Зеркало смарагдовой звезды

Позднее, когда Родерик вспоминал эти месяцы, он не переставал удивляться тому, насколько легко ему удалось приспособиться к новой жизни. Никогда прежде он не был так одинок, но сейчас вереница рутинных дней, щедро приправленных вынужденным молчанием, оказалась именно тем, чего ему так недоставало. Чуть выше в горах дули холодные ветра, а низина, давшая приют крепости, оставалась прибежищем тишины и покоя. Густой туман, частенько спускавшийся с гор, обволакивал старые камни, погружая крепость в небытие на границе сна и яви. Прошлое было отсечено грядою гор, а будущее затерялось в тумане: здесь властвовало вечное настоящее, настойчиво затягивающее в глубину блаженного безвременья. Впрочем, Родерик вовсе не сидел без дела, безучастно смотря на колышущееся море тумана. В наполовину развалившемся сарае оказалось предостаточно инструмента, чтобы умелые руки нашли себе применение. Все нуждалось в ремонте, заточке и чистке. Лезвия затупились и покрылись ржавчиной, топорища рассохлись, а кожаные ремни истлели, но упорство и время, которых у Родерика было предостаточно, делали свое дело: вскоре в его распоряжении оказалось все необходимое, чтобы привести сии унылые развалины в пригодное для зимовки состояние. Начал Родерик с того, что скосил под корень все вольготно разросшиеся сорняки. Кое-где коса не справлялась, и приходилось брать в руки топор, но за два дня упорного труда внутренний двор крепости перестал походить на молодую рощу. Все бревна, что скрывались под крапивным пологом и еще не успели окончательно истлеть, были заботливо просушены, разрублены и сложены в поленницу. Все находки, которые могли пригодиться в хозяйстве, были тщательно перебраны, вычищены и починены. Родерик не брезговал ни погнутым лезвием ножа, давно лишившегося рукояти, ни глиняной чашкой со сколотыми краями – впереди его ждала долгая зимовка в горах, когда на чужую помощь не стоит рассчитывать несколько месяцев кряду. Оттого работа не прекращалась ни на час – до осенних дождей надо было перекрыть крышу дома, заготовить хоть сколько-нибудь мяса и постараться починить ворота: зимовать в горах, где наверняка водится предостаточно хищных тварей, с распахнутыми настежь, вросшими в землю под тяжестью собственного веса створками было равносильно самоубийству. Родерик проводил дни, вычищая от многолетней грязи доставшийся ему дом, безуспешно охотился на обманчиво ленивых архаров и пытался спасти то немногое добро, что все еще сопротивлялось безжалостному времени. Под вечер мужчина, не разбирая вкуса, глотал немудреную еду, падал на набитый свежим сеном матрас и пропадал в глухом забытьи до утра. Когда в долине ударили первые заморозки и выпал снег, маленький домик, примостившийся у восточной стены крепости, выглядел вполне обжитым и надежным. Однако ни обновленная крыша, ни запасы дров и еды, которых должно было хватить до весны, не радовали Родерика. Причиной его безмерного трудолюбия был вовсе не страх погибнуть в крепости, отрезанной до весны от внешнего мира, а мучительный, каждодневный ужас перед ночью. Когда солнце скрывалось за пиками гор и наставало время сна, изо всех закоулков утомленного сознания выбирались изгнанные туда воспоминания. Родерик боялся своих снов пуще горных волков. Иногда ему виделась Лота, кутающаяся в свою старую шаль, или раскрасневшийся, потный после работы в кузне Торсен. А случались ночи, когда руки мужчины наливались призрачной болью, вместе с которой во сны врывались крики и мольбы загубленных Родериком людей. Что из этих видений было большим для него кошмаром, мужчина не знал. Воспоминания о навсегда утерянном счастье или отзвуки совершенного преступления? Сожаления или муки совести? Оттого-то Родерик и работал день ото дня не жалея сил, до кровавых мозолей на ладонях и смертельной усталости во всех членах, чтобы упасть вечером на постель и провалиться в глухой сон до самого утра. Иногда у Родерика мелькала мысль о том, что не таким он представлял себе ученичество у мага. Собственно, с того дня, когда Стейнар привел его в крепость, они больше не виделись. Чем занимался маг в своей башне и покидал ли он её хоть раз за все эти месяцы, Родерик не знал. Лишь по ночам светилось потусторонним зеленым светом окно на самом верху, и это было единственным признаком жизни в покосившейся башне. Зато остальные, не слишком-то желанные соседи, все время были на виду. Ситхара мелькала то тут, то там, но разговаривать с пришлым человеком считала ниже своего достоинства. При виде Родерика скальница гордо задирала нос и шествовала мимо, намеренно его не замечая. Однако каждое утро, словно напоказ, Ситхара встречала восход солнца, сидя на гребне стены с острыми ножницами в руках. Скальница напевала ей одной ведомую песню и бестрепетно укорачивала пряди вполовину. Ветер разносил огненные волосы, которых оказывалось на удивление много, по всему двору, но уже к полудню оранжевые волоски истаивали без следа, а Ситхара вновь щеголяла локонами до пояса, словно не подстригалась каждое утро. Родерик тайком любовался этим дивным и по-своему красивым зрелищем, которое, как он надеялся, отчасти предназначалось для него, но каждый раз проделки скальницы убеждали его, что мира между ними не будет. Хоть иногда дочь гор смотрела на мир взглядом мудрой, многое повидавшей женщины, проказы её не отличались ни выдумкой, ни оригинальностью. Родерик скоро привык прежде чем натягивать сапоги, вытряхивать из них заботливо припрятанные колючки, через день распарывал ножом старательно зашитые рукава рубахи и никогда не оставлял еду без присмотра. Ситхара не уставала напоминать о своём нерасположении, а Родерик относился к её проделкам как к докучливой, но безобидной ревности единственного ребенка, у которого неожиданно появился соперник. Раз уж скальница не первый год живет вместе с магом, наверняка их многое связывает, и хоть эта связь оказалась для Родерика загадкой, он не собирался её разрушать. Но как это объяснить взбалмошной девчонке, которая крепко вбила себе в голову, что ученик мага чем-то для неё опасен? Единственное добро, которое Родерик видел от Ситхары, это то, что она взяла на себя заботу о кобыле. Из старого арсенала частенько доносилось пение скальницы, а иногда она и вовсе уезжала куда-то верхом, даже не озаботившись седлом. Зато странная кошка повсюду следовала за Родериком, ничуть не скрываясь. И если поначалу она держалась на некотором удалении, то день ото дня настороженность убывала, и вскоре серая нахалка не стеснялась рассесться прямо на столе, а то и вовсе с интересом заглядывала в чужую миску. Родерику пришлось поставить блюдце на пол и делиться с непрошеной соседкой едой. Он был бы рад прогнать потерявшую всякий стыд кошку во двор – пусть ловит мышей сколько душе угодно! – но мертвенное оцепенение, которое то и дело охватывало животину, заставляло относиться к ней с толикой почтения. Похоже все, кто жил под одной крышей с магом, несли на себе отпечаток пугающего колдовства. Родерику оставалось лишь надеяться, что это Стейнар привлек к себе столь схожую с человеком скальницу, старую кошку, для которой не были помехой закрытые на запор двери и ставни, и слишком умную лошадь, понимающую своего хозяина без каких-либо жестов и слов. Мысль о том, что пребывание в доме Стейнара так изменяет животных и нелюдей, Родерик гнал от себя прочь. Он боялся даже допустить, что со временем станет таким же – существом, одной ногой стоящим в мире живых, а другой – в мире колдовства… С наступлением зимы тяжелой работы в крепости не осталось. Родерик расчищал двор от снега, таскал из протекающего невдалеке ручья воды столько, что хватило бы наполнить купальню, но этого всё равно оказалось мало: сны стали возвращаться, принося с собой отчаянье и липкий страх. Родерик всерьёз стал бояться за ясность своего разума – одиночество способно свести с ума даже праведника, что уж говорить про него? Больше от отчаянья, чем от нужды, Родерик взялся извести заросли кустарника, вплотную подступившего к стенам крепости. Проваливаясь в рыхлый снег, с плохоньким топориком в руках он бился с плотным строем гибких стволов до ломоты в суставах и прилипшей к коже рубахи. Бесполезный, никому не нужный труд, который дарил по ночам столь желанное забытье. Тогда же, без устали опуская и поднимая топор, он впервые заметил их. Огромные каменные глыбы, раскиданные тут и там по долине, сложно было бы пропустить. Но летом их очертания смазывались в зеленом море листьев и трав, а зимой скрывались под пышными шапками снега. Да и стоило ли присматриваться к булыжникам в горах? Родерик так бы ничего и не заметил, если бы случайно не задел плечом снежный пласт. Часть камня оголилась, и в Родерика насмешливо вперился выпуклый глаз. - Это кто ж такой тут притаился? – непонятно кого спросил мужчина. Привычка разговаривать с самим собой вошла в его жизнь с пугающей неотвратимостью. – Дай-ка я на тебя посмотрю, дружок. Старательно отряхнув снег с вершины валуна и расчистив прогалину у его подножья, Родерик увидел самую уродливую статую в своей жизни. Чем-то она неуловимо напоминала озерника из Орехового урочища – существо, чуждое человеческому взору и одновременно смущающее ум своей естественностью. Резец неведомого мастера создал из серого камня чудище, похожее на жирную жабу, чью спину покрывали многочисленные бородавки и наросты причудливой формы. Однако глаза нелюдя смотрели чуть лукаво, а в улыбке огромного рта притаилась добродушная смешинка. В лапах существо сжимало высокий посох с закрепленной на его верхушке рогатой головой совсем уж непонятного существа, а объемное пузо перехватывал широкий ремень с многочисленными кармашками и мешочками. Родерик присел на корточки, чтобы сравняться ростом со статуей, и восхищенно водил пальцами по гладкому камню. Кем бы ни был мастер, создавший это творение, он обладал способностью наделять работы неизъяснимой притягательностью, которую не могла побороть их отталкивающая внешность. - Кто же тебе сюда поставил? – в задумчивости пробормотал Родерик. – Сомневаюсь, что солдатня стала бы терпеть у себя под носом такое непотребство. Сам, что ли, вырос или маг на закорках притащил? Мужчина хохотнул над собственной шуткой и перебрался к другому валуну, намереваясь очистить от снега ещё одну статую, когда краем глаза заметил движение. Из ворот крепости выскользнула долговязая фигура, закутанная в темный плащ, и заспешила к ручью по тропке, которую сам же Родерик и расчистил. Тяжело было не узнать сутулую спину и оплывшую шляпу Стейнара, который соизволил-таки прервать своё затворничество. От удивления Родерик разом позабыл про все статуи разом. Плевал он на дела мага и на него самого, но уж больно интересно стало, что за надобность выгнала Стейнара за ворота. Не водички же ему захотелось испить. Родерик изо всех сил старался идти тихо, скрывался за каждым встречным валуном или кустом, но маг и не думал оглядываться. Стейнар шел быстро и уверенно, словно совершал эту прогулку не первый раз, и вскоре Родерик вовсе перестал скрываться, лишь старался не подходить слишком близко. Маг дошел до ручья, ловко перепрыгивая с камня на камень, перебрался через него и стал подниматься вверх по склону горы по совершенно незаметной снизу тропке. Родерик проклял все на свете, пока догонял Стейнара. Камни, омытые водой, покрывала толстая корка льда. Там, где маг легко шел, как по мостовой, его ученику приходилось ползти на карачках. Переправа стоила Родерику ледяной воды в сапогах, мокрых штанов и окоченевших пальцев, но разыгравшееся любопытство оказалось сильнее: темная фигура появлялась и пропадала за поворотами тропы, но Родерик и не думал сдаваться. На такой высоте ветер сдул весь снег, но узкая дорога в полшага шириной все вела куда-то вверх, то приближаясь, то удаляясь от русла сбегавшего с горы ручья. Плащ Стейнара давно уже не мелькал впереди, но Родерик уверено продолжал идти – свернуть в сторону здесь мог бы только архар. Тропка в последний раз вильнула и вывела мужчину на небольшую площадку. Два шага в ширину, пять в длину – и никаких следов мага. Впереди шумел ручей, с одной стороны зиял обрыв, с другой – отвесно поднималась вверх скала, а тропки дальше не было вовсе. С такого уступа исчезнуть мог разве что орёл, человеку же из плоти и крови надлежало быть здесь или же лежать внизу, разбившись о камни. Родерик осмотрел каждую пядь скалы, но серый камень не торопился выдавать своих секретов: ни щелей, ни потайных ниш. Не было даже царапин, которые могли бы навести на мысль о замаскированной двери. Стейнар растворился в воздухе, как мираж, оставив своего ученика с носом. Родерик не помнил, когда последний раз чувствовал себя так глупо: сейчас он бы не удивился, узнав, что это ещё одна злая шутка. Чувство, что все обитатели старой крепости злоумышляют против него, крепло день ото дня. - Хватит с меня этой чертовщины. Соберу пожитки и завтра же уберусь отсюда. Дорогу еще не засыпало, не должно, снега не так много нападало... Родерик успокаивал свою злость бормотанием и спешил спуститься вниз. Как он мог подумать, что его место здесь, среди всего этого колдовства? Скорей ему уготовано стать кем-то наподобие скальницы: с лица человек человеком, а как приглядишься - как есть нечисть. Никого до добра якшанье с магами не доведет. Знал же, знал с самого начала, а все равно поверил, дурень! Родерик мысленно костерил себя на все лады и так увлекся, что чуть было не сбил с ног перегородившую тропинку скальницу. Сейчас спутать Ситхару с маленькой девочкой не смог бы никто: огромные глазищи по-звериному неотрывно смотрели на Родерика, огненные пряди трепал ветер, придавая им сходство с пламенем, а сама скальница, казалось, готова вцепиться человеку в горло и рвать, рвать… - Что ты здесь вынюхиваешь? – голос Ситхары тоже изменился, став ниже и наполнившись воистину ледяным холодом. Время полусерьезных угроз прошло, теперь скальница походила на молодую рысь, готовую броситься на врага в любой момент. - Свежим воздухом решил подышать, - раздраженно отозвался Родерик. За прошедшие месяцы он привык относиться к своей соседке с долей пренебрежения, оттого не сразу распознал исходящую от Ситхары опасность. – Ваши дела с магом мне не интересны, я не собираюсь иметь с вами ничего общего. Думаю, тебя порадует моё исчезновение, я как раз собирался попрощаться с этим гостеприимным домом. - Бежишь, значит? – протянула Ситхара. – Стейнар говорил, что тебе такая жизнь поперек горла встала. Вот только думается мне, что не так-то ты прост, Родерик. Ходишь везде, нос суёшь, куда не просят. А не к златоглазому ли ты бежишь, пустышка? Я же вижу, что ты бесплоден как камень, так отчего ж Стейнар так возится с тобой? Или ты сумел его обмануть? - Это Стейнар-то со мной возится? – не удержался от смешка Родерик. – В своём ли ты уме, Ситхара? Какой «златоглазый»? Какая «пустышка»? Я ни слова не понимаю из твоих речей! - Ты прав, тебе давно пора уйти, - тихо, словно сама себе, пробормотала скальница. – Горы не примут чужака. Ситхара развернулась и в задумчивости побрела вниз. Её рыжие волосы пропали за поворотом, потом мелькнули ниже, а Родерик все стоял, пытаясь понять, что же сейчас произошло. Сначала ему чуть глаза не выцарапали, потом обвинили непонятно в чём, а под конец скальница потеряла к его существованию всякий интерес. Нелюдь, одним словом. Мысленно махнув рукой на все странности Ситхары, Родерик пошел дальше, но не успел он дойти до поворота, как навстречу ему вышел еще один незваный гость. Как там называл маг свою крепость? «Ирбисов перевал», кажется. До сегодняшнего дня Родерик только следы этих благородных хищников видел, теперь же крупный зверь медленно приближался к мужчине, покачивая из стороны в сторону пушистым хвостом. Серебрянный мех, толстые лапы и неожиданно маленькая голова – кто знал, что смерть выглядит именно так? Науськанный скальницей зверь шел, не боясь, пружинистой походкой готового в любой момент броситься хищника. Мысли в голове Родерика лихорадочно скакали, тесня друг друга: против мощных желтоватых клыков и когтей у него только плохонький топор, которым он рубил кустарник, а вместо брони – куртка на меху. С одного удара он ирбиса не убьёт, а будет ли второй? Бежать некуда, любое неосторожное движение – и он рухнет на камни, а вокруг нет ни одной живой души, готовой прийти на помощь. Остается только ирбиса с собой захватить, когда со скалы полетишь. Родерик медленно потянулся к топору, но хищник сразу обнажил клыки и напружинил лапы. Выхватить оружие и ударить или попытаться столкнуть зверя вниз? Не успеет. Он не успеет сделать ничего. Матерый быстрый хищник против неповоротливого перепуганного человека. И Родерик решился. До этого по тропке он шел, не отрывая глаз от земли, теперь же летел, позабыв про опасность сорваться. Позади за ним спешила смерть, а впереди… Ручей, падая с горы, выбил в каменном ложе маленькую купель: пока было тепло, Родерик часто там плескался, теперь же его жизнь зависела от этой природной чаши. Слишком высоко падать, слишком маленькая глубина, он все равно разобьется. Из-за валуна показался ирбис, Родерик в отчаянии кинул в него топором, но не знающее баланса оружие ударило зверя обухом в загривок. Хищник взвизгнул и кинулся вперед, не оставив человеку времени на сомнения. Родерик полетел вниз, даже не успев толком испугаться.