They Don't Know

      Хедер развернулась на каблуках слишком быстро и уверенно. В этот момент что-то сломалось в Астрид. Страх подобрался к ней неожиданно и тихо, накрывая с головой, утаскивая вниз, в бездну отчаянья и безнадежности. Вдруг та пустота, окружавшая ее последние годы, высасывая из нее жизнь и даря вечный холод, вернулась. Она стала отступать совсем недавно, давая Хофферсон надежду.       Надежду просыпаться без боли внутри. Надежду на то, что тот груз, который Астрид не первый месяц топит в алкоголе, покинет ее уставшие плечи, дав им отдых. Потому что она устала, черт возьми! Безумно устала нести на себе тяжесть боли и одиночества. Астрид надоели эти фальшивые лица, которые пресмыкаются перед ней, ничего не чувствуя. Сил больше нет терпеть людей, которые хотели быть рядом только для того, чтобы стать популярнее и известнее, но боги, на вершине так одиноко. Хофферсон устала быть одной, ненужной никому, даже собственным родителям! Астрид так измоталась от вечной пустоты и желания чего-то большего, счастья которого, казалось, никогда не будет.       Надежда немного притупила боль и начала заполнять вечную пустоту. Этот парень стал надеждой для Астрид, несмотря на то, что даже в этих дружеских отношениях ей хотелось большего. Несмотря на это и на истязающие мысли, которые прокручивала Астрид у себя в голове каждый вечер, думая о том, что Иккинг не ее. Несмотря на все это, у нее что-то было. Что-то в их дружбе начало заполнять зияющую дыру в ее груди и дарить тот покой, который она так долго искала.       Астрид стало лучше. Она чувствовала, как вместе с уходящей болью из нее вылетает негатив и табачный дым, которые были в ней так долго. Желание быть лучшей версией себя что-то сделало с Астрид, заставляло двигаться вперед, несмотря на всю сложность ее положения, несмотря на вредные привычки, которые превращались уже в зависимость.       Девушка чувствовала, как с каждым шагом Хедер время замедлялось. Каждый шаг, приближающий ее к Иккингу, отдавался эхом в голове Астрид. Вереск шла уверенно и твердо, и от этого Астрид почему-то стало страшно. Мурашки волнами побежали по спине, когда она кое-что осознала. Астрид не могла быть уверенной в Иккинге.       Это было глупо. Глупо верить в то, что Иккинг выберет ее, школьницу, почти ставшей алкоголичкой, девушку, тонувшую в своей боли каждый чертов день.Тот вызов, что она бросила Хедер, отмахнув в сторону все свои страхи и сомнения. Это было ужасно глупо, ведь Астрид не может быть уверенной ни в чем, а тем более в человеке.       Страх начал сковывать девушку, самые ужасные варианты разворота событий мелькали в голове со скоростью света, не давая ей уцепиться хотя бы за одну их них.       Хедер шла к Иккингу, сладко улыбаясь, накручивая в это время на палец темный локон волос. Она старалась делать это как бы случайно, но почему-то волновалась, поэтому естественности было мало в ее движениях. Краем глаза, стараясь не сильно пялиться на эту странную парочку, Астрид смотрела, затаив дыхание. Заметив, как Иккинг отступил на шаг от подошедшей к нему Вереск, девушка осторожно выдохнула воздух, страх понемногу отпускал. — Иккинг, можно тебя на секундочку? — проворковала Хедер, подходя ближе к Хеддоку, нарушая личное пространство парня. — Да, конечно, — Иккинг как-то растерялся. — Помнишь, мы с тобой пару раз встречались? — начала девушка — В кафе ходили, несколько раз в парках были? — Да, помню, — не понимая, к чему она клонит, ответил Иккинг. Неподалеку от них, парень заметил Астрид. Она стояла в какой-то слишком напряженной позе. Хеддок совсем недавно заметил, что если Астрид стоит на идеально прямых ногах и прячет руки в карманах, значит, она волнуется. И сейчас девушка стояла также, спрятав в карманах толстовки руки. Астрид явно нервничала. — Ну, так вот, о чем я, — голос Вереск вернул Иккинга в реальность, он отвлекся на несколько секунд, видимо, в это время девушка набиралась смелости. — Это же были свидания, да? Мы ведь неплохо проводили время, и хорошо смотримся вместе, да? — Что? — удивился парень, эти вопросы были как гром посреди ясного неба. — А что, это не так? — хлопая глазами и удивляясь, спросила Вереск. — Нет, не так, Хедер. Я думал, что мы с тобой просто друзья и, честно говоря, я влюблен в другую девушку. — Он поднял глаза и встретился взглядом с Астрид, чувствуя, как его сердце делает сальто. — Боюсь, у нас с тобой ничего не выйдет… — Ну, это мы еще посмотрим, — как-то странно прошептала девушка. — Извини? — не понял Хеддок.— Я тебя не понимаю. — Сейчас поймешь, красавчик, — и прежде, чем Иккинг успел что-то понять, она обрушилась на его губы.       Хедер схватила Иккинга за воротник толстовки, притягивая к себе и стараясь удержать. Парень опешил и с широко открытыми глазами, как в замедленной съемке видел, что Вереск прикрывает глаза и прижимается своими губами к его губам. Губы Хедер были холодные и отдавали чем-то приторным, кажется, малиной. Девушка, не заботясь, видимо, о том, что думает Хеддок и другие школьники, собравшиеся вокруг, попыталась проникнуть своим языком ему в рот. И, черт возьми, Иккинг мог поклясться, что это было мерзко и как-то скользко. Не в силах больше терпеть это, парень слегка оттолкнул ее от себя.       Этот поцелуй длился всего пару секунд, а Иккингу казалось, что прошла вечность. — Что-то не так, Икки? — хлопая глазами как дурочка, спросила Вереск. — Ты не та, — прошептал Иккинг, видя, удаляющуюся по коридору Астрид.

***

      Из-за резкого поворота головы, волосы больно ударили по щекам. Астрид чувствовала, что увиденное въелось ей в мозг, отпечатываясь под веками, до мельчайших подробностей. Осознание произошедшего медленно доходило до девушки, а потом вдруг ударило, задавило, прижало, выбивая весь воздух из легких. Кислород как-то слишком тяжело вышел из легких, доставляя почему-то невообразимо сильную боль куда-то внутрь, прямо в солнечное сплетение. После вдоха прохладный воздух отрезвил Астрид, вместе с этим наполняя все ее естество еще большей болью, которая наполняла девушку все больше и больше с каждым вздохом, утаскивая на самое дно.       «Тебе же все равно, Астрид, — ворвался в голову Астрид внутренний голос, разговаривая притворно ласковым голосом. — Ведь так?»       Но если Астрид все равно, то почему ей так больно? Тогда почему она задыхается от боли? Почему она не может выкинуть из головы картину целующихся Иккинга и этой, она передернулась, Вереск? Какого хрена, ей так больно? Почему она так сильно хочет оказаться на месте Хедер?       «Откуда это желание, Астрид, если тебе все равно?», — опять этот голос.       Если Астрид все равно, то почему ей каждую, чертову, ночь сниться этот странный долговязый паренек, лицо которого покрыто бесчисленным количеством веснушек. Почему?       «Нет, мне все равно»       Но если бы Астрид было все равно, то вдыхала ли так она его запах, стараясь запомнить? Мучила бы она себя мыслями об Иккинге, срываясь в глухом крике, что он не ее и, возможно, никогда не будет ее?       «Ну что, довольна? Теперь это реальность, — тихо, но навязчиво усмехался над Астр голос.— Он не твой. Ты осталась ни с чем, ты ничего, слышишь? Ничего не можешь с этим поделать».       Это было больно, до одури больно. Осознание давило на нее. Астрид опять тонула, шла камнем на дно, продолжая спор у себя в голове, чувствуя к себе нарастающую ненависть от безысходности и боли. Эмоции взяли верх, затопили изнутри, не давая дышать, окутывая ее болью. В мыслях она возвращалась снова и снова к тому моменту, когда мир рухнул… Стоп!        «Мир?! Хофферсон ты слышишь себя? Какой еще к черту мир?» — негодование в голосе и внутри нее.       Астрид изо дня в день убеждала себя, что она совсем не эмоциональная, эмоции не могут взять верх над ней, они чужды для нее. Но стоило Хедер поцеловать Иккинга, и все, мир рухнул. Ну, и где чертово самообладание и спокойствие?       «Ведь это ложь. Ложь, в которой ты, Астрид, убеждаешься изо дня в день. Но на самом деле, ты боишься»,  — Хофферсон чувствовала, как голос в ее голове почти кричит, но потом вдруг умолкает. — Потому что правда в том, что тебе не все равно…»       Боль вернулась, а голос затих. А потом пришло осознание, оно было как вспышка. Это она. Она, черт побери, виновата во всем. Астрид стало противно и мерзко от осознания того, что все это время у себя на пути стояла она сама. Понимать это было страшно, мерзко, но и почему-то легко. Ведь Астрид сама засовывала свои чувства глубоко, внутрь себя, туда, где бы их никто не смог найти. Она сама возводила стены недоверия к людям и отгоняла от себя любого, кто приближался к ней. Возможно, это было не специально и все, что она делала, было каким-то простым инстинктом, которому Хофферсон слепо подчинялась.       Астрид сама не допускала ни единой мысли о том, что события пойдут хорошим ходом и ее жизнь, которую она так ненавидела, наладиться. Не давала шанса самой себе! Отнимала у себя самой счастливый конец, тот финал, где не будет боли. Боги, как много она потеряла и продолжит терять, если ничего не изменит. Астрид слишком зациклилась на своей душевной ране, на своей боли, вместо того, чтобы оставить это и идти вперед.       Ну что ж, Астрид не собирается больше отнимать у себя будущее. Она устала хотеть большего и оставаться ни с чем, продолжая жить в вечной боли. Девушка устала быть гордой и слишком много думающей о том, как она выглядит со стороны, как оценят ее поступки. Астрид устала идти по накатанной, уже протоптанной дороге в никуда. Раз все кончено, и она всего в нескольких шагах от пропасти, на грани, где спасение невозможно, вот-вот рухнет туда, теряясь, исчезая. То Астрид сделает это, рухнет туда с головой, не надеясь на спасение со стороны. Потому что спасения не будет.       Она сама должна себя спасти.