Без чувств

Когда ты не боишься умереть, когда ты готов отпустить этот мир, когда ты на грани, во сне ты всегда падаешь. Во сне я падаю сквозь темноту. Во сне я всегда падаю.       Я равнодушно посмотрела на поднос со стоявшей на нём тарелкой с куриным филе и картошкой. К столу, за которым я сидела, подошёл Тобиас. Он стоял за моей спиной, и я не видела лица, но почему-то была уверена, что это именно он.       – Ну вот, оставляешь нетронутыми все тюремные деликатесы. – Его голос был мягким, и мне на секунду, всего на секунду, показалось, что это не Тобиас, а кто-то с очень похожим голосом, но, увы, это был именно Тобиас. – Я присяду?       Я коротко кивнула вместо ответа.       – Класс.       – Что тебе надо, Тобиас? – Мой голос был неестественно тихим. Я уже боялась сама себя.       – Мне? Мне ничего не надо. По крайней мере сейчас. – Он откинулся на спинку стула. Тобиас говорил так небрежно, как будто речь шла о совсем обычных вещах, как погода. – А вот после обеда мне понадобишься ты, твоё молчание и повиновение. – Дампир буквально лёг на стол, чтобы его слова были услышаны только мной, а не проходившим мимо стражем. – Ты знаешь, что мне нужно, детка. Ты знаешь, что будет после обеда. Но я пришёл к тебе не за тем, чтобы лишний раз напомнить об этом. Я хочу предложить тебе сделку. – Он понизил голос до шёпота. – Ты сегодня терпишь все наши удары, а мы, в свою очередь, не будем подходить к тебе в течение месяца.       Я ничего на это не ответила.       Играть в игры с Тобиасом – опасное занятие, но эта игра притягивала меня. Я хотела избавиться от чувства, что я не человек, а боксёрская груша. Я хотела вдохнуть полной грудью, не чувствуя при этом боли. Я хотела просыпаться и знать, что мне больше ничего не угрожает. Я хотела перестать падать во сне.       – В чём подвох, Тобиас?       – Ну почему, если я что-то решил сделать хорошее, то это обязательно подвох?       – Потому что, всё, что ты делаешь, – это ложь и фальшь. – Мой голос был всё таким же тихим, но с каждой секундой он становился увереннее. – Даже если это и не подвох, то зачем тебе это? Зачем тебе прекращать все эти избиения?       – Да за тем, что мне просто жаль тебя. – Его слова были пощёчиной для меня. – Ты вообще в зеркало давно смотрелась? Вся бледная, синяки под глазами, никому не смотришь в глаза, голос дрожит. Кошмар! Я не хочу через неделю потерять свою любимую боксёрскую грушу. – Его слова были тихими. Но я прекрасно слышала их. Они стали линией ещё одного старта. – А так ты немного восстановишься, и наши избиения будут ещё мучительней и прекрасней. Я обещал уничтожить тебя. И, будь уверена, я это сделаю. От тебя и имени не останется. Хотя, ты уже давно всё потеряла. Ты уже давно умерла. Тебя только похоронить забыли. Если бы за этой дверью не находились стражи, я бы уничтожил тебя прямо сейчас. Хотя, эта дверь звукоизолирующая, и тебя тут никто не услышит. Да и кто прибежит к тебе на помощь? Стражи бы сами избивали тебя, будь им это дозволено.       После этих слов, столовую взорвал крик. Сотни пар глаз обратились в мою сторону. Все разговоры мгновенно смолкли. Хотя, потасовки в столовой – дело обычное, но такое эти стены, я думаю, видели впервые.       Мой разум как-будто запеленал туман. Как-будто я на мгновение ослепла и обрела зрение так же быстро, как и лишилась его. Я перестала что-либо слышать, пока Тобиас не заговорил. Его голос был похож на плачь ребёнка. Именно это и вернуло меня в реальность.       Когда тьма с моих глаз отступила, я увидела перед собой Тобиаса, пришпиленного к крышке стола за руки, из которых торчали нож и вилка. Лицо его было искажено гримасой боли. А под его ладонями образовались маленькие лужицы крови.       – Что ты творишь?! – снова закричал он. – Быстро вытащи это из моих рук!       Я не могла пошевелиться. Меня как-будто парализовало. В голове было столько мыслей сразу! Но ни одна не объясняла того, что произошло секунду назад.       – Ты оглохла?! Вытащи их! Мне больно!       Но я даже не собиралась шевелиться. Я удивлённо смотрела то на людей во круг меня, то на руки Тобиаса.       – Тебе что последние мозги в изоляторе выбили?! Помогите мне кто-нибудь! – Но никто не решался подойти к нему. – Зря тебя выпустили из изолятора! Надо было оставить тебя гнить там! Ты не заслуживаешь жизни!       Своими последними словами, Тобиас как-будто нажал на моей спине кнопку запуска.       Я схватилась руками за нож и вилку, загнав их этим глубже в плоть Тобиаса. Столовую снова охватил крик. Но мне было этого мало. Я хотела, чтобы он молил меня о пощаде. Хотела уничтожить его полностью. Я попыталась прокрутить орудия пыток в руках Тобиаса. Нож легко прокручивался в его плоти, а вот вилка никак не поддавалась, принося дампиру ещё больше боли.       – Прекрати! Роза, хватит! – кричал он. – Ты уничтожила себя! Так прекрати уничтожать других! Больно!       А кровь всё лилась и лилась, заполняя пустоту в моей чёрной душе.       Тобиас отчасти был прав. Я сама уничтожила себя. Не он или кто-то ещё. Это я сама. Я сама позволяла им избивать себя. Я сама загнала себя в изолятор и оставила там часть своей души. Я сама довела себя до такого состояния. Я сама лишила себя жизни и не имела права забирать жизнь у кого-то другого.       Я отскочила от Тобиаса, как-будто меня ударило электрическим током. Я бросила последний взгляд на людей в столовой, на Тобиаса, который был удивлён не меньше, чем все остальные, и выбежала в коридор. Не останавливаясь не на секунду, я бежала в свою камеру – место, где я пока ещё чувствовала себя человеком.       Страж, который побежал за мной, догнал меня уже у камеры. Он, ничего не сказав, впустил меня в мою клетку и так же молча пошёл обратно в столовую, оставив меня наедине с собой. Наедине с никем.       Меня обуревал гнев. Меня переполняли злость и отчаяние. Чувство страха и мести. Я хотела кричать. Я хотела уничтожить всех и каждого. И начать я собиралась с себя.       Лучик зимнего солнца, пробившийся сквозь единственное окно под потолком, отражался от зеркала, создавая солнечного зайчика. Этот зайчик ласкал своим теплом и светом мою руку. Зеркало висело напротив двери. Я пошла к нему медленным шагом, пытаясь поймать своё отражение. Поймав его, я себя не узнала. Из зеркала на меня смотрело бледное тело с огромными синяками вокруг глаз, с впавшими щеками и острыми скулами. Волосы, когда-то имевшие тёмно-каштановый, почти чёрный цвет, были спутаны и бесформенной кучей спадали на плечи. Карие глаза утратили былой огонь, присущий той Розе Хэзевей. На смену ему пришла пустота.       По щеке пробежала слеза, обжигая своим теплом холодную кожу.       Тишину в камере нарушил крик и звук развивающегося стекла. Осколки, торчащие из руки, высвобождали кровь. Боль пронзила всё тело. Глаза наполнились слезами. Но я не собиралась плакать. Я больше не хотела ничего чувствовать. Я больше не хотела быть слабой. Я больше не хотела быть живой.       Подняв с пола осколок зеркала, я провела им по ладони. На коже выступила кровь. Я сделала порез глубже. Это отзывалось болью, но мне было плевать. Я хотела получить ещё. Я хотела окончательно уничтожить себя болью. Я делала один порез за другим. На моих руках больше не было чистой кожи. Пол вокруг меня был заляпан кровью. С каждым порезом я чувствовала себя свободной. Я чувствовала себя живой. Я понимала, что могу так убить себя, но... О, как опьяняюще чувство свободы. Оно просто уносило с этой планеты. Давало силы, воздух, жизнь. Я не хотела, чтобы это прекращалось.       С каждым новым порезом, я всё отчетливее видела прежнюю жизнь: друзей, Академию. Боже, как бы я хотела вернуться в Академию. Снова пройтись по её коридорам, прикоснуться к стенам, где каждый сантиметр – история. Где каждый шаг – воспоминание.       Я чувствовала запах хвойного леса, окружающего Академию. Зимнее солнце слепило глаза. Снежинки ложились на ресницы, падали на ладони и... не таяли... Солнце было на столько ярким, что весь лес утопал в его свете, постепенно исчезая. Я больше ничего не видела кроме этого света. Перед тем, как он полностью поглотил меня, я услышала голос. Он произнёс моё имя.       Это было последнее моё воспоминание.