Демоны порока

КРЕПОСТЬ ТЕПЕДЬЕ

      Тысяча сто двадцать один.       Тысяча сто двадцать два…       Он уже и не помнил, который раз счёт переваливал за тысячу в его голове. Не помнил, зачем вообще считал эти падающие с прохудившегося потолка капли. Он просто сидел, растерявший всю свою спесь и дерзость, и смотрел в очертания железных прутьев напротив стены, на которую он опирался спиной. Где-то внутри клокотала злость, такая, что он боялся, что кроме неё там уже не осталось здравого смысла. Но эмоциональный шлейф от этой злости походил больше на тупую зубную боль, которая не приводила в чувства, а лишь доводила до какого-то сумасшествия.       Он бросил мрачный взгляд на камеру напротив. Мехмед спал — если примитивное отключение сознания в подобном месте вообще можно было назвать сном. Впрочем, ничего удивительного не было: его старший брат дольше всех не спал последнюю неделю (или сколько вообще прошло дней?), дежурно реагируя на любые изменения вокруг.       Селим, кажется, тоже спал, отвернувшись к стенке на своей деревянной кровати. А Баязид уже и не помнил, когда в последний раз это делал: еду им приносили лишь единожды в день, и по качеству она оставляла желать лучшего — организм молодого шехзаде не получал достаточно энергии, и сил у него хватало только на бессильную злобу и вот этот бессмысленный подсчёт падающих капель.       Баязид провёл взглядом линию единственного луча света, который падал из маленького окошка под потолком его камеры на холодный пол перед ним. Оно находилось высоко над кроватью Баязида и знатно действовало ему на нервы за невозможностью дотянуться до него: окно не имело решёток и было так или иначе достаточно широким и высоким, чтобы, при должном желании и упорстве, вылезти через него. Форменное издевательство.       Ещё и спина в районе поясницы адски болела. Боль была тянущая, парализующая и тупая, будто идущая от каждого дюйма мышц. Из-за этого Баязиду было ещё сложнее оставаться в здравом уме.       Затем он перевёл взгляд на находящуюся по диагонали от его собственной камеру светловолосой пленницы, которой там больше не было: представившись Надеждой, она вступила в диалог с Селимом, сказав, что знает, как им выбраться из темниц. Но стоило ей открыть рот, чтобы предложить что-то конкретное, как из ниоткуда появившиеся прихвостни Франсуа Шерали снова скрутили бедную девушку и поволокли её прочь из башни. Напоследок светловолосая девчонка успела посмотреть ему, Баязиду, прямо в глаза и сказать:       — Смотри туда, куда бы не посмотрел! — и голосок такой писклявый, словно у попавшей в капкан лисицы.       С тех пор прошло бездна ведает сколько дней, ход которым Баязид уже потерял. Проведя в раздумьях несколько суток, он так и не смог понять, на что намекала эта Надя: восприняв её слова буквально, шехзаде осмотрел каждый кирпичик в своей камере, но так ни на что неординарное не наткнулся, потеряв в итоге надежду увидеть смысл в словах сошедшей, должно быть, с ума девушки. Единственное, к чему он и его братья пришли, так это к тому, что держали их в башне какого-то замка или какой-то крепости, которая находилась у водоёма, поскольку в особо ветреные дни они слышали шум воды неподалёку, но шум этот не походил на морской.       В остальном абсолютно ничего.       И Баязид, денно-нощно думая о том, что они умрут, так и не сумев помочь своей семье: своему отцу, своей сестре Михримах или любимой матери, — с тяжёлым сердцем пытался лишь утихомирить свои гнев и боль.       Копошение в соседней камере поведало Баязиду о том, что проснулся Селим.       — Ты проснулся? — обратился к брату он.       Сонный измученный голос Селима прогнал мурашки по телу Баязида.       — К сожалению.       Короткая пауза сказала больше любых слов. От этого удушающего отчаяния, повисшего в воздухе, нужно было избавиться.       — Заснуть прямо после трапезы. Даже в плену ты не меняешься.       — Если ты язвишь, значит, у нас ещё есть надежда на спасение?       Колкость была к месту, по мнению Баязида. То, что брат ещё был в состоянии ответить шпилькой на шпильку, неведомым образом успокаивало.       — Надежду увели прямо из-под нашего носа, когда эту девчонку уволокли отсюда. Двойная ирония судьбы.       Селим снова какое-то время тяжело молчал, словно что-то вспоминая. Баязид даже не мог предположить, что именно.       — Поразительно, что именно в твоей камере оказалось это окошко. Благодаря ему в твоей камере не так темно, как тогда, когда отец запирал тебя в тёмной комнате за непослушание.       Мурашки от ужасных воспоминаний снова прошлись неприятной волной по коже Баязида. Наказания султана Сулеймана, невзирая на всю его монаршую мудрость, были довольно жестоки для простого родителя. К своим детям он всё же относился по-разному: если с первенца любимой Хюррем Султан он едва ли не пылинки сдувал, отдавая ему почти всё своё свободное время в детстве и отрочестве, отправляясь с ним на охоту и стрельбища, то к Мустафе и Баязиду он относился с гораздо бо́льшим пристрастием: и если в первом он пытался подавить амбициозность, то во втором — непослушание и своевольность. Джихангир был умным, трогательно преданным, но чрезмерно мнительным — и да и отец никогда не видел в нём настоящего наследника, пусть и не давал повода так думать лишний раз. Михримах и упоминать не было смысла: жемчужина падишаха была безгрешным ангелом в его глазах.       Баязид всё это наблюдал своими глазами много лет и именно поэтому чувствовал к отцу необъяснимую смесь любви и жгучей обиды. В конце концов, он никогда не мог понять одной-единственной догмы: почему он не мог не соглашаться с ним, если считал его точку зрения не до конца справедливой и взвешенной? Когда Сулейман спорил с Селимом о кораблестроении, в котором шехзаде был искушён с раннего детства и в котором отец разбирался лишь в общих чертах, то сын лишь послушно кивал на любые, даже абсурдные высказывания родителя. Таким образом, Сулейман оставался доволен отношениями с сыном и своим воспитанием, а Селим в дальнейшем в любом случае поступал по-своему.       Сам Баязид так не умел: внутри клокотала несправедливость или обида всякий раз, когда отец пытался навязать ему своё видение чего-либо. Шехзаде помнил, что в детстве увлекался греческой мифологией и последними достижениями учёных, но это увлечение на корню по какой-то причине пресёк отец. Раз за разом критикуя бурную и искреннюю заинтересованность мусульманского принца в чужеземной культуре, из-за которой Баязид в большей степени был предрасположен к широкому кругозору и едва ли был религиозен по своей сути, Сулейман собственными руками портил отношения с сыном. Баязид сталкивался с родителем, поскольку не мог полностью убедить себя в том, что считал его по-настоящему умнее себя — настолько, чтобы беспрекословно выполнять любые его указания и внимать каждому его слову, воспринимая всё как последнюю истину.       Интуитивно он понимал разницу между эрудированностью — знаниями в определённых областях, в которых отец был опытнее и умнее, чем Баязид, и настоящей мудростью, которой он у отца не наблюдал и потому попадал тому под горячую руку. Сулейман наказывал сына невниманием, несправедливостью, игнорированием, критикой, запиранием в комнатах, пощёчинами — и всё это только обостряло все тёмные стороны Баязида. И за это отец раздражал его ещё сильнее.       — Эй, Баязид, ты как? — голос брата заставил Баязида проснуться от накативших воспоминаний и сопутствующих эмоций. Вздрогнув, он взглянул на свои ладони, которые он до занывших мышц сжал в кулаки.       — Я в порядке, — глухо отозвался Баязид. — Просто вспомнил то, о чём ты говорил.       — Отец меня тоже однажды запер в комнате, ты знаешь?       Шехзаде Баязид удивлённо приподнял бровь. Неужели любимый рыжик османской династии тоже попадал в немилость их батюшки?       — Мне было одиннадцать. Я стащил из кабинета отца золотую «Фаргюлью», чтобы изучить её конструкцию.       Он едва удержаться, чтобы не ахнуть от удивления. Чтобы у трусливого Селима хватило наглости украсть подарок миланского дожа? Тот самый большой золотой корабль длиной почти в два арабских фута?       — Отец тогда принимал миланского посла в охотничьем домике, и у стражников кабинета был очень маленький мозг: то, что одиннадцатилетний шехзаде вошёл в кабинет правителя мира и вышел оттуда с корабликом наперевес, за которым и его лица-то не было видно, не показалось этим двум идиотам подозрительным.       Баязид хмыкнул: история показалось ему действительно забавной.       — И что было дальше? Я помню историю с «Фаргюльей». Отец поди не сразу подумал на любимого сыночка, — в голосе сверкнул сарказм.       — Брось, Баязид, отец наш был поумнее двух лбов у своего кабинета. Заметив пропажу, он выдрал сначала их, а потом меня.       — Он бил тебя? — неверяще переспросил он, даже наклонившись чуть вперёд. Почему он не знал об этом?       — Словесно, конечно. — Баязид почему-то вздохнул с облегчением. — Отец разочаровался во мне: посчитав ошибкой то, что он никогда не ругал меня и, ввиду этого, я оказался таким наглым и избалованным, он приказал, чтобы я просидел целый день в тёмной комнате без окон. Хорошо хоть не в кладовой запер. Больше я его не ослушался.       А вот об этом Селим мог ему, Баязиду, не рассказывать: о дальнейшей безнаказанности брата он был осведомлён лучше всех в Империи.       — Отец всегда видел наши слабые стороны и выбирал наказания такие, чтобы ударить именно по ним.       — Не находишь это слишком жестоким?       — Он манипулятор, — Баязид мог поклясться, что Селим со своим обычным меланхоличным видом пожимал там, за стеной, плечами. Словно бы говорил о чём-то совершенно для себя естественном. — И нас он вырастил такими же. Наш покойный дед, султан Селим, по словам Хафсы Султан, был очень жестоким человеком и отцом. Он ведь хотел отравить собственного сына.       Эту историю Баязид хорошо помнил: именно о ней вспоминала в самые эмоциональные моменты их Валиде: Хюррем Султан хватало проницательности понимать, что образ султана Селима давно преследовал Сулеймана — и эти демоны могли проснуться в нём в любой момент. В мнительности их бедного брата Джихангира — и порой даже Мехмеда — Хюррем Султан с ужасом узнавала супруга. В силе зёрен сомнений сомневаться не стоило.       — Твою своевольность и болезненные привязанности он наказывает критикой и одиночеством, мою аполитичность и боязливость — пренебрежением, амбиции Мустафы — давлением, капризы Джихангира — ложной снисходительностью, мягкость и чувствительность Мехмеда — жестокими словами и непосильными испытаниями, вроде казней. Отец всегда подбирал для нас «правильные» наказания…       Окончательно расстроившись, Баязид перевёл взгляд в сторону камеры Мехмеда, который всё ещё спал. Он уже тысячу раз так делал, но почему-то именно в этот момент что-то в его голове как будто щёлкнуло, и он вздрогнул.       В камере Мехмеда окошка под потолком не было. Башня была круглая, и в этой асимметричности не было архитектурного смысла. Переведя взгляд на камеру Нади, на полу он не увидел следа от света.       — Селим, — он энергично подполз к прутьям клетки, — в твоей камере что, нет окна?!       — Нет, — с долей удивления отозвался старший брат, также подобравшись ближе к прутьям. Полноценно увидеть брата в силу узости прутьев он не мог, но немного высунуть голову и посмотреть вправо у него получилось. — Постой. Оно только у тебя? Почему?       — Шайтан его ведает, — возбуждённо пробормотал Баязид, начав хаотично бегать глазами по их башне. — И на окнах нет решёток, я бы смог выбраться из него, если бы…       — Если бы тут неподалёку валялась бесхозная приставная лестница, — саркастически ответил Селим.       Любой запал снова потух, и Баязид бессильно откинулся к стене, ударившись головой: тупая боль его уже не так трогала.       А вот из-за того, что он так бездумно подскочил на месте, поясница ему отплатила резкой вспышкой парализующей боли. Баязид зашипел от боли и гнева.       — Ублюдочная боль… — рычал он сквозь зубы. Со злости ударил по земле.       — Голова болит?       — Спина. Там, где поясница. Очень сильно болит.       — Видимо, ты застудил её. Странно. Ты спишь на кровати?       — Нет. Слишком жёсткая. На земле мягче.       Молчание продлилось пару секунд. Баязид даже не сразу понял, что так удивило брата.       — На какой ещё земле? Здесь же керамическая плитка, — его голос был непонятно настороженным. — Очень странно… В остальных камерах плитка, а у тебя земля.       — Не везде. Я сижу в углу, где её нет… — и он замолчал. Слова Нади о том, что нужно «смотреть туда, куда бы не посмотрел», единственное окошко и земля именно в его камере превратились в его голове в пазл, который он судорожно принялся складывать.       Энергия снова появилась из ниоткуда, и Баязид с загоревшимся взглядом подскочил с места, наплевав на новую вспышку боли. Он чувствовал, что почти что-то придумал, но как это реализовать — ещё не до конца понимал.       — Выкопать… — бормотал он взволнованно. — Да, точно, нужно выкопать эту землю, сделать из неё гору — и тогда я смогу добраться до окна!       Пока Баязид носился по камере в поисках чего-то, с помощью чего можно было бы выкопать такой объём земли, Селим также судорожно искал, как помочь брату. Внезапно его бегающий взгляд зацепился за деревянную тарелку, в которой ещё покоились остатки еды, которую им принесли утром, и ложку. Подлетев к ним, словно обезумевший, он вытряхнул из тарелки еду и вместе с ложкой вытащил за пределы камеры. Деревянные «инструменты» побега заскользили по мраморному полу в сторону камеры Баязида, и через мгновение шехзаде получил их в своё распоряжение.       — Если у тебя получится, Баязид, то ты гений, — Селим, очевидно, был настолько взвинчен из-за возникшего шанса на побег, что даже не успел скрыть восхищение в голосе.       Это была лучшая похвала, которую слышал шехзаде в своей жизни.       Конечно, воплощение идеи Баязида заняло у него гораздо больше времени, чем он предполагал по оптимистичным прикидкам. Энергии энтузиазма хватило лишь на первый час кропотливой и сложной работы — организм было не обмануть, и Баязид едва мог затем двигать руками от усталости. Мехмед за прошедшее время уже успел проснуться и узнать от Селима все подробности произошедшего: у Баязида же не было сил, чтобы трепаться с братом, и он с невероятным упорством продолжал копать землю и переносить на небольшой тарелке землю в кучу на своей кровати.       — Если стражи-ассасины вздумают нагрянуть, тебя убьют, — переживал Мехмед.       — За всё это время они навещали нас каждый день только по утрам, чтобы принести еды. Вряд ли изменят своим привычкам, — предполагал Селим в ответ. Всё это время он мысленно молил Аллаха ниспослать их брату сил. — Тем не менее, времени у тебя как раз до следующего утра, Баязид. Утром они увидят своё творение.       Ответа не последовало, да и Селим не ждал. Надежда мурашками бегала по его коже.       Когда время уже говорило о глубокой ночи, Баязид лишний раз помянул высшие силы — неважно, какие — в благодарность за то, что в ту ночь луна освещала его камеру, помогая тем самым с его побегом. Наконец гора по зрительным меркам была достаточно высокой и устойчивой, чтобы Баязид мог по ней взобраться повыше — потому что земли на полу камеры было уже не так много.       Отбросив тарелку с ложкой, Баязид принялся грязными ладонями утрамбовывать землю, чтобы взобраться и укрепиться на ней. Путём таких манипуляций, шехзаде принялся неуверенно взбираться наверх. Первые пара попыток не увенчивалась успехом, и горка почти ломалась, а шехзаде оказывался внизу, но природное упрямство впервые сыграло ему на руку.       — Осторожнее, Баязид! — переживали за него братья, и это тоже придавало ему сил.       Сейчас он чувствовал себя старшим, опытным, умным, тем, кого ценят, кем гордятся. Ему было плевать на боль в спине, на голод и смертельную усталость — он должен был выбраться из этой чёртовой башни и спасти их.       — Наконец-то! — по-детски обрадовался Баязид, когда вторая нога успешно встала на верх горки, и он затем рывком сумел ухватиться руками за внешнюю границу окна. Да, оно действительно было будто создано по своим габаритам для того, чтобы сбежать через него.       О том, что это было подозрительным, помимо всего прочего, Баязид решил подумать после того, как окажется на свободе.       Первая попытка поднять самого себя, вторая, третья также не были удачными: сильная усталость и простуженные мышцы давали о себе знать.       — Он не сможет перелезть… — констатировал с отчаянием в голосе Мехмед. Его руки с характерным звуком сползли по прутьям. — Слишком высоко. И сил у него нет. А утром придут стражники.       Огорчение брата неприятно закололо едва окрепшую веру в себя, и руки Баязида ещё пуще ослабли.       — Бред. Баязид справится, бездна меня подери, — с неожиданной силой выпалил Селим. — Из всех нас Баязид больше всех занимался физическими упражнениями. Дольше всех катался на лошадях. Больше всех играл в матрак. Чаще всех сражался на мечах. Он сильнее любого из нас, ты слышишь меня, Баязид? Ты вытащишь нас отсюда!       Никогда ещё его брат не делал такой голос.       Меньше думать, меньше сомневаться. Просто стиснуть зубы и вложить все силы, всю надежду в эти руки, которые на счёт три на выдохе обязательно поднимут его, Баязида, наверх, к свободе.       Один. Глубокий вдох.       Два. Напрячь мышцы со всей силы.       Резкий выдох.       И три.       С шумным стоном Баязид наполовину сумел подпрыгнуть и ухватиться за широкую стену башни, чтобы перелезть через окно. Таким образом, самая тяжёлая часть его тела оказалась на опоре стены башни, и он укрепился на месте. Ветер тут же ударил по его лицу, наполнив блаженной энергией. Сердце заколотилось, как сумасшедшее, от одной мысли, что он одной ногой — точнее, головой и туловищем — был на свободе.       — Да! — воскликнул Мехмед. — У него получилось!       — Даже не сомневался, — отозвался Селим. — Но лучше бы нам не кричать: думаю, у лестницы в башню стоят стражники. Они могут нас услышать.       — Точно. Баязид, ты должен выбраться отсюда и найти кого-то из верных нам людей. Возвращайся сюда только с подмогой.       — Что?.. — Баязид чуть повернул голову, чтобы брат его услышал. — Ты с ума сошёл? Где я посреди неизвестной земли найду «верных нам людей»? Да и вас убьют утром, когда увидят, что я сбежал!       Мехмед был непреклонен.       — У тебя нет выбора. Сунешься к ассасинам, и они тебя на корм своим псам пустят. Давай, ступай же!       Он хотел бы поспорить с братом, но силы, которые ему подарил запах свободы, могли иссякнуть в любой момент. После пережитого стресса вид озера далеко под ним ничуть не испугал Баязида — ему уже однажды на охоте довелось прыгать с утёса в воду, чтобы побороть страх высоты. А уж прыжок, отделяющий его от вожделенной свободы, и вовсе воспринимался как подарок.       И Баязид, вытащив своё тело через окно настолько аккуратно, насколько это было возможно, полетел вниз, к холодной воде. С шумом ударившись о поверхность, он через несколько секунд усиленной гребли оказался на воздухе. Ночью было непросто разглядеть всю крепость, но окружали её сплошные леса.       Осторожно подплыв к берегу из последних оставшихся у него сил, он с трудом выполз на землю, переводя дыхание, и опасливо осмотрелся по сторонам, удостоверяясь, чтобы у крепости не ходили патрули стражи.       Борода успела отрасти за время заточения, и Баязид пальцами пригладил её. Одежда была грязной и неприятно пахла — и холодная вода только обострила эту затхлость.       Но свобода была слаще всего.       Время близилось к зиме, потому и ночной воздух нещадно обдувал его мокрую одежду. Небрежно отжав, что получилось, Баязид принялся оглядывать крепость, чтобы понять, как ему пробраться внутрь. Каменная кладка, небольшой донжон, две башни, ров и озеро внутри границы крепостных стен — где он и оказался — и опущенный почему-то мост…       — Значит, ассасины отправились на рейд, — рассудил он и плотоядно ухмыльнулся. — Какая удача.       На секунду ему захотелось возвести глаза к луне и поблагодарить высшие силы.       Тогда Шерали не должно было быть на месте, как и большинства его людей.       Резкий шум отрывающейся неподалёку двери вынудил Баязида со скоростью стрелы пуститься в ближайшие кусты, которые, к счастью, оказались не колючими. Двое ассасинов спускались с лестницы парадного входа в крепость, о чем-то переговариваясь на французском.       Кажется, сбежать до «ещё подконтрольных им» земель не предоставлялось возможным, так что оставалось только любым способом освободить братьев.       Прислушавшись и постаравшись утихомирить бешено колотящееся от страха разоблачения сердце, Баязид в очередной раз похвалил себя за усердие на занятиях с Перю-челеби.       — …Он должно быть свихнулся! — сетовал первый: у обоих головы покрывали капюшоны. Баязид ещё сильнее прислушался. — Таким дерьмом нас кормить! Всё такое острое, я чуть желудок не выплюнул! И ведь мастер-то себя сим помётом не балует: ест только то, что жена даёт.       — Заткнись, Марко, если не хочешь, чтоб тебя уже кому-нибудь скормили. Мастер не выносит нытиков. Повар — турок, что тут удивительного. Всё равно мы тут не задержимся.       Баязид находился в кустах как раз неподалёку той лестницы, откуда только что вышли ассасины. Прикинув в голове свои шансы успеть проскочить мимо них внутрь, он почувствовал, как заныли от ужаса мышцы: одно дело — красться во дворец отца, чтобы припугнуть Селима, другое — оказаться одному против оравы искусных убийц в условиях необходимости спасти пленных братьев. Чьи жизни, к тому же, могут оборвать в тот же момент, когда кто-то узнает, что он, Баязид, сбежал.       Одна только мысль об этом внушала ему ужас.       Тело уже дёрнулось из кустов в сторону лестницы — как раз в момент, когда один приспустил штаны, чтобы справить нужду, — но слова второго снова вынудили Баязида остановиться:       — А что, кстати, с этой белобрысой девкой? Фемой, кажется.       Шерали ещё одну невольницу держал в крепости? Впрочем, какова была вероятность того, что девчонка не соврала насчёт своего имени? Баязид уже никому не верил.       — Понятия не имею, — ответил справлявший нужду. — К ней никого, кроме Руки, не пускают. Мастеру от неё что-то нужно, но, видимо, девице не хватает ума понять, что лучше бы ей дать ему то, что он хочет.       О какой Руке говорил ассасин, Баязид тоже не понимал. Шайтан, времени было катастрофически мало, чтобы греть уши в кустах, и похолодевший от напряжения шехзаде бесшумно вылез из кустов и проскользнул внутрь. Оказавшись внутри, он оказался в небольшой оружейной, которая, очевидно, играла роль и казарм. На лежаках никого не было, и это, напротив, насторожило Баязида: неужели действительно большая часть их лагеря покинула крепость?       Он повернул голову назад и ужаснулся: за ним дорожкой тянулись влажные следы от его одежды. Помянув Иблиса, Баязид судорожно принялся отжимать свои штаны и рубаху — всё, что осталось от его костюма по приезде в Конью с Селимом и Мехмедом. Неподалёку находился деревянный стол с зажжённой лампой, картой крепости, парой яблок, монетами… и кинжалом, непозволительно опрометчиво воткнутом в яблоко. Вот последнему шехзаде был дьявольски рад.       — Видимо, они никак не ожидали подвоха… — нервно улыбнулся Баязид, беря в руки оружие. Карту с собой брать он не стал — она занимала много места на столе, и кто-то из ассасинов точно бы заметил её отсутствие по возвращению.       Но рассмотреть карту он успел достаточно, чтобы понять, куда ему идти.       Крепость была небольшая, по меркам империи совсем крошечная: нижний этаж занимали кухня, казармы и оружейная, а верхний — комнаты для более высокопоставленных персон... и, кажется, пыточная, если Баязид правильно перевёл слово с французского на бумаге. Развлекаться хозяева крепости, очевидно, любили.       Башни же просто служили неприступными тюрьмами. Что было необычным: как правило, пленных держали в подземельях. Впрочем, Баязид сомневался, в своём ли уме был архитектор их башни, придумав не нацеплять решётки на окно в камере одного из пленников. Вот уж что он точно находил крайне странным и необычным.       Судя по карте, ему нужно было миновать через коридор оружейную и кухню — дальше его ждал коридор с проходом наверх, в башню. Однако коридоры были причудливо витиеватыми, как будто созданными для того, чтобы по ним блуждать.       Обладая чутким слухом, Баязид ещё издалека услышал новые голоса и сопутствующие звуки шагов — доносились они с противоположной части слабо освещённого факелами коридора, где уже показались тени ассасинов. Нервно оглядевшись, он увидел рядом не нанесённую по какой-то причине на карту дверь и без лишних раздумий спрятался внутри, оставив её чуть приоткрытой, чтобы узнать, когда караульные уйдут. Баязид, конечно, находил довольно разумным то, что они ходили по двое — вот только ему, как беглецу, это было совсем не на руку.       — И когда мы уже уедем отсюда? — сетовал один из ассасинов.       — Не знаю. Мастер ничего не говорит об этом. Руки чешутся добраться до чернокнижников, но команды отправляться в Стамбул мы не получали.       — Когда Мастера вообще видели в последний раз?       — С тех пор, как мы схватили троих османских принцев, он почти ни разу не покидал вторую башню: то и дело допрашивает Фему. Нелассара не расколоть: что там делает Мастер, он не говорит. Сегодня же он и Рука внезапно сорвались на рейд в город. Возможно, ублюдок Сандро отправил своих псов туда…       Ассасины завернули за угол, и Баязид снова оказался в коридоре. Странное чувство терзало его, когда он пытался не заблудиться на этаже и раз за разом чудом миновал патрульных убийц. Ему на руку играло лишь то, что те чувствовали себя максимально расслабленно и не ожидали никаких происшествий. К тому же, Баязиду очень понравилось известие о том, что Шерали, по всей видимости, всё же не было в крепости.       — Пусть там и остаётся, — прошипел про себя Баязид.       Когда он миновал оружейную, какое-то покалывающее чувство стало уже таким, что его невозможно было игнорировать. На французском оно бы называлось «дежа вю»: крепость казалась ему смутно знакомой — и не потому, что Баязид в целом за свою жизнь побывал во многих. Нет, эта была какой-то другой — и наряду с этим «дежа вю» вызывало ещё и необъяснимое чувство тревоги и страха, не похожих на те, которые обычно испытываешь, когда сталкиваешься один с группой наёмных убийц. Словно оттенок другой, более глубокий и тёмный.       И тут он словно вживую увидел…       — Но папа! — хныкал маленький мальчишка, переживший зим шесть-семь, не больше. За руку его вела калфа, придерживая подол; лицо её искажала горечь, словно ей было стыдно за то, что она делала. Мальчик вырывался из её рук и всё время оглядывался назад. — Я не виноват! Правда! Не виноват!       За углом показался султан Сулейман. Он шёл невозмутимый, статный, гордый — и напряжение выдавала лишь морщинка между бровей. Рядом с ним шли Ибрагим Паша и Мехмед.       — Баязид, нельзя же быть таким твердолобым! — тихо и неуверенно возмущался его старший брат. — Лучше скажи, где ты спрятал Селима?       — Не знаю я, где Селим! — губы маленького Баязида дрожали от обиды и едва сдерживаемых слёз. — Мы играли в прятки, он спрятался! Найдите его!       — Какие прятки, Баязид? Селим знал, что мы отправляемся на охоту с отцом! Ты увидел, что брату в честь этого отец-Повелитель подарил лук и стрелы, и позавидовал, так?       — Не-ет, папочка, нет!       — Повелитель, — осторожно обратился к султану Ибрагим Паша. — Быть может, в словах нашего шехзаде есть доля правды?       Мехмед в очередной раз огорчённо покачал головой и взглянул на отца. Тот же мрачно наблюдал за вырывавшимся сыном и его попытками оправдаться, пока наконец не издал тяжёлый вздох и не приподнял брови, как он обычно делал, если выражал своё высшее разочарование и недовольство. Всё потому, что он по опыту знал, что братья любили лгать и наговаривать друг на друга. Разница была в том, что попадался на лжи, как правило, маленький вспыльчивый Баязид.       — Моему сыну всего шесть лет, Паргалы, а лжёт он… — он понизил голос на последних словах и замолчал. После ещё более мрачно посмотрел на наложницу. — Нену-калфа, запереть моего сына в этой комнате до завтрашнего дня. Или пока не признается, где шехзаде Селим.       — Слушаюсь, Повелитель, — промолвила калфа и сильнее сжала худющую руку мальчика. — Шехзаде, пойдёмте.       — Нет! Я не виноват! Селим! Селим! Выходи, брат, скажи, что я не виноват!       Маленький Баязид всё продолжал вырываться из рук няньки, крутился, вертелся, падал на пол, а, увидев спину отца и дяди, и вовсе дал волю слезам. Один Мехмед остался стоять на месте, ошарашенный такой реакцией маленького брата. Когда Нену-калфе всё же удалось распахнуть дверь и завести туда ребёнка, первенец Хюррем Султан импульсивно зашёл внутрь за ним.       — Шехзаде, вам нельзя быть здесь, ступайте к отцу, — возмутилась Нену-калфа.       — Я сам решу, где мне быть, хатун.       — Шехзаде, я всё ещё ваша няня, наш Повелитель доверил вас мне, поэтому не перечьте, будьте хорошим мальчиком и ступайте к отцу.       Мехмеду было всего десять лет, но всё же этого было мало, чтобы научиться держать лицо до конца: его губы дёрнулись, и шехзаде быстро повернулся к брату.       — Ты правда не знаешь, где наш брат Селим? — недовольная няня взяла Мехмеда за локоть, но тот вырвался из её хватки, гневно сверкнув в её сторону глазами. — Дай мне пару слов ему сказать, и я уйду, хатун! — снова взгляд на младшего. — Ну, Баязид?       — Не знаю я, брат, не знаю! — обливался слезами Баязид. Его маленькие руки, сжатые в кулачки, дрожали от еле сдерживаемого гнева и обиды.       Комната, в которой они находились, была без окон, холодная, больше похожая на кладовую. Освещалась лишь тремя масляными лампами на стене — и оттого выглядела ещё более жутко.       Мехмеда, видимо, именно это привело в чувства: запирать ребёнка в тёмной комнате только из-за предполагаемого обмана, который не был даже доказан?       Баязид тем временем пнул один из ящиков ногой.       — Пожалуйста, братик, успокойся. Скажи, где Селим обычно прятался, когда ты его находил? — Мехмед сел на корточки перед малышом, пальцами стирая слёзы с его раскрасневшихся щёк.       Баязид яростно отбросил руки брата и кулачками принялся самостоятельно стирать слёзы.       — В сундуках, в дырах под крепостью, в дупле дерева в лесу… — он шмыгнул носом. — Глупый, глупый, ужасный Селим! Ненавижу его!       — Перестань, нельзя так говорить, Баязид! Хорошо, давай я попробую найти брата, а ты посиди немного тут, хорошо? Если я его найду, то поговорю с отцом, и он выпустит тебя, — голос Мехмеда был призван успокоить младшего брата, но тот, увидев, как он направился с нянькой к выходу, после чего Нену-калфа исчезла за уменьшающейся полоской света, заверещал ещё громче.       В жилах Баязида застыла кровь, когда это воспоминание затухло в его памяти глухим звуком колотящихся о дверь его маленьких кулачков. Пальцы настоящего шехзаде задрожали: именно в тот день родилась его первая настоящая обида на брата Селима — и злость на отца. Именно в тот день его впервые заперли, маленького, беспомощного, в крепости…       — Тепедье… — вспомнил название оной Баязид, прищурившись.       Старая крепость на самом юге Империи, неподалёку от Антальи. Тут отец и любил охотиться, когда проезжал вместе с детьми эти земли. Однако потом всю славную дичь растаскали бандиты и охотники, и сам Сулейман потерял желание ехать в такую даль.       Баязида удивляло, что Селим и Мехмед не вспомнили эту крепость, когда ассасины вели их в башню. Впрочем, со страха и после такого долгого пребывания без сознания родной дом можно было не узнать.       В любом случае, яркие вспышки воспоминаний помогли Баязиду интуитивно добраться до того самого коридора, который в обе стороны вёл к обеим башням. И он правда собирался сначала тихо, как мышь, проскользнуть в башню к братьям, открыть темницы и вместе сбежать…       Пока кричащее лицо этой Фемы… или Нади, или как там её звали, не встало перед его глазами. В тот момент она напомнила ему себя самого в моменты, когда калфы или евнухи таскали его за руки, чтобы запереть в комнате по приказу отца.       Нужно было вытащить её.       У винтовой лестницы, ведущей в башню Шерали, в отличие от башни его братьев, стражи не стояло, что снова удивило Баязида: либо девка была, по своему обыкновению, без сознания — и не стоило бояться, что та убежит, либо с ней кто-то был там. И вот второго Баязид опасался, а потому сжал рукоять кинжала ещё сильнее, приготовившись увидеть смотрителя пленницы Шерали и быстро избавиться от него, если понадобилось бы. Он молился высшим силам, чтобы этот самый смотритель спал. Или оказался тупым, что почти одно и то же.       Почти добравшись до верха, Баязид услышал французские голоса и лязг цепей.       — …А твой милый, несносный братишка впервые приносит пользу, я уверен… — один из голосов принадлежал какому-то юнцу и отсвечивал высокомерными, издевательскими нотками.       — Салаций, — предупредительно обратился к говорившему второй.       Баязид сбавил шаг, чтобы как можно незаметнее оказаться наверху. Поднявшись по лестнице и убедившись, что остался незамеченным, он спрятался за стеной в тени. Эта башня не была похожа на их с братьями: клетка была здесь всего одна и занимала небольшую часть пространства. Сейчас она была открыта, а её пленница сидела на деревянном стуле в центре башни. Её руки были сцеплены и заключены в тяжёлые цепи, глаза были завязаны, спутанные волосы падали на грязные колени. Над ней возвышались двое ассасинов, чьи одежды несколько отличались от тех, что Баязид видел на рядовых убийцах: эти имели тёмно-фиолетовые полы плащей и такого же цвета капюшоны. И в целом материал выглядел дороже. Возможно, по рангу они были выше простых ассасинов.       — Так вот твой Мефи… — упомянутый Салаций глумливо нагнулся над невольницей, скрестив руки. — Должно быть, сослужит нашему Мастеру хоро-ошую службу, когда сыграет в роли приманки для Сандро… Тем, что от него останется, когда Мастер достанет его там, где я его нашёл.       — Не трогайте его, — глухо выдавила сквозь зубы невольница.       — Бедняжка Мефи был таким доверчивым… — нарочито жалобно пропел ассасин. — А я — таким убедительным.       — Салаций, — с бо́льшим нажимом прошипел второй ассасин. — Думаю, Мастер скоро вернётся. Встреть его и скажи, что мы узнали.       Баязид чуть сощурил глаза, чтобы обострить зрение, и с неким замешательством отметил, что Салаций взглянул на своего собрата с недоумением.       — Ладно.       И всё равно послушно направился в сторону лестницы. Баязид с облегчением отметил, что ему хватило ума спрятаться в тени там, где его не было видно. Удостоверившись, что ассасин прошёл мимо него, шехзаде вернул своё внимание разворачивавшейся сцене.       — Сожалею, — мягче сказал он невольнице. — Я не хотел, но Мастер отдал чёткие распоряжения найти Мефисто. Вы с ним для Сандро — лучшая приманка.       Пленница молчала, поджав губы.       — Фема, — ассасин положил руку на плечо девушке. — Мастер не причинит вреда Мефисто, если ты поможешь нам.       — Я ничем не могу помочь, Нелассар, говорила же.       Ассасин опустил голову и вздохнул.       — Печально.       Холодное лезвие так резко коснулось горла Баязида, что он даже не сразу понял, что произошло. Кровь тотчас застыла в жилах, когда над левым ухом прозвучало шипящее:       — Кто тут у нас заблудился?       Шехзаде тут же получил удар ногой в спину, вследствие чего ввалился туда, где Нелассар допрашивал девушку. Приземлившись на ладони, Баязид тут же отполз от обоих, чтобы развернуться и с ужасом взглянуть на того, кто приставил ему нож к глотке. На него взирало ухмыляющееся лицо Салация, не прикрытое маской с капюшоном. Плотоядная улыбка на тонких губах выглядела ужасающе.       Нелассар же смотрел на шехзаде с меланхоличным удивлением.       — Как ты сбежал? У входа в башню стоят наши братья.       — Да какая разница, как он сбежал? — выплюнул Салаций, убирая короткий и тонкий меч в ножны на заднем поясе. После из-за наруча на его левой руке сверкнуло другое, скрытое лезвие. — Беглецов пускают на корм стервятникам.       Без лишних дальнейших прелюдий Салаций с шипением накинулся на лежащего на полу Баязида, выставив над собой для удара руку со скрытым клинком. Дождавшись нужного момента, шехзаде в последнюю секунду откатился в другую сторону и резко поднялся на ноги, вытащив из-за спины кинжал.       — О, я погляжу, ты ободрал наших братьев? Смело, — презрительно-уважительно скривил губы Салаций. Затем бросил быстрый взгляд в сторону Нелассара. — Что сидишь, брат? Давай, двигай, пусть поднимают тревогу. И заодно прирежут его братьев.       Нелассар с непроницаемым видом направился в сторону лестницы. Оглушительный ужас ударил в кровь Баязида, и он, словно раненый лев, рванул в сторону ассасина, чтобы его остановить.       — Нет! — зарычал он и занёс кинжал над врагом, чтобы поразить его, как ассасин спокойно увернулся от удара и, схватив шехзаде за руку с оружием, извернулся, чтобы пнуть того в живот.       Скривившись от боли и брызнув перед собой слюной, Баязид упал на колени и взвыл от боли: ассасин всё ещё держал его кисть в своей руке.       — Слишком опрометчиво, осман, — его голос впервые наполнила какая-то эмоция. — Тебе не хватает хладнокровия. — И он нажал на кисть сильнее, чтобы Баязид выпустил оружие.       Грохот позади них отвлёк на секунду Нелассара. Посмотрев в сторону собрата, он изобразил удивление: пленница с завязанными глазами подскочила со стула и ударила коленом отвлёкшегося Салация ниже пояса. Тот тотчас согнулся, яростно вскрикнув от боли. Девушка не растерялась и, ещё раз интуитивно прицелившись, ударила того коленом по лицу.       — Салаций! — окликнул сородича Нелассар и тут же поплатился за это: Баязид, стиснув зубы, сделал подсечку ассасину, отчего тот тотчас повалился на ноги и выпустил из хватки руку шехзаде.       Поднявшись, Баязид со всей силы пнул ногой Нелассара по печени, затем нагнулся и, достав из его ножен ассасинский короткий меч, сделал попытку всадить его прямо в живот ассасину. Тот уклонился, но не до конца успешно — и лезвие всё же мазнуло по боку, также пригвоздив его плащ к полу. Нелассар издал болевой стон.       Мычание со стороны Салация и вскрик Нади сказали Баязиду о том, что девушке нужна была помощь. Он направился к ней, чтобы одарить ассасина добрыми тремя ударами по челюсти.       — Чёрт, Нелассар сейчас предупредит остальных! — заволновалась Надя, и Баязид, повернувшись назад, увидел, как ассасин и вправду, корчась от боли и потеряв половину плаща, ступил на лестницу. — Иди за ним!       — Я не могу оставить тебя!       — Сними с меня повязку! Давай! — она напутственно повернулась к нему спиной, и ничего не понимающий Баязид дрожавшими и окровавленными пальцами кое-как развязал узел на затылке девушки. — Я разберусь с ним. Иди за Нелассаром!       Почему она не сказала ему попытаться снять с неё цепи? Возможно, дело было в отсутствии ключа… Но думать об этом у Баязида не было времени. Разогнавшись, он быстро достиг первого ассасина, и вновь завязалась драка прямо на лестнице. Нужно было любым способом загнать того обратно в башню — бойня ниже могла достичь ушей немногочисленных, но чутких ассасинов.       — Что за мотив у тебя, принц? — спросил Нелассар, блокируя удары Баязида.       В шехзаде закипала злость: даже раненый, без оружия, этот наёмный убийца с лёгкостью уклонялся на лестнице от его, Баязида, клинков.       — Ты мог тихо вытащить братьев и сбежать, но ты остался… — взмах клинка Баязида, и Нелассар снова искусно уворачивается. Шехзаде раздражало даже то, что, во имя этой увлекательной беседы и поиска его мотивов, ассасин будто специально давал фору ему, уйдя в защиту. Будто поддавался. Это крайне злило его. — Что, геройство взыграло в жилах монаршей персоны?       Баязид увернулся от рукопашного удара ассасина и ударил того по челюсти навершием клинка.       — Слишком много болтаешь, француз, — в отместку прошипел шехзаде и снова замахнулся, чтобы со всей силы ударить и вырубить ассасина, но ему помешала худощавая фигурка Нади, показавшаяся выше по лестнице.       В слабом лунном свете, просачивающимся сквозь небольшие окошки в башне на лестнице, было трудно рассмотреть её лицо, но Баязид сумел увидеть только какой-то необычный блеск в её глазах, когда и Нелассар повернул голову, чтобы посмотреть на неё.       — Чёрт… — только и успел сказать он, после чего его тело дёрнулось в конвульсиях, и его веки закрылись. Тело в следующий момент безвольно упало на каменные ступени.       — Ударь его по голове, — приказала пленница, звякнув цепями и указав пальцем на ассасина.       — Зачем? — удивился Баязид. — Что ты с ним сделала? Он…       — Спит. И может проснуться, если я уйду отсюда. Давай, ударь его, чтоб наверняка не очнулся, пока мы не выберемся отсюда!       Решив не задавать в такой ситуации лишних вопросов, он послушно пару раз ударил Нелассара по голове всё тем же навершием. Девушка тут же побежала вниз по лестнице, схватив за локоть Баязида. Оказавшись внизу, они замедлили шаг.       — Считай, мы любимцы судьбы… — прошептала она, осматривая те места, что были в коридорах освещены факелами. — И ассасины либо напились эля и спят, либо растеряли весь свой хвалёный слух.       У Баязида вертелось в голове столько вопросов, что он толком и не знал, с какого начать.       — Как ты усыпила его? — тут он вспомнил Михримах и беловолосого скелета в Стамбуле, которые наслали на Нурбану какой-то кошмар, от которого она не могла проснуться. Предположение ему не понравилось, и он нахмурился. — Ты из этих чернокнижников?        — Нет, — холодно отрезала она. В совокупности с нежным и приятным голосом такой мороз в словах звучал очень неестественно. Шехзаде не мог пока выстроить в голове полноценное мнение о девчонке рядом с собой.       Пока они направлялись к пути, ведущему в башню с остальными шехзаде, Баязид всё же решил задать наиболее нейтральный вопрос:       — Так всё же тебя зовут Фема, а не Надя?       Она даже не посмотрела на него, обращая всё внимание на дорогу перед собой.       — Можешь звать меня и так, и так.       — Ты не ответила на вопрос. Какое твоё настоящее имя?       — Тихо! — шикнула она на шехзаде и рукой призвала его остановиться. Спрятавшись в нише, они затихли, дождавшись, пока мимо пройдёт ассасин-одиночка. — Они разделили пары? Подозрительно…       Когда они увидели вход на лестницу в башню, бывшая пленница ещё сильнее нахмурилась.       — И стражи нет. Надеюсь, это не очередная ловушка Шерали.       — Какие у вас с ним отношения? — вопрос прозвучал как-то странно, и Баязид внутренне сконфузился. — Точнее… что ему от тебя нужно?       — Мне кажется, или в спасении твоих братьев я заинтересована больше, чем ты? — соловьиный голосок наполнился колючей иронией.       Баязида наполнило раздражение.       — А ты довольно остра на язык для той, чью шкуру я только что спас ценой едва ли не жизни своей и моих братьев.       Лицо девушки внезапно смягчилось, мышцы на шее расслабились. Они аккуратно ступили на лестницу, предусмотрительно глядя наверх во избежание столкновения с ловушкой.       — Да, ты прав. Спасибо.       — Пожалуйста.       Баязид осознал, что его раздражение так быстро отпустило его и наполнилось стыдом потому, что эта Надя-Фема напоминала ему его сестру — единственного человека, которому он позволял так с собой разговаривать.       Ловушки не оказалось — хотя тревога Баязида так и не отпустила, но он выкинул её из головы, когда он увидел прильнувших к прутьям клетки братьев.       — Пламя Иблиса… — неверяще произнёс Селим. В его глазах заблестело счастье вперемешку с волнением. — Это невозможно! Ты вернулся, брат! Как ты?       — Ты в порядке, Баязид? — обратился к нему Мехмед. — Ты миновал их? Они тебя не тронули?       — Тише, братья мои, тише, — в голос к младшему шехзаде вернулась капля самодовольства. Сердце часто билось от удовольствия видеть такие их лица. Вообще их видеть. На стене перед темницами находились небольшие рычаги, отвечавшие за механизм, поднимавший прутья, и Баязид потянул за каждый.       Селим и Мехмед, освободившись, накинулись на брата, чтобы обнять его. Баязид почувствовал невероятное счастье и облегчение — такое, какое не испытывал, должно быть, вообще никогда в своей жизни. А когда почувствовал, как руки братьев напряглись, словно те думали про себя, что никогда больше не увидят его, он и вовсе едва не растрогался.       — Это она? — Мехмед первым открыл глаза после объятий и лицезрел с интересом наблюдавшую за происходящим девушку. — Ты и её освободил?       — Да, как видишь, — Баязид отстранился от братьев, чтобы те могли её рассмотреть.       — Ещё и девку спас, ну вы поглядите на него, — Селим любовно взъерошил отросшие, ещё влажные волосы брата. — Каков герой.       Баязид широко ухмыльнулся.       — Это Надя. Или Фема. Можете называть её и так, и так.       Упомянутая кивнула.       — Ты славянка? — спросил Мехмед.       Она долго смотрела на старшего шехзаде, словно ждала какого-то подвоха в его словах.       — Да.       Но подвоха не последовало, и Мехмед лишь тепло улыбнулся бывшей пленнице, подойдя к ней ближе и положив руку на плечо. Та едва заметно вздрогнула и бросила на руку шехзаде быстрый взгляд.       — Как наша Валиде.       — Всё, довольно знакомств и трогательных объятий, надо выбираться отсюда, — скомандовал Баязид, снова вынимая из ножен кинжал и крепче его сжимая. — Через парадный ход вряд ли удастся выбраться: двое ассасинов не покинут ещё раз свой пост.       — Сколько в крепости людей? — задал логичный вопрос Мехмед, когда группа тихо спустилась по лестнице и двинулась по коридору.       — Немного. Большая часть отправилась на рейд. Шерали нет в крепости.       Миновав пару караулов, они сумели незамеченными пройти пустовавшую оружейную. Предстояло пройти ещё два коридора, один из которых вёл мимо той самой злополучной комнаты, которую Баязид предпочёл бы не вспоминать.       — Надеюсь, пока мы будем пытаться понять, где ближайший город, чтобы вернуться в Стамбул, нас не достанут разбойники.       — Мы недалеко от Антальи, — пояснил младший шехзаде.       — Как ты это понял? — удивился Мехмед.       Он хотел было рассказать, что они находились в Тепедье, но вовремя прикусил язык.       — Здесь повар из Антальи, — тихо объяснила Надя, и Баязид мысленно поблагодарил её. — В крепости, видимо, трепались об этом.       Такое объяснение, кажется, удовлетворило остальных братьев, и те не заметили заминку Баязида. То, что повар был турком, он знал — но факт того, что тот был из Антальи, оказался большой удачей. Всё-таки он не собирался будить воспоминания братьев об этой крепости.       А с этой немногословной славянкой, говорящей на французском и турецком, а также имеющей какие-то дела и с ассасинами, и с этими чернокнижниками, у него собирался состояться очень серьёзный разговор.       Когда они проходили мимо той самой комнаты, Баязид специально посмотрел в другую сторону, чтобы лишний раз ничего не вспоминать. Он чуть замедлил шаг и оказался позади всех: Мехмед и Селим обсуждали дальнейший путь, ведь последний, судя по его словам, дальше помнил, как дойти до чёрного хода — запоминал всё ещё тогда, когда их волокли из старой тюрьмы в башню.       — Юный принц… — раздался шёпот в его голове, и Баязид резко остановился, как вкопанный: он оказался как раз около той самой комнаты. Обратились к нему по-турецки, но этот французский акцент шехзаде уже не перепутал бы ни с одним.       — Что за… — недоумённо прошептал Баязид, напряжённо вглядываясь в темноту за приоткрытой дверью.       Это был Шерали — или у него было какое-то духовное расстройство.       — Что такое, Баязид? — взволнованно окликнули его братья.       Он не мог им сказать, что побледнел из-за голоса того, в чьём отсутствии в крепости был уверен. А если ещё честнее, то из-за голоса в этой самой комнате, что вызывала у него недетский страх.       Но он должен был проверить.       — Я здесь оставил карту на всякий случай, — бездумно соврал Баязид. — Идите наружу, я сейчас догоню вас.       — Только быстрее. И будь осторожен.       Надя смерила его пронзительным изучающим взглядом светло-голубых глаз, но, как и было ей свойственно, смолчала, послушно последовав за его братьями.       И он шагнул навстречу своему страху, приоткрыв дрожащей рукой дверь. И страх сковал его ноги, руки и глотку, когда в свете факелов в противоположной стороне комнаты на него взирал Франсуа Шерали. Первым импульсом было побежать вслед за братьями и бежать в сторону Стамбула, что есть мочи, но парализующий страх сковал его конечности — и он встал, как вкопанный.       — Не бойтесь меня, юный принц. Вам не нужно волноваться.       — Это… это какая-то очередная ловушка? — Баязид боялся повернуть голову, чтобы увидеть там разъярённое лицо Салация или размозжённое его кулаками лицо Нелассара. Удержался.       Франсуа выставил вперёд руки, словно призывая к спокойствию. Сделал пару осторожных шагов, сохраняя аристократическое спокойствие. В свете свечей его худое, тронутое морщинами лицо казалось зловещим.       — Никаких ловушек, принц Баязид, — продолжал он успокаивающим тоном. — Вы блестяще прошли мою проверку.       Услышанное ошарашило его.       — Какую ещё проверку? — он понизил голос.       Лицо Шерали осветила блаженная улыбка.       — Здоровое тело, крепкий дух, стремление в поисках Идеи, упорство, честолюбие, смекалка — этим вы отличаетесь от своих братьев. Это делает вас так похожим на нас.       — На вас? — с издёвкой переспросил Баязид, хотя и со стыдом почувствовал укол удовлетворённого эго от услышанного признания своих достоинств. — На наёмных и бесчестных убийц? Сомнительная похвальба.       — Мы не разбойники, принц. Мы — Братство, и у нас есть кредо. Свои моральные устои, свои законы жизни. Ничто не истина, всё дозволено. Пока это идёт в соответствии с нашими идеалами. Идеалами, которые вы так долго ищете, но не можете найти, поскольку принадлежите не своему месту.       Баязид почувствовал отвратительный комок в глотке: ущемлённое с детства эго так и жаждало слушать его речи дальше, а стыд и честь корили и жалили его за это.       — Вашу мать похитили чернокнижники, — и, не став дожидаться первой вспышки осознанного ужаса на лице Баязида, Франсуа продолжил: — Когда вы вернётесь домой, узнаете об этом. Её считают мёртвой все, даже ваш отец. За организацией её похищения стоит ваш собственный дядя, Ибрагим.       Руки непроизвольно сжались в кулаки. Если этот упырь и вправду что-то сделал его Валиде…       — Где её держат?       — Это мне неизвестно… — с горечью произнёс Франсуа. — Но мы можем помочь вам найти её. Мы дадим вам силу и возможности найти её.       Звучало, как и полагается, крайне убедительно и сладко. Но Баязид не был так глуп, чтобы верить в бесплатный сыр.       — И какова будет цена?       — Всё очень просто: вступить в Братство. В какой-то степени это даже не плата, а, скорее, благодарность, поскольку быть с нами — подарок судьбы.       Быть наёмным убийцей — подарок судьбы. Что стало с этим миром? О, да. Наёмным убийцей — но с кредо. Трогательно.       — Чернокнижники гораздо более жестоки, чем вы можете себе представить, принц Баязид. Они коварны, алчны, питаются страхами, погружают людей в кошмары, от которых невозможно проснуться, насылают на людей проклятия, травят их, губят целые государства.       — И чем вы лучше, если точно так же убиваете людей?       — Вы крайне плохого о нас мнения, принц Баязид. Мы не убиваем невинных. Только тех, кто этого заслуживает.       — И критерии этого «заслуживает» вы определяете всякий раз сами, верно? — ядовито произнёс Баязид.       — Они едины и вечны для всего Братства: если ты занимаешься тем, что причиняешь вред другим людям с помощью колдовства — ты заслуживаешь смерти. Вашу мать держат в плену, принц. Это гораздо хуже смерти, поверьте мне. Это не будет похоже даже на заключение у простых паскуд-бандитов: если те развлекаются лишь насилием, то чернокнижники этим не ограничатся. Они будут мучить вашу мать и во сне, и наяву, пока не вытрясут из неё всю душу.       Каждое слово вгрызалось в его сознание острыми ножами. Кровь закипала в жилах и гудела в ушах от того, что он слышал. Нет, это было слишком. Он не мог допустить такого. Но ступать на путь убийцы ради этого?       — В одиночку вы не вытащите мать из плена, принц. Только мы можем вам помочь. Мы дадим вам информацию, оружие, способности — и силу ассасинов. Обучим вас всему, что знаем сами. Вы будете иметь сеть своих собратьев во всей Империи — они станут вашими глазами и ушами.       Франсуа предлагал огромную силу. Ему. Именно ему. Он ведь сказал, что из всех его братьев выбрал именно его. Проверил его. Всё вставало на свои места: Шерали даже камеру такую подобрал, чтобы Баязид рано или поздно проявил смекалку и выбрался наружу.       — Нелассар и Салаций?.. — он не понимал, зачем спрашивал о них, но вопрос успел сорваться с уст прежде, чем шехзаде успел его остановить.       — Они — моя Рука, — невозмутимо объяснил Франсуа. — И они ждали вас.       — Как вы поняли, что именно сегодня я собирался сбежать? — Баязид подозрительно прищурился. Ни капли доверия Шерали не вызывал, но в его словах всё же была логика.       — Братья, которых вы видели у озера, сообщили мне.       Они видели его? А казались такими недоумками.       — Ассасины обладают обострёнными чувствами, уважаемый принц, — продолжал пояснять Шерали, словно бы Баязид сидел на его уроке. — И каждый из них видел ваши… прошу простить мою бестактность, слабые потуги скрыться. И тем не менее, ваши задатки мне показались весьма многообещающими. Как и прочие ваши добродетели.       Османский шехзаде оказался морально повержен. Он не знал, что ответить тому, что все предыдущие дни насильно держал его и его братьев в голоде вдали от страдающей семьи, похищенной матери — и одновременно тому, кто превратил всё это в проверку его качеств, чтобы предложить ему помощь сильной организации, противостоящей врагам его семьи.       Которая, к тому же — но Баязид пока отказывался это сознательно признавать — отвечала его внутренним пониманиям об идеалах и кредо. Ассасины были воинами — а Баязид так или иначе признавал главенство силы.       Но то, какими они были воинами… а они были воинами без чести, которые прятались в тенях и убивали со спины. Внезапно он даже подумал, что из-за страха забыл о боли в пояснице: та тотчас напомнила о себе ноющей болью.       — Не думаю, что нам по пути, — фраза прозвучала с бо́льшей неуверенностью, чем Баязиду хотелось, и это ещё больше пристыдило его.       Казалось, Франсуа ждал именно такой ответ. В противном случае, Баязиду оставалось лишь поразиться такой самовыдержке и хладнокровности.       — Ступайте, принц Баязид. Вас и ваших спутников никто не будет преследовать. К утру вы будете в Анталье, где у таверны «Хромой римлянин» вас будут ждать лошади и припасы для возвращения в Стамбул.       Он решил, что благодарить за щедрость прямо после насильственного удержания в неволе было не к месту, а потому Баязид приложил усилия, чтобы взять себя в руки и молча покинуть крепость.       — Берегите Фему от посторонних глаз, принц Баязид. Я буду вам очень признателен, — в словах так и звучала эта его отшлифованная до блеска улыбка, которая вызвала дрожь по спине у Баязида, когда он выходил из комнаты.       Резала она, словно нож.