Черный кот

У лета ещё был шанс. Безрассудное и беспечное, оно, как бурный поток, струилось и переливалось; оно вскружило Глебу голову, унесло неспокойным течением и заставило захлебнуться в своих волнах: дыхания не хватало, сердце заходилось от восторга, когда его сжимали мягкие тиски - незнакомое ранее чувство разливалось по телу тёплой волной, лишая сна. "Самое лучшее лето", - написал Глеб в своём дневнике, а снизу выцарапал, продырявив стержнем два листа: "Я влюбился, окончательно" - и больше ничего не писал, даже тетрадь спрятал подальше, в пыльный дальний угол под кроватью. Август был ознаменован сухим треском травы и стрёкотом кузнечиков: лето будто копило силы и берегло жару под самый конец; синоптики пугали аномально высокой температурой. Вадик был рад, что не остался в душном и шумном Свердловске, а Глеб и вовсе пребывал в какой-то эйфории: наконец брат был безраздельно с ним, отзывался вниманием на его проблемы, радовался победам и теперь, как в детстве, не ругал за неудачи. Они были друг с другом практически всё время: ходили в клуб, даже пытались что-то сочинять вместе. Музыка дала новое дыхание, объединила и привязала друг к другу. Каждый день дарил новые ощущения и радости, и Глеб вспомнил, что у него День Рождения, только когда утром открыл глаза, обнаружив за окном яркое солнце. Мир был определённо прекрасен. Самойлов перевернулся на спину и стал разглядывать потолок. Вот в углу колыхнулась от движения тонких паучьих лапок паутинка, затрепетала пойманная вчера в ловушку муха. Хищник не съел её сразу, а оставил обездвиженную и покорную своей воле, ждать своего часа. Наверное, примерно так же чувствует себя приговорённый к казни: зная, что бежать бесполезно, он, сломленный страхом, делает жалкие попытки уйти от смерти, трепыхается в своей клетке, но бестолку. А ужасный стражник-паук всё ближе подбирался к жертве, потирал лапки, и Глебу показалось, что он видит, как дико вертятся бесчисленные глаза и как лязгают смертоносные челюсти... Фантазии были не способом уйти от реальности, но дополнить её, сделать ярче, придать некий особенный смысл. Выражение "витать в облаках" виделось комплиментом: Глеб не понимал, как можно жить только тем, что воспринимают глаза; как можно быть материалистом в этом сером мире. Он уже сейчас понимал, что никогда ему не быть обычным человеком, но это нисколько не тяготило, а, напротив, позволяло смотреть на остальных как бы сверху вниз. Глеб никогда всерьёз не задумывался над вопросом, что же такое счастье - слишком банально, слишком попсово, чтобы ещё и ему ломать голову над этим. Но сейчас он так ярко ощущал это чувство, что формула сама рождалась в голове: счастье - это когда рядом любимый человек, ведь тогда и радости ощущаются ярче, и невзгоды легче пережить. Глеб был абсолютно счастлив. - Я люблю тебя, - произнёс он отчётливо и громко, разрезав тишину комнаты, повинуясь вдруг нахлынувшим чувствам. - Чего? - раздалось в ответ сонно. Вадик заворочался в постели. - Я тебя люблю, - улыбнулся Глеб, щурясь в лучах солнца, пробивающегося сквозь шторы. - Спасибо, что подарил мне гитару, я... Так долго мечтал именно о такой. Вадик самодовольно хмыкнул, снова заворочавшись. И всё бы было хорошо, если бы он, сонный, с растрёпанными волосами, не полез к Глебу с объятиями - в его кровать. Вадик был такой горячий, такой расслабленный и прижимался так тесно, что скрыть свою реакцию оказалось чертовски сложно: пришлось почти до крови закусить губу. Это было похоже на какое-то наваждение, которое всё больше не давало младшему Самойлову покоя. - С Днём Рождения, - пробормотал Вадик ему в волосы. - О, спасибо, а я и забыл, - Глеб отстранился, смущённо пряча глаза. По телу прошла жаркая волна. - Как ты мог забыть о таком, это же самый важный праздник! - А мне больше Новый Год нравится. Когда мы собираемся все вместе, дарим друг друг подарки, а мама накрывает на стол... - Но сейчас мы тоже вместе, - Вадик нежно улыбнулся, и у Глеба сердце в пятки ушло: подобное проявление доброты начинало становиться опасным. - Ага, - кивнул поспешно и вскочил с кровати. - Пойду посмотрю, что мне мама приготовила. И сбежал поспешно, хлопнув дверью. А на кухне мама уже доставала из духовки ароматный, пахнущий ванилью и яблоком, пирог. Глеб запрыгнул на табуретку и нетерпеливо засунул нос в пустую чашку: сегодня было можно всё - всё кроме того, чего действительно хотелось. Вадик. Младший Самойлов прикрыл глаза: чертовски сложно становилось держать свои фантазии под замком и не давать им выхода. - С праздником, дорогой, - мама подошла сзади, обняла. - Ты у меня самый лучший. - А я? - Вадик высунул голову в дверной проём, хитро улыбаясь. Ирина Владимировна только покачала головой. - А ты второй самый лучший. Ладно, садитесь поешьте, а потом идите отмечать: дома вам наверняка уже не так интересно, не маленькие. - Мам, - лицо Вадика сделалось ещё более хитрым. - А можно мы с собой возьмём? А то я уже с ребятами договорился, они тоже хотят Глеба поздравить, а вечером мы дома, хорошо? - Дома... Знаю я вас, - только усмехнулась Ирина Владимировна, собирая куски пирога в пакет. - Вот вам. И друзей угостите. - Сами всё съедим, слишком вкусно. Вадик взял в одну руку пакет, в другой сжал ладонь Глеба и потащил прочь из дома, даже не дав нормально собраться и забрать с собой гитару. Августовская жара обжигала лицо пыльным дыханием. Вокруг стоял сухой стрёкот кузнечиков и низкое жужжание пчёл - здесь тоже шла беспокойная жизнь, но совсем иная, чем в городе. Глеб уже выбился из сил: от быстрого бега у него даже дыхания не хватало, чтобы спросить, куда и с какой целью они направляются, но тут Вадик, сжалившись над братом, остановился и сел на траву, кинув рядом рюкзак. - Пришли. - Куда? - Глеб опустился рядом, тяжело дыша. - Вид красивый, - пожал плечами Вадик. Глеб опешил: и с каких пор его брат стал таким романтиком? - А как же твои друзья? - А зачем? - и снова этот хитрый взгляд. И тут Глеб понял, в чём была основная причина его страха: он ни на секунду, ни на миг не допускал возможности не то что ответных чувств, но даже взаимной симпатии. А теперь Вадик прямым текстом заявил, что привёл сюда брата, чтобы побыть с ним наедине, в его День Рождения. Глебу казалось, что здесь и сейчас рождается что-то ещё робкое, но уже ослепительно-яркое, набирающее силу. Он со скрытым трепетом коснулся ладони брата. - Спасибо. Хотелось касаться настойчивее, разорвать большое сильное тело брата на части, насытиться им, но Глеб казался себе таким маленьким и жалким сейчас, что снова стушевался, убрал руку, мысленно только погладив прохладные пальцы. Вадик достал из потёртого кожаного рюкзака мамин пирог и припасённую бутылку вина, которая уже успела нагреться на солнце. - За тебя, Глеб, - Вадик улыбнулся тепло и искренне. - Ты у меня самый лучший. И самый талантливый. Он отпил из бутылки, запрокинув голову. По подбородку сбежала тоненькая струйка, и Глеб ощутил, как пересохло во рту, и язык прилип к нёбу от неясного волнения, охватившего его. - Просто у тебя другого брата нет, - младший Самойлов смутился и, последовав примеру Вадика, сделал большой глоток, тут же поёжившись от приятной тёплой волны, прошедшей по телу. Он немного расслабился, и разговор потёк как обычно легко и непринуждённо. Домашний ароматный пирог и дешёвое, но самое вкусное вино - ничего не могло быть лучше. Приговорив бутылку, братья улеглись в траву, лениво переговариваясь, хотя казалось, что они способны понимать друг друга без слов вовсе. Здесь, в прохладной с утра траве, жара почти не ощущалась. Глеб, заложив руки за голову и болтая ногой в воздухе, смотрел в чистое голубое небо, в котором туда-сюда беспокойно сновали стрижи. Алкоголь разогрел кровь, и Глеб чувствовал себя сейчас способным на всё, полным сил и решимости. Он был молод, влюблён, и перед ним лежала целая жизнь, доброжелательно раскрывшая свои объятья. - Я хочу бросить школу, - разоткровенничался он. - Я чувствую, что только теряю время, а ведь жизнь - она не там. Мне кажется, что она на сцене, Вадик, что только в творческом самовыражении я смогу быть счастлив. Понимаешь? Я хочу стать музыкантом. Глеб напряжённо замер, но Вадик ничего не ответил - это немного смущало, ведь одобрение старшего брата много значило для него. Да он бы всё бросил прямо сейчас, если бы тот позвал за собой, пригласил играть вместе - к чёрту тогда Асбест, к чёрту прежнюю унылую жизнь! - Вадик? Глеб приподнялся на локте и взглянул на брата, который лежал на спине, закрыв глаза и не двигаясь. На его губах играла лёгкая расслабленная улыбка. На его губах, почти таких же красных как сладкое вино, что они только что пили, таких же притягательных и запретных... "А вдруг?" - пронеслось в неспокойной голове Глеба, где уже не осталось ничего кроме желания наклониться и прикоснуться к этим губам: так просто и так сложно одновременно. Ошибиться означало потерять брата навсегда. - Пойдём сегодня в клуб? Только, чур, вдвоём - сегодня никаких друзей, надоели. Вадик кивнул медленно и чуть улыбнулся, всем своим видом показывая, что ему хорошо здесь и сейчас - просто вот так вот лежать в высокой траве и никуда не спешить. Глеб испугался вдруг, что Вадик сейчас откроет глаза, и вся его решимость, вся смелость вдруг исчезнут, но нет - брат даже не шелохнулся, только прикрытые веки чуть подрагивали. И тогда он решился. В последний момент у Глеба промелькнула странная мысль, что так, должно быть, чувствует себя человек, который решает спрыгнуть с крыши и намеревается вот-вот сделать первый шаг вниз, зная, что потом уже ничего не остановить, ничего не исправить... Глеб набрал в лёгкие побольше воздуха и шагнул вниз, с головокружительной высоты. Кожа Вадика пахла дымом - это было первое, что он уловил. Потом последовало лёгкое прикосновение губ - совсем робкое, сухое, но такое тёплое, что Глеб в мгновение потерял всякую волю, растворяясь в новом для него ощущении. Будто в первый раз, Глеб погружался с головой в чужое дыхание, напрашивался на чужую нежность - совсем безоружный, без единого козыря в рукаве. Момент захватил его, отступать назад было поздно и бессмысленно. Всё вокруг стало чёрным, голова закружилась, и пришлось закрыть глаза: Глебу казалось, что он сейчас потеряет сознание, что умрёт прямо здесь, захлебнувшись в своих чувствах. Счастье длилось всего пару секунд, потом по сердцу будто ножом полоснули: чужие губы не раскрылись навстречу, руки не сомкнулись вокруг шеи, не притянули жадно к себе. Вадик вообще никак не отзывался. Каких-то жалких пару секунд он позволял целовать себя, будто уснул или глубоко забылся, но когда Глеб доверчиво и просяще коснулся языком его губ, вздрогнул, оттолкнул от себя брата и резко сел, глядя на него так, будто в первый раз увидел. Он выглядел почти испуганным, а глаза его стали будто темнее обычного, отчего Глебу стало не по себе; тот в ужасе отшатнулся, готовый к удару. Трепетное ликование сменилось звенящей пустотой, а потом - болью. - Сука, - прошипел Вадик изменившимся голосом. - Как ты можешь?.. Вот чёрт... Видно было, что он плохо сдерживает эмоции и едва контролирует себя, трясясь. Глеб, хватая ртом воздух и не находя ни единого слова для оправдания, кинулся прочь - через поле, к спасительным теням домов, к дверям подъездов, которые могли укрыть его, спрятали бы от глаз слёзы обиды и ненависти - к себе, потому что Вадика он любил пламенно, до дрожи, даже в этот момент. Глеб плакал как мальчишка, стоя в какой-то подворотне, раздражённо стирая слёзы с покрасневших глаз. Его колотило от отвращения и презрения к самому себе: брат, который никогда не говорил ему грубых слов, ненавидел его. Всё было кончено, надежды растаяли и на их место пришло горькое разочарование. - С Днём Рождения тебя, сука, - Глеб с бессильной злобой пнул ногой стену, потом ещё и ещё раз - пока не стало больно, будто бы физическая боль могла притупить моральную. Под ноги бросилась чёрная тень кота. - Опять ты! - зло шыкнул Глеб и, не контролируя эмоции, пнул животное ботинком. Испуганный кот скрылся в кустах. Всё ещё всхлипывая, он смог кое-как унять слёзы. Один день, один поступок даже, изменил всё. Для Глеба это было больше, чем поцелуй или простое признание - это было поражение, полная капитуляция, и теперь жизнь его была в руках брата. Только Вадику эта жизнь оказалась не так уж и нужна. "Найду того, кому нужна", - зло и мстительно подумал Глеб, достал из кармана смятую пачку сигарет и почти пустую коробку спичек, закурил. Терпкий дым проник в лёгкие, принося мнимое спокойствие - руки тряслись меньше. Прекрасно понимая, что Вадику мстить бессмысленно - тому всё равно было наплевать, Глеб с фанатичным упорством настоящего мазохиста хотел расквитаться с собой, переломить в себе эту сжимающую грудь нежность - он не достоин любить, не достоин чувствовать. Прослонявшись бесцельно по городу до самого вечера, ничего не разбирая на своём пути и не видя вокруг, Глеб оказался у дверей клуба. Народ уже потихоньку стекался туда, и многие обращали внимание на Самойлова, который был там фигурой уже довольно видной. Глеб провожал каждого невидящим взглядом. Очень хотелось напиться, но денег у него не было, а все ребята из клуба были скорее знакомыми Вадика - подходить к ним не слишком хотелось. Но идти домой было невыносимо, оставаться одному - тоже, и Глеб, проводив высокомерным взглядом ещё нескольких человек в двери клуба, сам юркнул следом. Удивительным было то, что Вадик ещё не уехал, а Глеб ощущал себя уже одиноким, брошенным среди равнодушных и чужих людей - всё вокруг казалось гадким, от табачного дыма уже тошнило. Самойлов уселся в дальнее кресло и стал наблюдать за людьми, то и дело ловя себя на том, что выискивает среди них силуэт брата. - Ненавижу тебя, - прошептал он в душный прокуренный воздух. - Привет, Глеб, - раздалось тут же за его спиной, и чья-то широкая ладонь ласково опустилась на плечо. И ещё прежде, чем обернуться, Глеб уловил знакомый запах парфюма: в тот первый вечер, когда Вадик приехал, они уже встречались с этим человеком. - Вадик говорил, что у тебя сегодня День Рождения, - спокойный тихий голос Дмитрия сейчас резал уши. - Поздравляю. Вы здесь отмечаете? Что-то не вижу веселья... - Я один, - Глеб нашёл в себе силы, чтобы не обернуться, не встретиться взглядом с этим мужчиной, который вселял в него бессознательный страх. - Нет никакого веселья. Что вам нужно? - Веселье, - тихий смех над ухом. Глеб весь похолодел, когда сильные руки вдруг обвились вокруг его груди, а чужие волосы - тёплые, мягкие, коснулись лица. Ему ненавязчиво предлагали близость. Считали шлюхой, готовой пойти за первым встречным, глупым мальчиком с мечущимися гормонами. И, что самое страшное, Глеб не был против - возможно, это был единственный шанс забыться, ощутить боль, которую так искал. Он обернулся, теперь уже не боясь ошибиться и приник к губам мужчины в поцелуе: жарком и влажном, совсем не таком, как с братом. Ни смущения, ни стыда не было. Глеб внушал себе, что ничего не чувствует, целуя этого мужчину, но это было не так: тело с юношеской готовностью отзывалось на прикосновения, низ живота сладко тянуло, а в голове становилось восхитительно-пусто. - Ко мне, - выдохнул Дима, и Глеб, как послушная собачка, готов был последовать за ним: лишь бы не оставаться одному, наедине со своими мечтами, которые никогда не станут былью. В детстве Глеб был уверен, что никогда никого не полюбит: вот ещё что, тратить себя на кого-то, отдавать себя чужому человеку. И разве мог он тогда подумать, что отдавать себя родному - мука ещё большая? Он не помнил, как оказался на улице, просто в один миг обнаружил себя в салоне автомобиля, а свои руки - под рубашкой Димы, который невозмутимо пытался рулить. Он в первый раз так касался другого человека: тёплая и мягкая кожа предсказуемо вызывала отвращение, но к этому примешивалось любопытство, желание броситься с головой в омут - и Глеб гладил чужую грудь, касался живота, пробовал на вкус губы. - Отстань, - Дима попытался было отодвинуться, потому что почти не видел дорогу, но в Самойлове вдруг проснулась настойчивость: из отчаяния и обиды вырастала неконтролируемая тяга к саморазрушению и уже если не получилось напиться, то здесь он своего упускать не собирался. Они приехали в маленькую гостиницу на краю города. Глеб, увидев вывеску, присвистнул и растянул губы в острой ухмылке: - Что, в отель, как шлюху? А дома что? Жена? Дима хотел было послать его, но влажно блестящие глаза слишком многое обещали, обидно было упускать такое. Он схватил Глеба за руку и провёл мимо администратора, дальше, по узкому коридору, в темноте, трясущимися от нетерпения руками, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Как только они оказались в номере, Глеб скинул с себя футболку, обрезанные по колено брюки - прямо под ноги, на пыльный пол и, перешагнув через одежду, подошёл к Диме, тонкими пальцами стал расстёгивать пуговицы на его рубашке. "Доволен, что не ты, Вадик?" - со злорадством думал про себя Глеб, припав губами к груди мужчины, улыбаясь своим мыслям, откровенно наслаждаясь всем тем тёмным, что наконец-то находило выход. Улыбался он и тогда, когда его поставили на колени. Ему казалось, что это победа, что он взял реванш, и даже внезапная острая нехватка воздуха и властная ладонь на затылке не заставили его хотя бы попробовать отвернуться. Напротив, Глеб так старался показать мужчине своё желание, что почти задыхался, лишь изредка хватая ртом воздух, а слёзы, которые помимо воли застилали глаза, были безжалостно стёрты кулаком - никаких слабостей, никакой жалости к себе. - Трахнуть тебя? - Дима схватил в кулак волосы Глеба и приподнял его голову. Глеб смотрел прямо и молча, почти с вызовом. Влажные губы чуть блестели, волосы были спутаны, и если бы он мог видеть себя со стороны, то наверняка не узнал бы того со светлым мягким взглядом, которого каждое утро видел в зеркале. Матрас под Глебом был жёсткий - такой же жёсткий, как тело Димы под одеждой, как его пальцы, до синяков сжимающие тонкую кожу, как напряжённая плоть, упирающаяся в бёдра. Глеб зажмурил глаза и старался терпеть, молчать и не двигаться, стать безвольной куклой - может быть, тогда станет легче, и боль не будет такой нестерпимой? Он уткнулся лицом в подушку, заглушая вскрик, прикусывая ткань и собственные губы, и тут же сзади на затылок легла тяжёлая рука и уже не отпускала. Тело сверху не давало пошевелиться, и когда Глеб дёрнулся, вложив в этот жест всё отчаяние, весь свой вновь проснувшийся страх, было поздно, его крепко и надёжно держали. И тогда разум охватила паника: Глеб кричал в подушку, вырывался, пытался царапаться, но единственной реакцией на это был удар по затылку, достаточно сильный, чтобы всё вокруг на какой-то миг сделать чёрным. Всё было бесполезно. Слёзы сами потекли по щекам, пропитывая ткань подушки. И дело было даже не в отвращении от физической близости с этим мужчиной: Глебу стало нестерпимо стыдно, что он всего минуту назад желал этого, что рвался лишь к одной низкой, недостойной цели - принадлежать. - Прости меня, прости, - твердил он, и это оказалось ошибкой: сзади обрушился ещё один удар, который погрузил теперь уже в окончательную темноту. Очнулся Глеб на смятой простыни, без одеяла, обнажённый и дрожащий от холода. Голова болела, а с ней - половина щеки, по которой, видимо, в запале попал Дима. Сам хозяин квартиры лежал рядом и крепко спал, отвернувшись к стене. Глебу в ноздри ударил отвратительный аромат парфюма - тошнота подступила к горлу, и Самойлов поспешил встать, хотя тело странным образом не слушалось и было будто деревянное. Глеб обнял себя руками, всё ещё дрожа и ища взглядом свою одежду. Теперь он знал, что заниматься любовью может быть невыносимо больно. И он желал этой боли, но, получив, не насытился ею. Облегчения не последовало: он был по-прежнему один, такой же маленький, несчастный и потерянный. За окном уже вовсю светило солнце, и птицы щебетали всё так же беззаботно как и вчера - будто ничего не произошло, мир оставался прежним. Как бы Глеб хотел, чтобы это действительно было так: проснуться у себя дома, в своей постели; чтобы мама уютно стучала посудой на кухне, а Вадик всё так же улыбался ему. При мысли о брате хотелось свернуться в комок и спрятаться в углу, исчезнуть, пропасть, чтобы никто никогда не нашёл. Глеб кое-как оделся, не замечая, что футболка так и осталась вывернутой наизнанку и кинулся к двери, принялся дёргать замок, который никак не хотел поддаваться. У Глеба волосы на голове зашевелились, когда ему показалось, что сзади застыла ужасная высокая фигура: он так и видел, как мужчина ухмыляется, наблюдая за его тщетными попытками сбежать. Наконец замок поддался, и Глеб как сумасшедший выскочил на улицу, где ему в лицо дыхнул жаром раскалённый воздух, готовя ещё одну пытку - воспоминания о вчерашнем. Отвратительно беззаботно стрекотали кузнечики, а жёлтые цветы на газоне источали удушливый сладкий аромат. Глеб остановился посреди улицы, размышляя, что же делать дальше. Идти домой, туда, где был Вадик, казалось невыносимым, но друзей, которые бы приютили, у него не было. Значит, впереди его ждало ещё одно унижение, нужно было возвращаться. Мать встретила со слезами. - Мама, ты что? - Глеб растерялся, когда женщина крепко обняла его. - Никогда больше так не делай. Вадик вчера пришёл один, сказал, что вы поссорились, и ты убежал. Никто из знакомых не знал, где ты - я чуть с ума не сошла, не спала всю ночь. - А Вадик? - измученный голос выдавал напряжение. - Вадик уехал. - Что? - мир перед глазами куда-то поплыл. - Он поехал писать заявление. В милицию, - Ирина Владимировна как-то виновато развела руками. - Он так испугался, когда я сказала ему, что тебя нет дома. - Испугался? - растерянно переспросил Глеб. - Не плачь, мама, всё хорошо. Ближе к вечеру вернулся Вадик. Он зашёл в комнату, когда Глеб сидел с ногами на кровати и перебирал гитарные струны, что-то напевая себе под нос. На скуле у того красовался яркий синяк. - Ты нас всех напугал, - пробормотал Вадик, делая шаг навстречу. - Я думал, что убил тебя. Глеб поднял на брата вопросительный взгляд: он решил было, что Вадик так странно шутит, но тот был предельно серьёзен. - Со мной всё в порядке, - соврал Глеб, готовый в этот момент на всё, чтобы брат простил его, но чувство стыда не позволяло даже рта раскрыть и произнести слова раскаяния: он никакого права не имел о чём-то просить Вадика. Но тот вдруг подошёл, и сам обнял его, неуклюже как-то обхватив руками. - Не надо, - вымученно улыбнулся Глеб. - Ты же должен понимать. И Вадик понял, отступил на шаг, опустив руки по швам. - Через неделю я уезжаю. - Хорошо. Глеб улыбался, но нижняя губа предательски дрожала, и он, чтобы не выдать себя, опустил голову, вновь уткнувшись в инструмент. Следующая неделя пролетела как один миг. Глеб не выходил из комнаты, а Вадик, напротив, не бывал дома: они будто сговорились, чтобы не пересекаться друг с другом, и только ночами Глеб лежал без сна, сжавшись под одеялом и слушая спокойное дыхание брата. И вот настал тот день, которого так боялся младший Самойлов: Вадик должен был уехать, забрать с собой всё, что было так важно - пусть и недосягаемо, недоступно, но рядом. Собирался Вадик молча, нервно скидывая в сумку вещи, распихивая по карманам ключи, документы, деньги. Глеб наблюдал за ним из своего угла, поджав под себя ноги и с недоверием глядя на вещи, которые он забирал с собой. Пахнущие им вещи. - Проводишь? Глеб весь встрепенулся, вскинулся, как будто ему назначили помилование. Что бы между ними сейчас не происходило, он любил брата всё так же, и лишняя минута вместе приравнивалась к вечности. - Конечно. Чем тебе помочь? Вадик усмехнулся и сунул в руки брата пачку сигарет. На вокзале было много народу, в основном молодые люди - студенты, возвращающиеся в Свердловск. Глеб с тоской смотрел на них, затягиваясь терпким дымом. Тронулся с места соседний поезд - провожающие махали вслед так, как будто не три часа пути на электричке будут разделять их с родными и друзьями, а непреодолимое расстояние. И Глеб отлично понимал их, он не хотел отпускать брата сейчас. Что-то неуловимо изменилось в этот момент. Глеб чувствовал, что преодолевает важную грань, что "сегодня" уже не будет таким как "вчера", и рубеж этот выворачивал наизнанку своей неотвратимостью. Он уже оставил всё позади, и рубеж этот он перешагнул не в руках чужого мужчины, а сейчас, глядя вслед уходящему поезду, который под мерный стук колес уносил его детство всё дальше и дальше. Теперь ничего не будет так, как прежде. С этого момента начиналась его взрослая жизнь - как принято говорить, самостоятельная, но Глеб мог подобрать для нее более подходящее определение - одинокая. И одиночество это заключалось в том, что человек, которого он любил, никогда не будет принадлежать ему. - Глеб, ну что ты опять завис? - Вадик потрепал за плечо. - Докуривай, а то я так опоздаю, общагу закроют и придётся ночевать на улице. Глеб кивнул и бледно улыбнулся, не решаясь обнять на прощание. Вадик шагнул в тамбур, оставив брата с той стороны, на платформе, среди серых теней провожающих. - Ну, пока, - Глеб сжал челюсти - сказать "прощай" так и не получилось. Хотелось сбежать прямо сейчас, но ноги будто приросли к земле, не давая пошевелиться. Глеб боялся, что ещё немного - и он сорвётся, разрыдается прямо здесь, а потом двери закроются и тогда... - Осторожно, двери закрываются, - голос машиниста заставил его вздрогнуть и поднять наконец мутный взгляд на брата, который почему-то улыбался. "Радуется, что больше меня не увидит", - пронеслось в голове. - Не зависай! - рассмеялся Вадик и вдруг, совершенно неожиданно, схватил Глеба за локоть и втащил в тамбур за секунду до того, как двери закрылись. Глеб не сразу сообразил, что произошло, ему показалось, что платформа куда-то поехала, что мир взаправду ушёл из-под ног. Сырой прокуренный воздух тамбура ударил в ноздри, колёса надрывно заскрипели и заставили наконец очнуться. - Чо встали?! - какой-то мужчина прошёл мимо, в соседний вагон, оттолкнув с прохода Глеба - прямо на брата, который даже не покачнулся, только приобнял того одной рукой, тихо улыбаясь. Глеб не верил. Он робко прижался к брату, спрятав лицо у него на груди, уткнувшись носом в так привычно пахнущую кофту. Его не оттолкнули, не послали, а, наоборот, взяли с собой; Вадик принял его в свой мир, принял таким, какой он есть: нелепым, отвратительным, неправильным... Глеб всхлипнул, всё же сдавшись эмоциям. - Ну чего ты ревёшь? - Вадик наклонил голову к его волосам, касаясь подбородком. - Ты уж прости, но нечего тебе дома делать. А так поступишь на учёбу, будем жить вместе в общаге. В группу тебя возьму. Глеб зарыдал ещё сильнее, вздрагивая всем телом. - Глеб, всё нормально будет. Вот теперь в это верилось. Глеб всхлипнул в последний раз и затих. - Я гитару не взял, - пробормотал он, наслаждаясь теплом родного тела, пока на то была возможность. - Фигня какая, - фыркнул Вадим. - Ну съездишь ты за ней домой в выходные. - Я не хочу домой. Вадик только усмехнулся, глядя в окно, за которым проносились деревья, одинокие дома и жёлто-зелёные поля, где всё так же стрекотали кузнечики и беспокойно жужжали шмели, готовясь к скорой смене сезонов. Синоптики обещали аномально-тёплую осень.