Зеркало смарагдовой звезды

Если до этого Родерик сомневался в искренности мага, то, оказавшись в Верхних Вышенках, вынужден был дважды признать свою неправоту. Быстрые тропы оказались именно тем чудом, в которое с трудом верилось в той далекой прежней жизни. Никакие фокусы и уловки не могли перенести человека на другой конец света буквально за несколько дней. Однако сейчас Родерик смотрел, как Седые горы, окаймлявшие северную границу королевства Велор, щерили свои пики в бесконечно голубое небо. Звонкие лиственные леса остались где-то далеко у Зоренки, а здесь пушили колкие ветви темные ели и дули холодные ветра. Землица растеряла свой плодородный чёрный окрас, а пашни вокруг затерявшегося в предгорьях городка выглядели бедными на урожай. В Верхних Вышенках всё было иначе: непривычные одежды горожан, в которых, несмотря на летнюю пору, холстина соседствовала с мехом, крепкие с толстыми стенами дома, повидавшие на своём веку несколько поколений людей, чудной говор, в котором Родерику удавалось разобрать одно слово из трёх. Никакой ошибки быть не могло: эти края столь же далеки от родной деревеньки, как прошлая жизнь хлебороба от теперешнего ученичества у странного мага. Второй раз Родерик про себя подивился, когда они остановились на ночлег. Большой каменный дом в два этажа знавал когда-то лучшие времена, но и сейчас он выглядел внушительно и богато для такого маленького городка как Вышенки. Когда Стейнар направил свою лошадёнку в сторону ворот, Родерик только хмыкнул себе под нос, не слишком-то заботясь о том, чтобы маг его не услышал. Все эти слова – мол, он за богатством и славой не гонится, а эдаким скитальцем месит пыль просёлочных дорог, – ничего не стоили. Маг он и есть маг. Смешно ожидать от человека, наделённого властью над миром людей и нелюдей, умеренности и скромности. Та вертлявая магесса хотя бы была честна, сверкая драгоценными камнями и обещая золотые горы, а слова Стейнара не стоили выеденного яйца. Так думал Родерик, подходя к резным воротам богатого подворья. Он уже намеревался ступить на крыльцо, ведущее в хозяйскую половину дома, когда Стейнар окликнул его. Под дурацкой шляпой невозможно было разглядеть лицо, но на миг показалось, что маг скривил рот в подобии улыбки. Пегая лошаденка завернула на скотный двор, умудрившись на ходу оборвать сочный розан, и Родерику ничего не оставалось, как покорно поплестись вслед за ней. Мага местная прислуга хорошо знала, хоть и окликала непривычным именем «Роан». Пожилая стряпуха выставила перед ними миски с наваристой похлебкой и позволила устроиться на ночлег тут же, в тёплой поварне. В доме из слуг, кроме поварихи, были всего-то пара девиц, угрюмый мужик и конопатый мальчишка. Родерик сидел с ними за одним столом и, не поднимая глаз от миски, торопливо ел. Простая еда казалась вкуснейшим яством на свете после травяных отваров Стейнара. Девицы перешёптывались и пихали друг друга локтями, а пацан нетерпеливо ёрзал на скамье и порывался что-то спросить. Когда любопытство пересилило страх, паренёк привстал и уже было открыл рот, но увесистая затрещина от сидящего рядом битюга на корню пресекла все расспросы. У мальчишки аж зубы лязгнули, а Родерик торопливо доел и поспешно убрался подальше. Всё правильно: ему среди хороших людей места нет. Ни девиц повеселить, ни детвору развлечь потешной байкой. Во дворе он приметил Стейнара, разговаривающего о чём-то с седовласым степенным мужем. Хозяина сего дома Родерик не знал, но судя по красивой одежде и уверенным жестам, это был именно он. Слов с такого расстояния было не разобрать, но нарочно горбящийся, то и дело просительно заглядывающий в глаза собеседнику Стейнар вызывал брезгливость пополам со злостью. Родерик с чувством сплюнул и отправился на боковую. Смотреть на унижающегося перед кем попало мага было противно и одновременно отчего-то обидно. Сытная похлебка, от которой мужчина успел отвыкнуть, согревала пузо, а всё тело сладко ломило от усталости, но сон не шёл. На голой земле в колдовском лесу спалось лучше, чем за теплой печкой на соломенном матрасе. Родерик ворочался и всё никак не мог перестать думать. Ведь не хотел же легкого богатства и почета, так отчего он сейчас так зол на этого странного мага? Обидно, что вручил свою жизнь и судьбу какому-то бродяге на старой кляче? Сам для себя всевозможных лишений хотел, а как до дела дошло – гордость проснулась, что в услужении у нищего оказался? Родерик злился попеременно то на себя, то на Стейнара, и сам не заметил, как уснул. Разбудила его давешняя стряпуха. Сунула в руки кружку с парным молоком и кусок изумительно пахнущего хлеба и ушла. Во дворе пацаненок выгонял из хлева вальяжных коров, а суровый битюг сноровисто орудовал колуном. Стейнар уже сидел в седле, и стоило Родерику появиться во дворе, кобыла без понуканий пошла в одну ей ведомую сторону. Мужчина ругнулся и поспешил вслед за вредной животиной. Та, хоть и неспешно переставляла ноги, шла ходко, и отставать от неё не стоило. Дорога, выбежав из Вышенок, вильнула в сторону гор и запетляла между серых валунов и каменных завалов. Здесь если кто и ходил, то редко, и дорога без присмотра быстро выродилась в узкую тропку. Стоило бы расспросить мага, что они забыли в этих безлюдных горах, но любопытство Родерика осталось где-то в Зоренке, а лишний раз говорить со Стейнаром совершенно не хотелось. Он, наверно, так бы и шёл за покачивающимся лошадиным хвостом, если бы маг сам его не окликнул. - Когда-то эта крепость называлась Ирбисов перевал. Теперь она принадлежит мне, а значит, ты проведёшь здесь годы своего ученичества. В голосе Стейнара звучала гордость с толикой самодовольства, словно он собственными руками эту крепость возводил, и удивленный Родерик оторвал взгляд от земли, чтобы посмотреть на чудо, которым похвалялся маг. Пегая кобыла, почуяв стойло, порысила к воротам, а Родерик как стоял, открыв рот, так и не шелохнулся, выперев взгляд на «крепость». Возможно, в свои лучшие дни эти развалины заслуживали такого названия, но сейчас представшая перед мужчиной картина вселяла в сердце лишь тоску и уныние. Низина, по которой они брели с магом последний час, густо заросла бузиной и боярышником, оттого Родерик не заметил старую крепость, пока ему не ткнули в неё пальцем. Заросли кустарника подходили вплотную к стенам и постепенно, шаг за шагом, теснили творение человеческих рук. Старая кладка крепостных стен поддавалась натиску зелёной армии, год от года сдавая позиции. Кое-где призванные защищать стены обрушились, и по завалам можно было беспрепятственно войти внутрь, как по лестнице. Над этими жалкими стенами высилась кривая башня, которой давно стоило бы рухнуть, да помешала услужливо подставившая каменное плечо скала. Родерик устало вздохнул и поплелся вслед за магом. Прежде чем кривить нос, стоило бы внимательно оглядеться: вдруг старая крепостица не столь плоха, как её обветшалые стены? - Отведи мою красавицу в стойло и позаботься о ней. Сам устроишься в доме у восточной стены. Всё, что найдёшь, можешь использовать по своему разумению. Я тебя ни в чём не ограничиваю, но в мою башню без крайней надобности не ходи. А так все горы твои: хочешь - охотой промышляй, хочешь – рыбу в реке лови. Стейнар не стал утруждать себя ожиданием ответа, а быстро, словно не трясся весь день в седле, взбежал по лестнице, ведущей к башне, и хлопнул дверью. Родерик в которой раз подумал, что маг вовсе не так стар, как ему показалось при первой встрече. Ушат горячей воды и немного щёлока способны творить чудеса безо всякой магии. Глядишь, если хорошенько потереть, а местами поскоблить Стейнара, окажется, что он Родерику в отцы годится, а не в деды. Пегая кобыла мотнула головой и сама потянула повод в сторону конюшни. Родерику лишь оставалось поспевать за ней, стараясь не касаться заполонившей весь двор крапивы. На жарком солнце сей жгучий сорняк одуряюще пах, хороня все надежды Родерика на крепкую крышу над головой: в месте, где так вольготно растёт дурная трава, нечего рассчитывать на уютный угол подле белёной печки. По дороге к стойлу мужчина успел приметить скособоченный сарай, половина которого осела на землю, да закрытый крышкой колодец. Всё выглядело так, словно хозяйская рука ничего не касалась пару десятилетий. Сорняки, оглушительно стрекочущие кузнечики и верткие птицы были полноправными хозяевами сих чертогов. Тот маленький домик, что Стейнар со своей кобылицей держали за конюшню, когда-то был арсеналом для местного гарнизона. Родерик приметил сохранившиеся стойки для оружия и облупившийся рисунок над входом, в котором с трудом угадывались меч и щит королевского герба. Но внутри было сухо и на диво чисто: ароматная солома выстилала пол в деннике, в вёдрах плескалась чистая вода, а в мешках лежал золотистый овёс. Кто-то словно поджидал их в старой крепости, хотя Родерик не мог представить, чтобы кто-нибудь по своей воле жил здесь. Обтирая лошадиную спину соломенным жгутом, мужчина молился про себя, чтобы это оказалось правдой и его вынужденное заточение разделила хоть одна живая душа, кроме опостылевшего мага. Он сойдет здесь с ума в первую же зиму или убьёт проклятого Стейнара, лишь бы сбежать из этого места, где нет ничего, кроме призраков прошлого. Надеждам Родерика не суждено было сбыться. Враз напомнившая о себе жажда подтолкнула мужчину заглянуть в примеченный ранее колодец, но смрад, ударивший в нос, стоило только сдвинуть крышку, вразумил лучше любых уговоров. Воду здесь никто не набирал уже много лет, а то и вовсе скидывал в колодец всякую падаль. Если кто-то принес воду для лошади, то явно не отсюда. Дом у восточной стены, куда определил его жить Стейнар, тоже навевал тоску. Пыль и помёт летучих мышей – единственное, что не давало этому строению развалиться, как давешний сарай. Крыша прохудилась, все, что могло сгнить и рассыпаться, не преминуло это сделать, и Родерика посетила малодушная мысль разделить кров с лошадью. Старый арсенал был построен на славу из грубого серого камня, чего никак не скажешь о доме, доставшемся во владение Родерику… Хуже, чем спать на матрасе, набитом иссохшей в пыль соломой, укрывшись вонючей шкурой, может быть только сон на этом матрасе с болящим от недокорма пузом. Родерик проснулся на рассвете голодным до колик в животе, с зудящей кожей и ноющими костями. Поклявшись при первой возможности сжечь всё гнильё, заполонившее дом, он отправился на поиски хоть чего-нибудь пригодного в пищу, а то ещё немного – и кобыле придется делиться с ним не только водой, но и овсом. Первым, кто встретился Родерику с утра, была маленькая кошка, сидящая на трухлявом бревне. Таких мурок можно встретить в любом доме, стоит только поманить: чёрные полоски на серой шкуре, скругленные морозами кончики ушей да отвисшее от постоянных родов пузо. Кошка была старая, с бельмом на одном глазу и драным хвостом, но Родерик заулыбался ей, как доброй знакомой. Хоть одна живая душа здесь есть! Присев на корточки, с протянутой вперёд рукой мужчина медленно приближался к настороженно замершей животине. Лишь бы не спугнуть! Пусть маг сам за своей кобылой приглядывает, от не по-животному умных взглядов, которые та иногда бросала на Родерика, у мужчины бегали по спине мурашки. Уж лучше он с пугливым мышеловом сживётся, чем лишний раз подойдёт к странной лошади. Кошка даже ухом не вела на все заискивающие «кис-кис-кис» и только смотрела в упор на Родерика своими больными глазами, но с места не двигалась. Мужчина уже протянул было руку, собираясь осторожно её погладить, когда неожиданная догадка промелькнула в голове. Родерик попросту толкнул замершую кошку ладонью, и та с деревянным стуком завалилась на бок. Какой-то шутник ночью поставил чучело дохлой мурки на видное место, чтобы Родерик первым делом увидел её, как проснется. Хорошо хоть в постель не подкинул, хохмач проклятый. Мужчина со злости собрался закинуть трупик в особо густые заросли крапивы, когда по-детски звонкий голосок разорвал утреннюю тишину: - Не смей Ладушку трогать, а то сам мышей в погребе ловить будешь! На обветшалой стене, уперев руки в бока, стояла худенькая девчушка и грозно глядела на Родерика. Босые ноги, холстяная рубаха до пят и рыжие, как морковь, растрепанные кудри. Острые локотки воинственно топорщились в стороны, а курносый, щедро забрызганный веснушками нос гордо задран к небу, но всё вместе это смотрелось так потешно, что никакой грозный голос не мог придать своей хозяйке убедительности. Родерик, поначалу опешивший от столь яростного напора, вновь заулыбался и примирительно протянул руку девочке. - Как тебя звать, малышка? Я только вчера со Стейнаром приехал, он ни слова не сказал, что в его доме кто-то ещё живёт. - Ты ещё «кис-кис» мне скажи, - фыркнула воинственная девчонка. - Меня зовут Ситхара, и это большой вопрос – кто у кого дома живет. Запомни раз и навсегда: тебя сюда не звали, нам со Стейнаром ты не нужен, так что убирайся отсюда, пока можешь. Чужой дом – чужие законы. Родерик старался быть вежливым, но сносить оскорбления от дурно воспитанной девчонки он не собирался. Отповедь готова была сорваться с языка, когда Ситхара неожиданно шагнула вперед так, словно под ногами у неё стелилась ровная дорога, а не серела внизу груда битого камня. Крепостные стены были невысоки, сам Родерик сумел бы спрыгнуть, не разбившись, но не двенадцатилетняя девочка, которая переломала бы ноги, упав с такой высоты. Но Ситхара приземлилась нечеловечески ловко, словно кошка, и подошла вплотную к Родерику. Только сейчас он заметил, какие у неё неестественно яркие глаза и волосы, сколько разноцветных ниток, мелких черепков и бусин перестукиваются в её пышной гриве, как не по-детски жестко она смотрит на этот мир. Человеческого в Ситхаре было меньше, чем в маге, и даже неискушенный Родерик вмиг распознал в ней нелюдь. - Стейнар говорил: «он нужен нам, Ситхара, есть напасти, с которыми нам вдвоём не совладать». А я ему отвечала и тебе повторю, что я отведу от нашего очага любую беду, и нечего пришлым здесь делать. Стейнар слишком много думает, а по мне ничего дельного из тебя не выйдет, только под ногами мешаться будешь. - Если ты в этом доме хозяйка, - лениво протянул Родерик, - так что ж ты магу позволила чужака привести? Сдается мне, что ты горазда пыль в глаза пускать, а на деле сил у тебя не более, чем у человеческого ребёнка. Иди, скажи Стейнару, что меня под своим кровом не потерпишь, или чары какие наложи, чтобы меня собственные ноги слушаться перестали и обратно унесли. А коли не можешь ничего поделать, так воздух понапрасну не сотрясай и язык свой острый уйми. Не бывать такому, чтобы нечисть всякая помыкала мной. Ситхара змеёй зашипела в ответ. Родерик кривил душой, когда небрежным тоном осадил её, никогда он не видел прежде, чтобы нелюдь так на человека походила и видом и речью. Пугливые, страшащиеся собственной тени, они прятались в глухих лесах и болотах, обитали в гиблых омутах и неприступных горах. Встречались среди озёрников, шептунов да скальниц любопытные и по-злому озорные проказники, но никогда не подходили они близко к людскому жилью, пусть даже такому заброшенному, как крепость мага, а про разговоры с нелюдью и подавно никто не слышал. Но сейчас Родерика пыталась выгнать из дому мелкая девчушка, которая макушкой ему до подмышки доставала. Да будь она хоть трижды колдуньей, не позволит он прогнать себя, как старого беззубого пса. - Ты… Да ты! – распалялась меж тем Ситхара. – Нам со Стейнаром никто не нужен! А такой бездарь, как ты, и подавно! - Ревнуешь, что ль? – Родерик покровительственно улыбнулся, подливая масла в огонь чужого гнева. – Так пойдём самого мага спросим, что он об этом думает. Только сдаётся мне, что ты уже успела с ним об этом поговорить. Стейнар тебя живо на место поставил, и ты прибежала меня запугивать, в надежде, что я забоюсь твоих воплей. Ну-ка, говори, что маг на самом деле тебе повелел? Ситхара зло сверкала глазищами и раздувала ноздри от гнева, но язычок прикусила. Родерик не сомневался, что будь её воля, выцарапала бы ему глаза своими мелкими звериными коготками. Больше ни слова он от неё не услышал, только на вопрос о еде скальница соизволила ткнуть пальцем в сторону неприметной дверки, закрывавшей низкий и длинный ход внутрь горы. Чтобы зайти туда Родерику пришлось скрючится в три погибели, но оно того стоило: мешки, туески, кадушки и кадки хранили в холодном чреве горы пшено, ягоды, мёд. Золотились плотные, размером с мужской кулак комки масла, лежали, старательно завернутые в ткань, сыры и круги замороженного молока. Этой еды хватит на зиму для десятка прожорливых мужиков, не то что для них троих. Разве что мяса Родерик так и не приметил, но сейчас такая мелочь не могла его огорчить… Родерик уже не помнил, когда последний раз сам себе готовил еду, но золотистая пшенная каша с кусочком восхитительного масла и кружкой молока казались ему сейчас пищей, достойной короля. Мужчина еле сдерживался, чтобы не наброситься на еду, словно дикий зверь. Первая обжигающая ложка проскочила в желудок, словно сама торопилась туда. Голод разыгрался только сильнее, и Родерик поторопился зачерпнуть из горшка еще. Плотный комок застрял в горле, перекрыв дыхание, а надсадный кашель скрутил острой болью нутро. Из глаз мужчины текли слезы, каша разлетелась по всему столу, и на миг Родерику показалось, что он так и умрет на грязном полу старого дома, задохнувшись из-за собственного нетерпения. Плотный ком вылетел из горла и влажно шлепнулся на стол. Сквозь слёзы Родерик не сразу разобрал, в чём дело, а поняв, выскочил из дому во двор с хриплым рыком, в котором сам с трудом узнал свой голос. На зубце крепостной стены сидела Ситхара и, повернувшись к Родерику спиной, подстригала ножницами свои рыжие кудри. Ветер подхватывал волосы и разносил прядки по всему двору. Одну из них – мокрую и скомканную – мужчина сжимал в своей руке. Скальница что-то насвистывала себе под нос и делала вид, что она не имеет никакого отношения к испорченной каше. Родерик хотел было выругаться, но только махнул рукой - достать негодницу ему всё равно было не под силу. Серая кошка преисполненной достоинства походкой прошла мимо. В её зубах висела обмякшая мышь, а полосатый хвост, при виде Родерика, брезгливо дернулся. Сил удивляться, как мог ожить кошачий труп, у мужчины не было. В этом месте всё шло наперекосяк, и ему оставалось только смириться с этим и постараться стать частью творимого здесь безумия.