Зеркало смарагдовой звезды

Родерику приходилось прежде видеть, как здоровый человек за считаные месяцы иссыхал, словно дерево с подрубленными корнями, случалось хоронить приятелей, которые сгорали в лихорадке за несколько дней, но никогда он не слышал, что люди могут умирать так, как умирал сейчас он сам. Еще недавно он пил с Торсеном пряный сидр и обтесывал топором бревна для нового колодезного сруба, а теперь лежал недвижно в избе, не в силах подняться с лавки. Когда первый раз Родерику поплохело до красных кругов перед глазами, он решил – хватит! Видать, все же проклял его озерник или какая иная нелюдь из Орехового урочища, раз стала в небе мерещиться призрачная радуга. Так чего ж теперь, всю жизнь с задранной головой провести? Сначала кровь носом пошла, потом его с поля волоком домой притащили – все оттого, что ночами не спал, звездочки выглядывал. Родерик костерил себя на все лады, клялся, что никогда глаз от земли не оторвет, и мучительно стыдился Лоты. От жены он не услышал ни одного попрека, наоборот, тяжело сносившая свою первую, запоздалую беременность женщина преисполнилась новых сил, выхаживая занемогшего мужа. Ее саму так утомила постоянная тошнота и слабость, что, почувствовав себя нужной, Лота буквально порхала по дому. Приметив такую перемену в супруге, Родерик вознамерился было отдохнуть лишний денек, притворяясь больным, но обманывать никого не пришлось. Родерик слабел день ото дня, словно подменыш из рассказов Торсена тянул из него силы. Тело не принимало никакой пищи, голова кружилась, а любая попытка встать оборачивалась глубоким обмороком, который отступал только через пару часов. Родерик стал впадать в забытье. Балансируя на тонкой грани между сном и явью, он видел странные вещи, которые не мог объяснить его воспаленный разум. Впервые это случилось, когда Лота, отринув гордость, позвала к ним в дом старую Магду. Сварливая баба лечила скотину в Зоренке или могла дать травяного настоя мамашам, чьи сорванцы объелись незрелых слив. Не велика заслуга, учитывая, что Магда имела дурную привычку поучать всех без разбору. Старуха что-то пошептала над Родериком, помахала перед лицом тлеющей травяной метелкой и споро утащила Лоту во двор. О чем они говорили, Родерик не слышал. Лота, как вернулась, много улыбалась и щебетала что-то успокоительное, только в глаза мужу отчего-то не смотрела. И тогда он впервые почувствовал это. Словно речи острой на язык Магды оставили на Лоте видимый след. Родерик как отзвуки далекого эха слышал слова о беде, проклятье, скорой смерти. Видел беспокойные мысли Лоты о нем, об их нерожденном ребенке, о самой себе. Чувствовал тоску враз смирившийся жены, ее пробуждающуюся обиду на него за преданное доверие и стыд за свои горькие мысли. Слова Лоты проходили мимо ушей Родерика, ведь сейчас он внезапно проснувшимся чутьем понимал, что у нее на душе. Новое открытие не вызвало и толики удивления. Родерик смотрел на теплую пульсирующую искорку в груди у Лоты, видел крошечный огонек растущей жизни в ее чреве и понимал, что, если захочет, сможет разглядеть куда больше, чем дозволено знать человеку: увидит лицо своего ребенка, когда ему минет третий десяток лет, узнает его судьбу, предугадает день его смерти. А еще Родерик знал, что будь у него возможность таким же взором взглянуть на себя со стороны, ему предстала бы картина стремительно угасающей жизни. Кое в чем Магда оказалась права: проклятье или нет, счет дней, отмеренных ему судьбой, неумолимо подходил к концу. Родерик все реже пробуждался от тяжелого забытья; скоро настанет день, когда у него не хватит сил отрыть глаза, и тогда все закончится: изматывающая головная боль, пугающие видения и сама жизнь. Оттого безразличны предсмертные видения, которые могли оказаться всего лишь порождением агонизирующего разума. Из очередного, больше похожего на обморок сна Родерика выдернуло чужое прикосновение. Лота суетливо тормошила его, а стоило мужчине открыть глаза, как принялась его усаживать и подкладывать подушки под спину. Родерик осоловелым взглядом смотрел на жену, пытаясь понять, что же происходит, а та, от испуга глотая слова, зашептала: - Приехали к тебе, Родерик. Издалека нагрянули. Говорят, помочь тебе могут, вылечат зараз. Постарайся господам этим не перечить, сразу видно – непростые это лекари. Дверь позади Лоты скрипнула, и женщина, как испуганная птичка, метнулась из избы. Яркое солнце резало воспаленные глаза Родерика безжалостным светом. Голова кружилась от слабости, и никак не удавалось понять, где верх, а где низ. Тяжелые веки, словно грубая ткань, царапнули глазные яблоки. Родерик стремительно погружался в небытие, когда непривычные звуки всколыхнули его сознание. Чьи-то шаги оглушительно громко прозвучали в уютной тишине дома, зашуршала незнакомым переливом чужая одежда, и кто-то сел на его постель, задев гладкой тканью безвольно лежащую руку. Родерик вдохнул яркий запах благовоний и открыл глаза. На его кровати сидела молодая, худенькая, как подросток, женщина. Ее изумрудного цвета платье вызывающе сверкало атласными складками, а лиф был затянут столь туго, что маленькую грудь буквально выдавило на всеобщее обозрение. На черной бархотке висела белоснежная камея, а в коротко остриженных каштановых волосах переливалась острым блеском благородных бериллов заколка в виде цветка. Незнакомка улыбалась совершенно не подходящей ее возрасту и роскошному одеянию, источающей доброту и материнскую любовь улыбкой, которой Родерик не поверил ни на миг. Позади незваной гостьи давящей громадой возвышался крупный мужчина, который смотрел на все вокруг с неподдельным интересом и, казалось, вот-вот отпустит какую-то безобидную шуточку. - Меня зовут Мирабелла, - вновь привлекла к себе внимание женщина. – Я хозяйка Золотого двора, а мой спутник Эдвин милостью короля Магнуса - первый маг королевства. Мы проделали долгий путь, чтобы увидеть тебя, Родерик. Нам есть о чем поговорить, но прежде, я надеюсь, ты позволишь избавить тебя от мук?.. …По пыльной проселочной дороге неспешно брела, отмахиваясь от гнуса длинным, полным репьев хвостом, пегая кобыла. Повод провис чуть ли не до земли, и лошадь то и дело обрывала бархатными губами верхушки придорожной травы. Сгорбившийся в седле всадник дремал, мерно покачиваясь в такт убаюкивающему шагу. Его длинные ноги нелепо свисали с округлых, словно у бочки, боков кобылы, а лицо закрывала давно потерявшая свой первоначальный цвет и форму широкополая шляпа. Вся одежда путника носила на себе следы долгого пути и бедности. Кое-где старательно залатанная, она давно не знала щетки и мыльного корня: ворот выглядывающей из расстегнутой куртки рубашки обтрепался и покрылся мутными разводами от подсохшего пота, сапоги до колена были измараны въевшейся грязью и отчаянно нуждались во внимании сапожника, а под мышкой всадника зияла знатная прореха в некогда славной кожаной куртке. Проще было бы выбросить весь этот неказистый наряд и справить себе новую одежку, но путника совершенно не тяготил его внешний вид. Казалось, ему все равно, как он выглядит, куда бредет его сонная кобыла, и даже жар летнего солнца не доставлял ему видимых неудобств. Впору было заподозрить, что всадник на пегой кляче умер, но отчего-то не вывалился из седла, продолжая свой бесцельный путь. Позади раздались визгливый скрип телеги, задорно-злые понукания возницы и надсадное лошадиное ржание. Пегая кобыла, не дождавшись команды всадника, сама сошла с дороги и с удовольствием принялась обгрызать подвернувшийся куст. Мимо, поднимая удушливые клубы пыли, прогрохотали с десяток телег. Возницы настегивали измученных лошадей и спешили, словно за ними гнались разбойники. Шум стоял такой, что невозможно было услышать самого себя. Телеги проехали мимо и скрылись за поворотом, а кобыла, неспешно обглодав куст, без понуканий вышла на дорогу, обернулась на всадника, словно выискивая в лице того признаки неудовольствия, и зашагала дальше. Пыльная дорога, в очередной раз вильнув, вывела кобылу к перекрестку, на котором возвышался каменный столб в полтора человеческих роста. Когда-то украшенный плотной резьбой, ныне сглаженной многолетним противостоянием ветра, солнца и дождя, он оброс мхом, слегка покосился, но все так же стоял, словно насмехаясь над протекающими мимо годами. Лошадь игриво прихватила макушку выросшей у подножья столба березки и уверенно свернула на большую дорогу. Здесь кое-где виднелась старая кладка, рытвины местами были прикрыты впопыхах наломанными ветвями, но народу стало не в пример больше, отчего пыль стояла удушающим недвижным облаком. Груженые телеги тащили мощные волы, заморенные клячи или орущие ослы. Люди шли пешком или ехали, примостившись на облучке возов. То и дело раздавались сердитые выкрики, беззлобная ругань или раскатистый смех. Скрип кожи и дерева, щелчки кнута и окрики погонщиков, мычание перегоняемой скотины и птичий гомон – пустую в обычные дни дорогу заполонили люди и животные. Пегая кобыла без направляющей руки всадника прибилась к обочине и перешла на ленивую рысь. Пару раз проезжавшие мимо возницы что-то кричали безвольно покачивающемуся в седле всаднику и даже пытались хлестнуть кобылу по лоснящемуся крупу, но та на диво ловко умудрялась взбрыкнуть задом, уходя от удара. Всадник же ни разу не пошевелился, словно в седле сидел не живой человек, а тряпичная кукла. И только когда дорога, взбежав на пригорок, нырнула вниз, увлекая за собой разномастную толпу людей и животных в объятья пыльного городка, мужчина сжал колени, заставив лошадь остановиться. Небо затянуло тяжелыми тучами, и поднявшийся ветер гонял колючий песок, норовя хлестнуть неосторожных путников по лицу. Но все равно Задолье кипело слегка выгоревшими красками балаганов заезжих актеров, бурлило многоглавыми скотными рядами, дурманило голову запахом жареных орехов и мяса. Всадник медленно выпрямился в седле, снял с головы несуразную шляпу, которую так и норовил сбить на землю разыгравшийся ветер, и, сощурив глаза, с обреченностью разглядывал открывшуюся перед ним картину. - Вот что бывает, моя хорошая, когда слишком высоко задираешь нос, - мужчина ласково потрепал кобылу по шее и щелчком пальцев сбросил присосавшегося овода. – Про ярмарку-то мы с тобой забыли. Будто нам без нее забот мало, и так все вкривь и вкось пошло. Лошадь согласно всхрапнула и, подчиняясь легкому движению ног всадника, неспешно порысила к знакомому постоялому двору. Небогатый, стоящий на самом въезде в Задолье, в обычные дни он привлекал лишь самых невзыскательных путешественников. Вместо отдельных комнат – длинный барак с грубо сколоченными лежанками, на которых доживали свой век кишащие клопами подстилки. Вместо сытной мясной похлебки и свежего пива – общий котел с бурдой, больше походящей на корм для свиней. В «Веселом осле» останавливались только нищие погонщики скота да усталые крестьяне, которым отчего-то казалось, что ночь, проведенная в душном бараке, и миска вареной капусты стоят тех медяков, которые брал хозяин «Осла» за постой. Здесь редко ночевали больше десяти человек зараз, но знаменитая на всю округу Задольская ярмарка привлекла много прижимистого народу. Весь двор был заставлен гружеными и опустевшими телегами, вяло переругивались возницы, где-то рядом звенел по металлу кузнечный молот. Под копыта пегой лошади бросилась ошалевшая от страха пестрая курица, за которой неслась босая девчонка лет шести. Хохлатка нырнула под груженый брюквой воз, а девчушка резко остановилась и, разинув рот, уставилась на всадника. - Не подскажет ли мне сударыня, где я могу найти хозяина сего благодатного приюта? «Сударыня» вытерла сопливый нос рукавом рубахи, заменявшей ей платье, размазав грязь по веснушчатому лицу, и со свойственной дворовой ребятне наглостью ответила: - Если твое магичество папашу моего ищет, то он у поленницы курам головы рубит. А если ты какое недоброе заклятье сейчас говорил… - Приворот, моя красавица, обыкновенный любовный приворот, - лукаво рассмеялся маг. Девчушка перекинула на грудь тощую косицу жестом, явно подсмотренным у старших сестер, но тут же, приметив беглую курицу, мечущуюся средь телег, вновь превратилась в шебутного ребенка, со всех ног бросившись за своей добычей. Мужчина проводил девочку насмешливым взглядом, спешился и пошел с кобылой на поводу к поленнице. Толстый рыжеватый мужик, в котором тяжело было не признать отца давешнего ребенка, сидел на деревянной колоде и ощипывал тощую курицу. Рядом лежали еще две тушки и большой кухонный нож. На подошедшего мага мужик кинул равнодушный взгляд, который друг за другом сменили узнавание, удивление, досада и, наконец, кривоватая усмешка, должная обозначать приветливую улыбку. - Вот уж кого не ждал. Старина Роан! Решил нас навестить или по делам на ярмарку приехал? - И то и другое, - уклончиво ответил маг. – Разве старым друзьям нужен повод, чтобы увидеться? - И то верно! Вот только время сейчас – хуже не придумаешь. Народу понаехало, как никогда прежде. У меня мест на всех не хватает, даже для кошки уголка не сыскать. Все гостиницы в городе переполнены. Я сам с семьей на чердак перебрался, а в комнатах пару купцов богатеньких устроил. Теперь им отдельный ужин подавай, - мужик потряс полуощипанной куриной тушкой. – Одна морока с этими постояльцами. Но ты не думай, Роан, тебя, как старого друга, я за порог не выгоню. Если не побрезгуешь, постелю вместе с нами под крышей. - Никакой обиды, - суетливо взмахнул руками маг. – Сам виноват, что не предупредил. Мне ли теперь обижаться? Обещаю не докучать сверх меры своим присутствием, у меня своих забот целый ворох. - Тут такое дело… - замялся хозяин «Осла». – Если ты заработать решил, то на многое не надейся. Местные, кто тебя знает, с радостью за помощью прибегут, но на ярмарку столько вашей братии прибыло… Все посохами размахивают, дым разноцветный изо рта выпускают, словами непонятными кидаются… А народ собрался простой: им, чем ярче наряд, тем ученее колдун. Сам понимаешь, к тебе не пойдут. Это я не со зла говорю, просто предупредить хотел. - Не переживай, не пропаду, - легкомысленно пожал плечами названный Роаном. – Позаботься о моей красавице, а я пойду осмотрюсь, глядишь, не все так плохо. Маг кинул повод подбежавшей девчушке, под мышкой которой трепыхалась пойманная курица, махнул на прощанье рукой и как был в пропыленной неопрятной одежде, так и пошел к торговым рядам. Хозяин постоялого двора глянул вслед удаляющейся, чуть сутулой фигуры, которая возвышалась над всеми, увенчанная несуразной шляпой, и пробормотал себе под нос: - Вот ведь бедовый, сколько лет его знаю, а все не привыкну, - и тут же прикрикнул на замечтавшуюся дочь: - А ты кончай ворон считать! Кобылу рядом с нашим мерином поставь и сена ей брось, а потом к матери беги, бездельница! Совсем сладу с тобой не стало. Вот отдам тебя Роану за полушку серебра, ему как раз такие пигалицы нужны. Маги частенько детишек воруют, а так с тебя хоть какой-то прибыток будет. Девчушка даже не потрудилась изобразить испуг. Одно дело все эти страшные чародеи, что приезжали на ярмарку каждый год, а совсем другое - знакомый и такой неинтересный Роан. Все-то у него выходило так просто и скучно, что в Задолье его давно никто не боялся… …Маг бесцельно бродил по широко раскинувшимся торговым рядам, заглядывая то к одному торговцу, то к другому. Сам он редко удостаивался приветливого взгляда, больше походя на нищего бродягу, за которым нужен глаз да глаз, чем на серьезного покупателя. В его тощем кошельке, притороченном к поясу, сиротливо перекатывалось несколько медных монет и пара серебрушек. Медь ушла на сладкий пирожок для веснушчатой девчушки и пяток мелких яблок для пегой кобылы. Один серебряный остался в лавке травника за несколько пучков жухлой травы и тушку дохлой ящерицы, которая выглядела так, словно ее раздавило колесо телеги, а после месяц высушивало палящее солнце. А второй достался золотых дел мастеру - за нитку ярких, но дурно выделанных стеклянных бус, за которые пришлось торговаться как за чеканное колье времен Первой империи. В «Веселый осел» маг вернулся, когда солнечный свет давно угас. Из низко висящих туч накрапывал мелкий дождик, прогнавший всех постояльцев со двора. Под навесом вздыхали и жались друг к другу усталые лошади, а заросший свалявшейся шерстью пес вяло тявкнул на мужчину и снова забился под крыльцо. В маленькой конюшне хрустели овсом откормленные купеческие кони, сонный хозяйский мерин и пегая кобыла. Маг ласково почесал любимицу за ушами и, повинуясь настойчивым тычкам шелковистой морды, выложил купленные яблоки перед почувствовавшей угощение лошадью. - Отдыхай, раз уж есть такая возможность. Когда еще удастся под крышей переночевать? Я тоже ополоснусь, возьму кипятка на кухне и спать пойду. Нам с тобой свежая голова нужна как никогда. Кобыла равнодушно хрустела яблоками и лениво обмахивалась хвостом. Ей до забот хозяина дела не было, лишь бы овес в кормушке не кончался. Во дворе маг стянул с себя старую куртку вместе с кисло пахнущей рубахой и принялся обливаться теплой водой из стоящей подле конюшни бочки. До зуда под кожей хотелось сделать это еще днем, когда приехал на постоялый двор, но тогда негде было скрыться от чужих любопытных глаз, а плотная вязь черной татуировки на груди мага непременно привлекла бы внимание. Вода приятно освежала и прогоняла подступившую было усталость, и мужчина сам не заметил, как начал насвистывать простенький мотив, услышанный им сегодня на ярмарке. Оттого он не сразу заметил застывшего в тени зрителя. Маг медленно выпрямился и потянулся за рубахой, еще не зная, с кем свела его судьба, но наблюдатель сам шагнул ему навстречу, не собираясь делать тайны из своего присутствия. Еще чуть-чуть - и стало бы видно лицо неизвестного, но тут дверь барака распахнулась, выпустив наружу пару захмелевших крестьян. Маг отвлекся на них, а когда оглянулся, незнакомец уже уходил со двора. Устало вздохнув, мужчина прихватил с собой куртку и поплелся следом. Неизвестный бодрым шагом, не оглядываясь, дошел до приличного вида таверны и скрылся внутри; его будто бы совсем не волновало, последует за ним маг или нет. Зал таверны был полон света, аппетитного запаха мяса, щедро приправленного жареным луком, и людьми. Разговаривали, смеялись и ругались все одновременно, создавая невообразимый шум. Маг немного замешкался в дверях, привыкая к яркому свету и спертому воздуху. На мгновение ему почудилось легкое дуновение прохладного ветерка, принесшего с собой запах хвои и свежескошенной травы, но наваждение исчезло так же внезапно, как и появилось. Роан безошибочно петлял между столами, точно зная, где его ждут. За самым дальним, стоящим отдельно от остальных столом сидел молодой мужчина и с жадным интересом смотрел на мага. Короткие рыжеватые волосы, забранные в норовящий распасться куцый хвостик, и открытая белозубая улыбка придавали ему вид человека, не обремененного проблемами и печальными размышлениями. А ладная фигура и мягкие черты лица покорили не одно девичье сердце. Щегольская, тщательно вычищенная одежда могла бы принадлежать младшему сыну небогатого, но благородного рода, если бы позолоченные пуговицы и впрямь были таковыми, а оторочившие ворот рубахи фирские кружева не были бы подделкой. Юнец походил то ли на актера преуспевшей труппы, то ли на бастарда средней руки купца. В этой таверне он смотрелся как нельзя кстати - в отличие от своего потрепанного долгой дорогой гостя. Маг рядом с ним выглядел еще старше и нескладней, чем был на самом деле. - Кого только не встретишь на ярмарке в захолустном городке! – преувеличенно бодро начал парень. – Но тебя, пожалуй, я рад видеть больше всех, Стейнар.