет по наследству отцовское чужеродство. Если бы не заступничество Торсена в свое время, Родерика никто бы не принял в маленькую сельскую общину. Здесь не привечали чужаков, даже женились только на девицах из ближайших деревень. Но кузнеца в тот раз послушали. Поначалу Родерик как мог старался прижиться в Зоренке: чтил местных, на диво схожих ликом с лесными хранителями, богов, по поводу и без спрашивал совета у вечно недовольного старосты и пытался не замечать настороженности во взглядах встречных людей. Даже обличием своим силился походить на деревенских, коротко обрезав волосы и отпустив бороду. Стоило ли говорить, что ничего путного из этого не вышло? Люд в этих краях схож друг с другом, как листочки с одного дерева. Все крепкие да низенькие, белобрысые, словно солнцем выбеленные, с глазами светлыми и ресницами, как у телка. Родерик возвышался над всеми на половину своей темноволосой головы, глядел зелеными с желтизной глазами, цвет которых отчего-то в этих местах почитался нечистым, и никак не мог избавиться от въевшихся под кожу привычек, оставшихся с тех времен, когда он зарабатывал себе на жизнь трудом наемника. Чего только стоил его засапожный нож, с которым, коли нужда припрет, можно выйти против секача. Или зачастую обидная, но сослужившая ему верную службу в свое время привычка: прежде чем кусок в рот положить, втянуть ноздрями запах. Лота давно уж не замечала причуд мужа, а деревенским все казалось, что Родерик их за отравителей держит. Ну как тут объяснить, что не единожды на постоялых дворах пытались ему несвежую похлебку подсунуть, или случалось в пути с голодухи животину какую диковинную подстрелить, а потом разглядывать ее мясо синюшное и гадать: останешься после него жив или нет? Смирившись наконец со своей инаковостью, Родерик махнул рукой на потуги казаться кем-то другим и стал жить как привык. Без сожалений свел посредственную бороду, выбрил по обычаю своей родины виски и позволил волосам расти, как им вздумается. Чтобы длинные пряди не лезли в лицо, заплетал короткую косицу и отбрасывал ее назад. Теперь его никто не признал бы местным даже с большого перепоя. Родерик подспудно ждал, что его прогонят из деревни - в таких дремучих местах и за меньшее своеволие сживают со свету, - но, на удивление, все вышло иначе. Его продолжали считать чужаком и пришлым человеком, но теперь он стал «своим» чужаком. Домой к себе не зазывали, за общий стол не сажали, но при встрече лицо не кривили, а со временем и вовсе улыбаться стали. Родерик от таких перемен только плечами пожимал: когда старался под местечковые обычаи прогнуться – не мил был, а теперь-то что переменилось? Торсен на недоуменные расспросы друга рассказал очередное поверье о лесных духах, что любят детей из колыбели красть, а после принимают их обличие и из мамки с отцом незаметно всю жизнь выпивают досуха. Причем здесь он со своим стремлением приспособиться под чужой устав, Родерик так и не понял. На подмененного младенца он не походил, да и силы ему не из кого тянуть: кроме Торсена и Лоты, Родерик ни с кем близко не сошелся. Кузнец и дочь бортника, хоть и были родом из здешних мест, пришлись в Зоренке не ко двору. Торсен был мастером своего дела: подковать лошадь, лемех выправить, инструмент домашний починить или безделицу какую, хозяйке потребную, смастерить. В деревне кузнеца уважали и премного гордились таким искусником, но, как и всю его братию, побаивались. В городах и крупных селах старые преданья уж позабылись, а в таком медвежьем углу как Зоренка до сих пор считали, что кузнечное дело темное, с хранителями да духами лесными связанное. Человек, что огонь кусачий, словно пса дворового, на цепь посадил и служить себе заставил, не смог обойтись без помощи нелюдей. Оттого дом свой Торсен выстроил на самом краю деревни: и к кузне близко, и от соседей боязливых подальше. В этом-то стоящем на отшибе домике Родерика всегда привечали, как родного. Даже суровая Криста, которая, взбреди ей это в голову, легко смогла бы подменить мужа в кузне, приветливо улыбалась и старалась угостить гостя то ячневой кашей, то пирогом с ревенем. А уж какой сидр выходил у рачительной хозяйки! Пился как ключевая водица, разве что голову туманил сильнее иного вина. В тот же вечер, как Родерик вернулся из Орехового урочища, он отправился к Торсену рассказать о своих находках. Не хотел идти, предчувствуя чужое веселье, но отсиживаться дома казалось верхом трусости. Торсен его уже ждал. Расторопная Криста выставила на широкий, выскобленный до белизны стол простое, но сытное угощение, приветливо перемолвилась парой слов с гостем и вышла вон. Ложились в деревне рано, а летней порой в домах никто не ночевал. Родерик, как человек привычный, те теплые деньки, что в Зоренке считали несусветной жарой, даже не замечал, зато местные не знали, куда от зноя деться, вот и Криста уходила спать в сенной сарай. Торсен, весело сверкая глазами, разлил в глиняные кружки янтарный сидр, пригубил из своей и, одобрительно причмокнув, выжидательно глянул на Родерика. Тот гонял по миске молодой, мелкий, как горох, картофель и отмалчивался. Торсен стукнул кружкой по столу и пошел в атаку: - Все-таки сунул свой любопытный нос, куда не просили? Чего теперь недотрогу из себя строишь? Давай рассказывай, на какие богатства нечестивые свое посмертие променял. Торсен громко и немного пьяно рассмеялся, а Родерик тут же вскинулся, но, увидев добродушное лицо кузнеца, для которого это была явно не первая кружка сидра в этот жаркий день, успокоился и мирно ответил: - Нет там никаких богатств. Орехов да грибов по осени не счесть будет, а больше ничего в твоем урочище отродясь не бывало. - А усадьбу не нашел, что ль? – хитро прищурился Торсен. - Усадьба твоя обычным домишком оказалась. Еще пара лет пройдет – ни за что его не сыщешь в лесу. Если бы я носом в него не ткнулся, никогда бы не признал. Там только старый хлам, поросший сорной травой, остался, не за что глазу зацепиться. - Эк оно все… - разочарованно протянул Торсен. – Что ж, выходит, ты за просто так себе проблем нажил? Неужто ничего ценного не прихватил? Не так обидно было бы. - Кулон простенький нашел, - признался Родерик. – Лоте его подарил, ей самое то на шее носить. Грошовая вещица, но глаз радует. - Дурной ты, Родерик, ой дурной, - почти пропел разомлевший Торсен, за слова свои тут же получивший полушутливый тычок под ребра. – Скажи своей женушке побрякушку эту от беды припрятать. Здесь у нас все глазастые – вмиг смекнут, откуда сия безделица взялась. А ты, как мальчишка непутевый: те тоже везде свой нос любопытный суют, покуда его не прищемят. В твои-то годы пора повзрослеть. Ты ж не в городе живешь, чтоб никому до тебя дела не было. У нас народ как заскучает - первым делом бежит за плетень смотреть, что там у соседа творится. А ты средь бела дня ушел, словно от чужих взглядов заговоренный, и прямиком к урочищу! Хоть бы попетлял чутка! - Да что ты заладил со своим урочищем, - вяло огрызнулся Родерик. И впрямь: детская шалость грозила обернуться вполне взрослыми проблемами. Только все стало налаживаться, как Родерик самолично умудрился себе подгадить. Понимать надо, что он теперь не только за себя ответ несет. А если у старосты кончится терпение, куда Родерику податься с женой на сносях? – Нет там никаких утопцев, призраков и нечисти. Один оголодавший озерник бродит, и тот не злобливый. Я даже ночевал в этих проклятых развалинах, и никто, ни одна забытая богами нелюдь ко мне не притронулась! Родерик сам не заметил, как сорвался на крик, чего добродушный Торсен никак не заслужил. Никто в этой истории не был виноват, кроме захотевшего пощекотать себе нервы Родерика, ему и расхлебывать. - Дела-а-а… - вздохнул Торсен. – Да пойми ж ты, неважно, видел ты кого там или нет. Отпустить-то тебя отпустили, но кто знает, что за беду ты на себе в Зоренку принес? - И ты туда же, - вскинулся было Родерик. – Да пойми… - Неважно! – мозолистый кулак оглушительно ударил по столу. – Неважно, - уже тише добавил Торсен, - во что я верю. Теперь любая беда - что сдохшая корова, что не разродившаяся баба - на твоей совести будут. Сиди-ка ты тихонько в своей избенке и молись всем богам, каких знаешь, чтобы ничего дурного в ближайшее время не приключилось. Эх, я сам виноват: раздразнил тебя, а не научил, что скрываться надобно. Кто-то из мальчишек любопытных за тобой пошел, а потом всей деревне разболтал, куда ты отправился. Они ненадолго замолчали. Торсен жевал веточку петрушки, а Родерик, в который раз за сегодняшний день, попрекал себя за неуместную в его возрасте наивность. Ведь знал же, что всегда за ним будут в три глаза приглядывать! И вот стоило жизни наладиться, а самому Родерику примелькаться, как глупая, по-мальчишески безрассудная затея свела все прошлые старания на нет. Ладно бы дело касалось только его, но теперь от него зависит Лота и их нерожденный ребенок, да и Торсена не похвалят, раз он в Зоренку такого бедоносца привел. - Эк ты загрустил! – преувеличенно весело пробасил кузнец. – Не бери в голову, посудачат седмицу и забудут. Летом, знаешь ли, и без твоих проказ есть над чем голову поломать. А хочешь, я тебя в Задолье с собой возьму? - На ярмарку, что ли? - буркнул Родерик. - Ну да! Через две седмицы надобно уже выезжать. Знаешь, сколько у меня товара на продажу скопилось за год? Сильные руки лишними никогда не будут. - Нет, - немного подумав, покачал головой Родерик, - спасибо за предложение, но лучше бы тебе взять с собой кого-нибудь другого. Не хочу я теперь Лоту одну оставлять. Она хоть и не жалуется, но видно, что день ото дня ей все тяжелее, да и страшит ее подходящий срок. - Бабы, когда первого носят, всегда боятся, - со знанием дела согласился кузнец. – Зато потом, как распробуют, ничем их не отвадишь от этого дела – одного за другим рожать будут. Твоя Лота, правда, припозднилась, но Криста свое дело знает. Как срок придет, поможет она женушке твоей разродиться, даже в голову не бери! Дальше беседа пошла веселее. Кисло-сладкий сидр щекотал нёбо, и Родерику стало казаться, что все обойдется. Не мог он принести в деревню никакой беды из Орехового урочища. Более мирное место тяжело сыскать на всем свете. Хранителя он задобрил, ущерба лесному народцу не чинил, сокровищ никаких не находил. Мысли о том, что в Зоренке может приключиться несчастье, никак с ним не связанное, Родерик старался гнать от себя подальше. Человек не в силах предугадать все, а горевать над непролитым молоком для главы дома негоже. Домой Родерик засобирался, когда темная летняя ночь заполнила мир от горизонта до горизонта. Стоило приподняться с лавки, как в голове приятно зашумело, а ноги отчего-то вознамерились выказать собственную, отличную от хозяйской волю. Коварный сидр Кристы оставлял мысли светлыми, но исподволь размягчал тело. Нестерпимо хотелось глотнуть свежего, прохладного воздуха и отлить. Родерик вышел во двор, добрел до отхожего места, облегчился и взглядом поискал бочку с дождевой водой. Теплая, чуть отдающая тиной вода совсем не освежала, но мужчина все равно с удовольствием ополоснул лицо. Еле ощутимый ветерок ласково прошелся по влажной коже, отгоняя подступившую было сонливость. Родерик потянулся до хруста в спине и посмотрел на небо. Летом над Зоренкой сияли бесчисленные, словно капли росы, звезды. Их блеск на бархатном небосводе казался близким и немного лукавым. Родерик любил смотреть в обволакивающую глубину ночного неба, но сегодня он не увидел на нем привычных звезд. Вверху, извиваясь и медленно перетекая, струилась радуга. Родерику приходилось слышать, что далеко на севере ночью можно узреть цветные всполохи, но это видение ничем не походило на чудные рассказы. За спиной скрипнула дверь, и во двор вышел разгоряченный Торсен. Кузнец почесал объемное чрево, встал рядом с Родериком и так же, как и он, задрал голову, каким-то чудом умудрившись не упасть на спину. Все же для Торсена дело не ограничилось одним сидром. - Что ты там видишь? – шепотом спросил Родерик. - Небо, звезды, луну… - с легкой заминкой начал перечислять кузнец. – А что там еще может быть? - И правда, - согласился Родерик, хотя ему в тот момент стало по-настоящему страшно. Домой Родерик шел, не поднимая глаз, и на все лады распекал про себя мастерство Кристы. Ему часто становилось дурно от крепленой выпивки, но никогда еще не мерещилась радуга на полночном небе. К тому же это был безобидный сидр, который разбавленным давали даже детям. Родерик стянул с себя сапоги еще на крыльце и осторожно прокрался внутрь дома. Старые рассохшиеся доски скрипели через одну, но он давно запомнил, на какие нельзя наступать, если не хочешь наделать шуму. Лота спала, тяжело вздыхая во сне. Родерик прижался грудью к спине жены и осторожно положил ладонь ей на живот. Родить она должна была к зиме и только недавно перешила себе платье, чтобы не стягивало налившуюся грудь и округлившееся чрево. Но Родерику казалось, что уже сейчас он может почувствовать под ладонью толчки еще не рожденного сына. Лота только посмеивалась и отпихивала его руки, говоря, что еще рано, но как только их дочь даст о себе знать, Лота обязательно скажет мужу. Дурные мысли, навеянные хмельным, исчезли в медовом запахе волос женщины и живом тепле ее тела. Родерик уснул спокойным и счастливым… Следующие дни недосуг было заглядываться на звезды: Родерик вставал с первыми петухами и ложился на закате. Работа в поле с другими селянами, помощь Торсену со сборами на ярмарку. А еще надобно крышу до осени перекрыть, и сруб колодезный совсем сгнил - хоть к соседям с ведром ходи. С тех пор как отец Лоты умер, некому было мужскую работу делать. Родерик уже начал задумчиво поглядывать на брошенные колоды ульев, прикидывая, что неплохо бы возродить дело почившего тестя. В день, когда Торсен уехал на своей скрипучей телеге на ярмарку в Задолье, Родерик впервые разглядел цветные потоки средь бела дня. Ночью он лежал без сна и все гадал, что же с ним происходит. Видать, правы люди, что боятся Орехового урочища. Прокляли это место боги и всех, кто осмелится туда прийти. Зачаровал Родерика озерник или другой какой дух, пока он спал, наложил неведомое заклятье, от которого неизвестно у кого спасенья просить надо. Измученный тяжелыми мыслями Родерик вышел во двор. Летняя ночь жила своей потаенной жизнью: оглушительно шуршал в кустах беспокойный еж, ухнула промчавшаяся бархатной тенью над головой сова, пьяно пахло медовыми травами и нагретой землей. А в небесах цвела безумными красками колдовская радуга. Текла, петляя и извиваясь, образуя водовороты и огибая невидимые взору Родерика преграды. Иногда один из семи цветов заглушал другие, иногда каждый из них был равен по ширине другому, но ничто не могло остановить эту эфемерную реку. Теперь она не только разукрашивала небо: чем дольше Родерик вглядывался - тем отчетливее слышал ее песню. Неразборчивое гудение на грани слуха все нарастало, ширилось, заполняло собой весь мир, оставшись не замеченным никем, кроме мужчины, с суеверным ужасом взирающим на эту картину. Родерик постепенно начал различать песнь каждого отдельного цвета. Басовито и грозно, как роящийся улей, гудел красный поток. Обманчиво-ласково звенел оранжевый. Ласкал слух тонкими переливами желтый. Успокоительно шептал зеленый. Напряженной перетянутой струной стонал синий. Срывался на тонкий визг и тут же опускался до еле слышных низких тонов фиолетовый. И только голубой поток тек вперед в полнейшем молчании. Сколько Родерик простоял, вслушиваясь в эту запредельную музыку, он не знал. Она наполнила его до краев. Разбередила душу и привнесла что-то свое, доселе неведомое. Если бы Родерика кто-то спросил, как выглядит Изнанка мира, он, не задумываясь, ответил бы, что она похожа на радугу, что поет тебе на разные голоса, которые одновременно слышатся все вместе и по отдельности. Что-то горячее и мокрое защекотало под носом, скользнуло по уголку рта, коснулось подбородка. Родерик провел рукой по лицу и, только ощутив влагу, опустил взгляд вниз. Кровь на ладони казалась в ночи черной. Нещадно болела затекшая шея, во рту появился противный металлический привкус. Мужчина сплюнул, и, шатаясь словно пьяный, побрел в дом. Небо на востоке начинало светлеть. Родерик рухнул на лавку и почти сразу провалился в мутный, полный тревожных образов сон. На следующий день, работая в поле, он первый раз потерял сознание…