Демоны порока

ДВОРЕЦ ТОПКАПЫ. АРГМАГЕН

      От волнения хотелось вырвать на себе волосы. От негодования, разочарования — и страха. Баязид даже смотреть в сторону усыплённого отца отказывался. Потому что, помимо всего прочего, чувствовал вину.       Его необузданный гнев и детские обиды вызвали у него мысли о том, что отец был жалок, бесполезен — и мешал своей семье. Баязид думал, что он мешал им найти правду, вытащить из заточения мать, наказать виновных — совершить возмездие над Ибрагимом.       Получай, шехзаде. Теперь отец был неким подобием овоща, потерявшим рассудок и впавшим в психоз из-за проклятия.       А ведь он знал обо всем, что происходило во дворце. Помнил о кошмарном сне, который наслали культисты на Нурбану, помнил, что Михримах имела какую-то связь с одним из них. Более того: он предпочитал не вспоминать об этом, но его сестра занималась тем же, чем и злейшие враги — тёмным колдовством. Он бы очень хотел об этом забыть, не впускать в голову жуткие мысли, но не мог. В конце концов, тот скелетоподобный человек с белыми волосами был чернокнижником из того же Культа, который сейчас держал в плену их Валиде. И пришёл он именно к Михримах и Нурбану, которые уже встречали его за год до событий в Стамбуле.       Баязид в совпадения не верил. И ещё обладал одним отвратительным, по мнению людей, качеством: любил перекладывать вину на других.       Когда он рвал и метал от злости в покоях своей сестры, отмахивался от Селима и старался не обращать внимания на их сопливые обжимания с беременной венецианкой, в покои спустя какое-то время ворвался Мехмед. Таким обеспокоенным он его ещё никогда не видел. Впрочем, обеспокоенный — не то слово.       До смерти всполошенный, почти до ужаса перепуганный. Будто увидел Азраиля, ангела смерти, во плоти.       Он потребовал, чтобы все незамедлительно последовали за ним в Чилахане, не привлекая лишнего внимания.       Тишина вокруг стала давящей, оглушительной в момент, когда они лицезрели впавшего в психозное беспамятство отца. Султан сидел в противоположном углу от своей койки в маленькой келье, комнатушке для молитв, и взирал на них обезумевшим взглядом.       — До Чилахане добраться непросто: садовый лабиринт, куча стражи, самое сердце крепости, новолуние. Они были подготовлены. Знали, кого искали и где. Словно карта в голове.       Пока Мехмед объяснял, что случилось, Баязид внимательно наблюдал за лицами собравшихся: ему нужно было понять, кого произошедшее удивило, кого — ужаснуло, а кого…       — Отец… — прошептала Михримах, мгновенно потеряв силу в ногах. Нурбану поддержала её за локоть и помогла опуститься на стул. — Это моя вина… — шёпот почти неслышный: только до него, стоявшего ближе всех, он и донёсся.       …Устыдило.       Баязид потемнел во взгляде.       Наклонившись к уху сестры, он прошипел:       — Пойдём поговорим, сестра.       Михримах даже плакать перестала, настолько её ошеломил мрачный взгляд младшего брата. Молчаливая баталия продолжалась всего несколько секунд, но их хватило, чтобы султанша поняла, насколько брат был серьёзен. Баязид кивнул в сторону выхода и резкой поступью вышел из кельи отца.       Судя по лицам остальных присутствовавших, запала для того, чтобы начать допытываться, у них не было. Оттого Баязид и Михримах в гробовой тишине покинули всех.       Дети султана поднялись на один пролёт выше и оказались в просторном помещении с парой окон, которое играло роль кладовой. Пыльное, слабо освещенное, оно хотя бы предоставляло возможность точно знать, не подслушивают ли их. Закрыв за собой дверь, Баязид взглянул на сестру. В глазах той по-прежнему отображалось беспокойство и страх.       Выждав пару тяжёлых мгновений, которые психологически ещё сильнее надавили на султаншу, Баязид зловеще тихо заговорил:       — Надя сказала, здесь был Культ. Как они сюда попали? Как они попали к нашему отцу, Михримах?       — Почему ты спрашиваешь меня? — султанша изо всех сил постаралась скрыть из голоса дрожь, но вышло скверно. — И почему мы вышли?       — Хочешь, чтобы Селим и Мехмед узнали, что ты ведьма?       Любое напускное желание храбриться испарилось, и Михримах мгновенно побледнела пуще прежнего: Баязид заметил ещё в покоях Валиде, что его сестра выглядела крайне нездорово. Её пальцы задрожали, в глотке забился пульс.       — Я…       — Не отпирайся, Михримах, — он выставил вперёд ладонь, призывая её замолчать. — Я вижу белые пряди.       Она тут же, вздрогнув, спрятала выбившуюся уже давно прядь волос за платок. Из-за случившегося с отцом она и думать забыла о том, чтобы следить за внешним видом.       Стоило проклинать наблюдательность Баязида.              Ещё во время дороги, когда они с братьями устраивали привал, Баязид и Надя общались достаточно, чтобы он мог расспросить её об ассасинах, культистах — и о том, что сама Фема сотворила в башне с Нелассаром. Славянская девица была не слишком болтлива, но и тех её скудных речей хватило для неглупого шехзаде, чтобы выстроить в голове более-менее логичную картину. Недостающие элементы он додумал сам. А из их последнего разговора с сестрой, случившегося тогда, когда он тайно остался в Топкапы, он знал, что она успела опробовать тёмные искусства — и связаться с культистом, похожим на скелета. Тогда Михримах разговаривала с ним, как и полагает старшей сестре, тогда она очевидно чувствовала себя сильнее из-за тех опьяняющих возможностей, что давало колдовство — сейчас же нечестивые искусства потребовали свою плату: Михримах обращалась в ведьму.       — У Культа есть чернокнижники и ведьмы, — объясняла Надя, когда они сидели у костра во время очередного привала. — Колдуньи сильнее, но малочисленнее — и они обычно не покидают пределов своего убежища. С людьми работают чернокнижники.       Селим и Мехмед спали, а они несли вахту — присутствие конвоя глупых янычар их никак не успокаивало: они понимали, что рассчитывать могли только на себя. Девушка хлебала суп из деревянной чашки, который они наспех приготовили из того, что купили в последней деревне. Баязид не до конца понимал, почему девчонка оказалась настолько скрытной, но не усыпи она непостижимым ему образом Нелассара, и он бы точно отнёсся бы к этой скрытности со злостью или насмешкой. А так он понимал, что если эта славянка что-то скрывала — значит, тому была причина. Когда его братья бодрствовали, Надя вообще не разговаривала, открывая рот лишь тогда, когда они оставались наедине. Впрочем, даже эти недолгие разговоры требовали от него значительных усилий: разговорить Надю было сложно.       — Их главная сила — проклятия. Конкретнее, псионика, она же манипуляция разумом, и эфиалтия.       — Эфиалтия? — ему это слово было незнакомо.       — От греческого слова «эфиалтис» — кошмар, — менторским тоном произнесла Надя. — Они насылают кошмарные сны, от которых невозможно проснуться и в которых любые увечья отражаются и в реальности. Умрёшь во сне — умрёшь наяву, проще говоря, — продолжала она, отправляя в рот ещё одну ложку похлёбки. Баязид внимательно её слушал, уже давно покончив с этой пародией на суп. — Для этого они используют особые наговоры и инфекцию — ядовитую пыль, которой осыпают спящего. Или бодрствующего. Но тогда нужно, чтобы его разум был ослаблен. И, чтобы кошмар продолжался, им нужно находиться рядом с этим человеком.       — И это всё, что они могут?       — Конечно, нет, — с горечью хмыкнула Фема. — Ведьмы могут гораздо больше. Правда, и цена за это выше. Но и среди чернокнижников есть особо талантливые люди, например, энтропанты, — увидев вопрос в глазах принца, девушка пояснила: — Энтропия — это… проще говоря, манипулирование энергией частиц, из которых состоят люди и вещи. Очень сложная штука. Но, возможно, тебе знакомо слово «ворожба». Так вот она фактически входит в раздел энтропии.       Баязид, жевавший до этого купленный инжир, даже челюстями медленнее задвигал.       — Впрочем, вряд ли сейчас самое время объяснять тебе теорию того, что умеют члены Культа. Смысла в этом мало.       — Я же должен знать, как с ними бороться, — возразил шехзаде.       Надя издала смешок.       — Ты не сможешь с ними бороться. Культисты не воины. Они интриганы, которые скорее стравят всех своих врагов, чтобы затем перебить их поодиночке, ослабленных. В чистом поле ты их с шашкой наголо не возьмёшь.       Шехзаде сопоставлял услышанное с тем, что сам успел узнать. Рассказав Наде о встрече своей сестры с беловолосым чернокнижником, похожим на скелет, он надеялся просто услышать объяснение случившегося с Нурбану, но совсем не ожидал, как его собеседница оживится, услышав о культисте.       — Беловолосый, похожий на скелет, говоришь? — уточнила она. Баязид кивнул, и Надя поджала губы, отвернувшись. — Это Ишкибал. Правая рука магистра Сандро, главы этого Культа. Он как раз один из таких «талантливых». Энтропант.       Баязид вспомнил, что и Михримах называла имя этого человека. Его и вправду звали так, как сказала Надя.       — Откуда ты его знаешь? — спросил он аккуратно. Предсказав молчание или уклончивый ответ, он уточнил: — Ты ведь не одна из них, верно?       — Верно, — сухо ответила она.       — Но ты… усыпила его, — Баязид посмотрел на девушку с прищуром. — Такое могут только члены Культа.       Бывшая пленница только мрачно взглянула на него из-под светлых ресниц.       — То, что я могу что-то из того, что умеют они, не делает меня культисткой.       — Тогда, может, всё же расскажешь, кто ты такая и откуда их знаешь? Как и этих… ассасинов.       Надя какое-то время молча смотрела прямо в глаза шехзаде, после чего слегка растерянно пожала плечами.       — Не уверена, что это не подвергнет тебя и твою семью опасности.       — Тебя ищет Культ? — предположил он то, что и без того вертелось у него на языке.       — Не совсем.       — Как можно «не совсем» искать? А можно «совсем» искать? — съязвил он.       Надежда, покачав головой, пальцами натянула ближе к груди меховую накидку. Говорить дальше она явно не планировала на эту тему, но Баязид и не собирался: интуиция подсказывала ему, что девушка рано или поздно рассказала бы свою тайну. А пока его волновало другое.       — Моя сестра сказала, что занималась… этой дрянью, — ощерился шехзаде, его взгляд потемнел. — Это значит, что она теперь как они?       — Если у неё вообще что-то получилось, значит, её отметил кто-то из Культа, — подняла голову Надя. — Колдовать по-настоящему — это не соседский скот проклясть.       — Но ведь проклинают же. Так у нас каждый второй колдун и чернокнижник.       Она устало вздохнула, словно говорила о чём-то для себя естественном и поражалась недогадливости собеседника.       — Когда ты во что-то очень сильно веришь… даже скорее точно знаешь, что что-то произойдёт — это произойдёт. Судьба подчиняется тебе. Вероятности подчиняются тебе. Поэтому ослеплённым ненавистью или жаждой мести людям удаётся проклинать до седьмого колена своих недругов. Кому-то горшок упадёт на голову, кому-то приснится дурной сон, он упадёт с кровати, ударится головой и мгновенно умрёт. Так работают проклятия. При условии, если их жертвы хотя бы в глубине души испытывают угрызения совести. Если они предполагают даже на задворках сознания, что могут понести наказание за свой проступок — тогда проклятие и подействует.       Светловолосая девушка снова посмотрела на шехзаде, который был особенно задумчив.       — Так что если твоей сестре удалось что-то больше, чем это, и если она состоит в связи с Ишкибалом, то… Он наверняка воспользовался случаем начать её обращение. А это плохо: он уже способен чувствовать её почти как себя. Дальше сможет видеть её разум, как страницы книги.       — И как это понять? — спросил он исподлобья, напряжённо сплетя пальцы перед собой.       — Такое не перепутать ни с чем, — она понизила голос. — Она будет слаба и уязвима. И волосы будут постепенно белеть. Если Ишкибал закончит начатое, с ней всё будет в порядке, цвет вернётся. Если нет — она умрёт.              Помнится, Баязид после того разговора так и не смог заснуть. И шпорил свою кобылу сильнее, стремясь как можно скорее вернуться в Стамбул. Ему казалось, что его старшая сестра попала в ловушку ублюдка-чернокнижника, что ей нужна была помощь. Предполагал, что едва он переступит порог её покоев, увидит её блестящие от слёз глаза, в которых бы кричало желание скорее излечиться.       Но в Стамбуле он увидел лишь стыд. И страх разоблачения. Как если бы она взаправду хотела бы стать ведьмой, но боялась осуждения с его стороны.       Сначала было бледное, почти белое лицо, затем жуткая худоба — и наконец пара проклятых белых прядей, выбившихся из платка и упавших на лицо Михримах, когда они с братьями прибежали из дворца в Чилахане. Тогда у него что-то оборвалось в душе, и любые тёплые чувства, которые он испытывал к сестре, глядя на неё, покрылись корочкой льда.       Поэтому сейчас её типичный взгляд, схожий с взглядом попрошайничающего щенка, его необычайно раздражал.       — Поверить не могу, Михримах, — с презрением произнёс он, скривив губы, словно смотрел на что-то отвратительное. — Ты спуталась с мучителями Империи, с мучителями нашей матери — с теми, кто изранил разум нашего отца!       — Ты ни о чём не знаешь! — выпалила она в свою защиту, хотя и выглядело это жалко.       — Я обо всём знаю, — перебил он злобно. Каждое воспоминание, связанное с сестрой и её идиотским любопытством, накатывало на него волнами гнева. — Тебя ни к чему не принуждали. Ты взяла книгу культистов и принялась самозабвенно практиковать то, что нашла в ней. Ты сама засунула нос в дела нашей Валиде и стравила их с нашим дядей! Думала, что это пройдёт бесследно? Ты думала, что это забавы, Михримах? — он вглядывался в её глаза так, что это причиняло почти физическую боль: словно ногтями залезал в глазницы. — Ты думала, вижу, что думала. Я тебя знаю. Ты привыкла натворить бед и спрятаться то за юбку нашей Валиде, то за спину отца-Повелителя или брата Мехмеда. А что сейчас? Не за кого спрятаться, сестра?       Михримах как-то оглушённо выслушивала обвинения брата, и лицо её то бледнело, то покрывалось красными пятнами от гнева и досады. Но Баязид чувствовал лишь злость, раздражение — и какое-то опьяняющее чувство правоты.       — Если бы не ты, культисты не попали бы во дворец. Впустив этого чернокнижника в свою голову, ты впустила сюда чуму.       Лицо Михримах оставалось неподвижным, и в воцарившейся тишине можно было услышать лишь то, как тяжело её лёгкие перекачивали воздух. Глаза и щёки султанши увлажнились от одновременной справедливости и несправедливости слов брата.       — Вот почему отец никогда не признавал тебя, Баязид, — ядовито прошептала Михримах. В её глазах смешались отчаяние, ужас и злость. — Ты жестокий, как наш покойный дед.       Он мгновенно пожалел о том, что довёл сестру до таких слов. Вспышка неконтролируемой злости исчезла, и грудь заполнило давящее чувство от осознания, что вылетевшие слова в глотку не вернуть.       — Я совершила ошибку — и я умираю, расплачиваясь за неё, Баязид, — его имя она выделила с особой неприязнью. Затем неровно вздохнула и отвернулась. — Я даже представить не могла, что обвинять меня будешь ты. Из всей нашей семьи я никогда тебя не обижала.       Баязид, не в силах стоять на месте, прошёлся по комнате, напряжённо и раздосадованно взвешивая собственные слова и слова сестры. На сердце заскребли кошки, и он открыл рот. Слова сначала не дались, но он проглотил комок гордыни и гнева в горле, чтобы наконец тихо произнести:       — Мне жаль, сестра. Сначала бунт, потом наше заточение, похищение матери, безумие отца… — он осторожно посмотрел в её сторону, но Михримах лишь молча рассматривала пейзаж в окне, не желая отвечать на его взгляд. Между её густых прямых бровей залегла морщинка. — Я не должен был во всём обвинять тебя.       Где-то внутри засвербело ещё и не самое приятное чувство, что Баязид сомневался в своей полной искренности.       Какое-то время Михримах молчала, затем её взгляд несколько смягчился, и она наконец посмотрела на Баязида. Голубые глаза его сестры, из всей их семьи больше всего похожие на отцовские, смотрели сейчас на него с таким же глухим непринятием, с каким взирал на Баязида их венценосный отец.       — Знаешь только ты и эта девушка Надя?       Баязид кивнул. Михримах обессиленно вздохнула, обняв себя руками.       — Что нам делать, Баязид? Если Ишкибал и правда проник в мой разум, чтобы узнать об отце и о том, как достать его здесь, в сердце Топкапы, то в опасности теперь все мы.       — Выманить и убить его мы не можем, — размышлял он вслух, приложив пальцы к губам, — ведь тогда начатое он не закончит, и ты погибнешь.       Теперь уже кивнула Михримах. Досадовать у неё больше не было ни сил, ни желания.       — Ты думаешь, они пришли за этой ритуальной книгой, о которой ты говорила?       — Я не знаю, — пожала плечами султанша, опустив голову. — Ишкибал сам её мне отдал. Будь она им так необходима, он бы силой забрал её ещё тогда, когда приходил ко мне. Но Надя говорила, что ассасины пленили её, чтобы выяснить местонахождение этого Гримуара.       Баязид с интересом перевёл взгляд на сестру. Об этом Фема ему не говорила.       — По её словам, эта книга написана теми, кто борется с Культом. В ней много из того, что они делают, и много из того, как этому противостоять.       — Вы с Нурбану-хатун поди проштудировали её от корки до корки, — зубоскалил он, скривив губы.       Михримах сверкнула глазами в сторону брата, но колкость в итоге проглотила.       — Ишкибал признался, что они что-то ищут здесь. Беспорядки в городе для отвлечения внимания. Возможно, это всё-таки Гримуар. Нужно отдать им его.       — Что? — с издёвкой переспросил Баязид. — После всего, что они сделали нам, нашей семье и нашему государству, ты хочешь ещё и на серебряном блюдце принести им то, ради чего они учинили эти безумства?       — Предлагаешь и дальше бороться неизвестно с чем? — она изогнула бровь, посмотрев на него с вызовом. — Они окружили нас, загнали в угол. У нас нет выбора.       По телу шехзаде пробежала судорога отвращения. Он мрачно спросил:       — По-твоему, это значит, что мы должны сдаться? — он постепенно повышал голос. — Думаешь, получив, что хотели, они соберут вещи, вернут людям рассудок, восстановят уничтоженные дома и уйдут в закат? Мы должны дать им отпор!       Хотя он хорошо помнил слова Нади, которая лучше их всех понимала происходящее, что бороться с Культом было бесполезно в их ситуации.       — Как?       И он стушевался.       — Пока не знаю.       — Зато я знаю, — Михримах ещё сильнее нахмурилась, дёрганно отняв руки от своих плеч. Теперь её жесты отсвечивали привычной дерзостью. — Я встречусь с Ишкибалом, выясню, что они ищут, и отдам им это, если смогу. Взамен он обяжется освободить нашу Валиде и вернуть рассудок и память отцу.       Баязида точно огнём опалило, он стиснул челюсти до боли.       — Михримах, не глупи, Аллаха ради! Ты настолько наивна, чтобы полагать, будто они пойдут на такую сделку? Они чернокнижники, сестра, очнись! Интриганы и манипуляторы, нечестивцы, еретики! Ты явно путаешь их с Сюмбюлем-агой.       — Ещё скажи, что это потому, что я ни одного мужчины не знала в своей жизни, кроме вас с отцом да евнухов, — оскалилась она. — Ты сегодня особенно остёр на язык.       — Я взываю к твоему благоразумию, — он понимал, что остановить её будет практически невозможно: ему было неведомо, как они общались с Ишкибалом или как собирались общаться. Раздражение из-за невозможности контролировать ситуацию было огромно. — Ты навлечёшь ещё большую беду на нас.       — Сидеть сложа руки, как ты, я тоже не буду, — снова огрызнулась она, и Баязид дёрнулся, как от удара.       Мысли закрутились в его голове быстрее, чем щепки в урагане. Не собираясь выжидать, когда в голове брата родится гениальная мысль, ещё одно обвинение или порицание, султанша сжала в руке подол платья и повернулась в сторону выхода из комнаты.       — Пламя Иблиса… Михримах! — грубо остановил её он, почувствовав себя проигравшим.       Шехзаде подошёл ближе к сестре, в его голосе всё ещё звучали неприятные нотки. Решение подкралось к нему незаметно, и для этого требовалось пойти на крайние меры.       — Хорошо, поступим по-твоему… Почти. Но хитрее.       — О чём ты?       — Войди к ним в доверие, выясни их планы. Сделай всё, чтобы наша мать вернулась к нам… Мы должны хорошо знать нашего врага, — слова стекли с губ так гладко и легко. — Если этот Ишкибал доверится тебе, у нас будет шанс как-то противостоять им.       — Он может чувствовать меня, — покачала головой Михримах, хоть и мягче: идея брата положительно отозвалась в её сердце. — Может догадаться, что я лгу.       — Так поверь в свою ложь, — он сжал её плечи. — Надя сказала, что читать мысли невозможно. А чувства обмануть вполне реально.       На лице султанши отображались то надежда, то сомнение. Она свела брови:       — Это опасный обман, Баязид…       — Сделай это ради семьи. Ты должна. У нас больше нет возможностей противостоять им.       Михримах и Баязид напряжённо смотрели друг на друга, и как раз в момент, когда его сестра едва заметно кивнула, дверь в комнату распахнулась. Нурбану-хатун с прищуром оглядела шехзаде и султаншу.       — Всё хорошо? — спросила она.       — Отец потерял память и рассудок, а так всё замечательно, хатун.       — Баязид… — с укоризной прошипела Михримах. — Не веди себя, как ребёнок.       Одному Аллаху было ведомо, почему он не мог вести себя иначе, когда видел лицо наложницы своего брата.       Нурбану смерила шехзаде непонимающим взглядом — затем он буквально вылетел из комнаты, не произнеся более ни слова. Судя по тому, что звука поспевающих за ним шагов не последовало, Сесилье и Михримах нужно было срочно пошушукаться. Конечно, подумал он, венецианка была известной сплетницей: и пока она не вытрясла бы из его сестры всё то дурное, что она успела надумать о нём за время их не самой приятной беседы, в келью султана к остальным не вернулась бы.       Того короткого промежутка времени, что Баязиду потребовалось, чтобы спуститься по лестнице и пройти по коридору к комнате отца, хватило, чтобы осознать мысль, которую он от себя отгонял.       Ему нужны были ассасины. Было тошно — и, бездна подери, страшно — признавать, что нужно было просить помощи у тех, кто не был их союзниками в этой войне, но другого пути Баязид не видел. Сестра ввязалась в колдовство и была склонна пойти на любые условия Культа — что он считал очевидным безумием, потому и должен был действовать сам. Других вариантов не было.       Пугала Баязида ещё и другая мысль: насколько хорошо успел его узнать Франсуа Шерали, если не только предсказал его попытку побега определённым образом, но и вместе с лошадьми и провизией в Анталье оставил ему ещё совсем молодого орла со специальными креплениями на лапках, чтобы передать ему письмо при необходимости.       Человек, представившийся бывшим жителем Кютахьи, который был очевидно подготовлен Братством, в качестве «особой благодарности» подарил ему и орла. Совершенно случайно. Лошадей, еду, карту — и орла в клетке.       — Это Рух, ястребиный орёл, — с гордостью тогда представил птицу мужчина. — Необычайно умная птица. Мне иногда кажется, что она понимает мою речь лучше, чем мои работники! — он посмеялся над собственной шуткой. — Жаль с ним расставаться, но, как я погляжу, вы ему понравились. Да и я уже давно не охотник.       Густое оперение птицы было почти чёрным на мощных крыльях, коричневым на голове и спине и белым на длинных когтистых лапах и брюхе. Баязид отстранённо всматривался в бледно-бурые глаза хищника, которые действительно взирали на него с какой-то осознанностью. Казалось, птица вот-вот припустит веки и скептически покачает головой, осуждая решение хозяина. Но Рух лишь дёрнул светло-серым клювом, и выглядело это скорее как одобрительный кивок.       Когда они выехали за черту города, импульсивный Баязид сгоряча открыл клетку и выпустил птицу на свободу, предполагая, что та затеряется где-то в небе и не вернётся к нему напоминанием о предложении Франсуа.       Но Рух и не думал улетать — и почти всю дорогу внимательно наблюдал за маршрутом своего нового хозяина, периодически отлетая в лес на охоту за зайцем или ещё каким мелким зверьком. Практически никогда не паря, птица часто махала крыльями и порой издавала горделивый писклявый звук, который Баязид сначала оставлял без внимания и лишь вскоре осознал, что так птица предупреждала о путниках на дороге. Когда их группа останавливалась, чтобы сделать привал, орёл садился на ветку ближайшего дерева и неподвижно рассматривал своего хозяина, будто охраняя его покой.       Уже во дворце Баязид и думать забыл о своём новом питомце. Вспомнил лишь сейчас, напомнив себе об изначальном его предназначении.       Когда Баязид открыл дверь в келью отца, то столкнулся с жаркими спорами своих братьев.       — Это исключено. Я даже слышать об этом не хочу, Селим. Забудь.       — У нас нет выбора, брат. У тебя нет выбора.       Младший наследник повернул голову, чтобы взглянуть на отца: султан Сулейман мирно спал на своей койке — и это был первый раз, когда на его лице Баязид мог увидеть спокойствие. Вопросительно взглянул на Надю.       — Нурбану его усыпила, — объяснила она, — дала снотворное.       — Хорошо. В чём дело, почему вы спорите? — обратился Баязид к старшим.       Мехмед беспокойно расхаживал по келье, сжимая и разжимая в кулаки руки за спиной. Его лицо, обычно не тронутое даже щетиной, сейчас заросло чёрной бородой — и, вкупе с этим, мрачный взгляд чёрных глаз под чёрными бровями смотрелся и вовсе угрожающе. Мехмед вообще вёл себя не так, как привык видеть сам Баязид. Селим старался сохранять невозмутимость на лице, пусть и выходило это скверно: его пальцы нервно тарабанили по деревянному столу, о который он опёрся поясницей, и глаза хмуро следили за хождениями брата взад-вперёд.       — Отцу мы не поможем, пока не доберёмся до кого-то из Культа, — раздражённо объяснял Селим. Его голос, обычно спокойный и бархатный, сейчас вибрировал от беспокойства и страха. — Если мы ничего не предпримем, власть заберёт наш дядя на пару с Оздемиром.       — И поэтому ты пришёл к решению обманом захватить трон? — Мехмед яростно взглянул на брата.       Теперь уже Баязиду не терпелось разобраться.       — О чём вы твердите?       — Я предложил нашему брату Мехмеду стать регентом султаната, пока отец… не поправится.       — Как ты собрался это устроить? — Баязид скрестил руки на груди, всем своим видом изображая скорее любопытство, чем праведный гнев, подобно тому, что демонстрировал Мехмед.       — Печать Повелителя в двух локтях от тебя, — Селим кивнул на отца. Баязид повернулся и смерил того хмурым взглядом. Перстень-печатка всё ещё был на мизинце. — О его решении отправить нас обратно в санджаки знаем только мы. Отдадим от его лица приказ назначить Мехмеда регентом султаната и развяжем этим себе руки.       Никакого гнева услышанное не вызвало, и Баязид даже про себя удивился такой бурной реакции старшего брата: в самом деле, то ли это было время, чтобы изображать праведность? Селим был прав в кои-то веки: либо этот пёс получил бы власть, либо они. Правда, и проблем это решение могло вызвать достаточно.       — А если кто-то из слуг узнает? Или Ибрагим Паша нагрянет навестить Повелителя?       — Отца могут навещать только немые слуги, это его категоричный приказ. Я им… намекну, что делать, — почувствовав поддержку брата, Селим заговорил спокойнее.       — Но ты же видел: отец не в себе. Что, если он будет буйствовать и привлечёт этим к себе внимание?       — Это оставь нам,— голос их сестры звучал холоднее и жёстче обычного.       Михримах и Нурбану прошли в келью, закрыв за собой дверь.       Судя по решительному виду сестры, Баязид предположил, что она собиралась сказать что-то, касавшееся её маленького грязного секрета.       — Я знаю рецепт снадобья, которое успокоит демонов внутри Повелителя, — потупив глаза, сказала Нурбану. Такой её вид особенно раздражал: он ненавидел, когда она строила из себя кроткую и покорную невинность. Дерзость ей подходила куда больше. — Если пару раз в день он будет принимать его, то всё будет хорошо.       Значит, пока они с сестрой выясняли отношения, его братья вместе с бывшей пленницей ассасинов и венецианкой обсуждали план действий. Так или иначе, а выбора, как заметил Селим, у них не было: Повелитель хотел связать им руки, теперь же этого можно было не бояться. Баязиду неприятно было думать в таком циничном ключе в отношении отца, но и душить эти мысли он тоже не мог.       Михримах тем временем подошла ближе к Мехмеду, которого не сказать, чтобы удовлетворили доводы семьи.       — Понимаю, ты не ожидал такого исхода, — мягко сказала она, погладив брата по плечу. Тот мрачно рассматривал спящего отца. Баязид кожей чувствовал, как в его брате борются совесть и логика. — Рано или поздно к нашему отцу вернётся память. Но до этого момента мы скроем это.       — Я поражаюсь вам, — Мехмед скривил губы, разочарованно взглянув на братьев и сестру, — отца едва прокляли, а вы уже делите его трон. — Обжигающе чёрные глаза смерили Михримах убийственным взглядом. — И ты осознаёшь, что фактически мы узурпируем власть?       Мехмед и Михримах никогда не ругались на его глазах. Он догадывался, что те цапались периодически, но ему казалось, что эти времена остались далеко в детстве: брат Мехмед души не чаял в их сестре. Она всегда казалась ему непогрешимым ангелом — а потому наблюдать то, с каким тёмным взглядом он смотрел на неё, было странно.       Но, кажется, сегодня Михримах наслушалась достаточно обвинений. Маска мягкости и солидарности с её лица мгновенно спала, и она приблизилась ближе к брату.       — Хочешь оставить трон дяде? Поощришь его таким образом за похищение матери, а? — голос сочился непривычным их ушам ядом. Брови Мехмеда сошлись на переносице: он и сам не ожидал такой реакции. — И правда. Дадим ему безграничную власть прямо в руки — пусть избавится и от нас, зачем усложнять. Ты этого хочешь?       — Нет, — холодно ответил он, чуть помолчав.       — Не забудь: обезумевшая от страха толпа, узнав, что проклятие добралось и до нас, сотрёт нас с лица земли.       — И что вы будете делать? — он посмотрел за макушкой сестры на остальных. — Отправитесь искать Валиде, а я буду сидеть здесь сложа руки?       Михримах через плечо взглянула на Баязида, пытаясь найти в его глазах ответ, мол, стоило ли рассказывать Мехмеду об их плане касаемо Культа, опустив некоторые детали. Баязид едва заметно прищурился и отрицательно мотнул головой.       — Мы придумаем план, брат, — на помощь пришёл Селим. — Но сначала мы должны не допустить распада династии и Империи. — По примеру сестры, он положил руку ему на плечо и заговорил чуть тише: — Валиде бы больше всего этого хотела.       И Мехмед не выдержал. Подумав какое-то время, он сухо кивнул, впрочем, сохраняя крайнее недовольство на лице. Ему было страшно, разумеется, брать на себя такую ответственность: защищать государство, лгать всем жителям дворца и прикрывать при этом семью.Селим всегда умел подбирать правильные слова. Баязид даже внутренне позавидовал таким манипуляторским способностям брата. Но, несмотря на всё, попытки его семьи разрешить ситуацию теперь казались ему жалкими потугами, глупыми барахтаньями перед тем, как утонуть. Они ходили на острие ножа — и даже это не гарантировало им возможность найти маму и помочь отцу, не говоря об уничтожении Культа как такового и возвращении порядка в Империи. В дороге янычары сказали ему, что культистам удалось разворошить осиное гнездо с последователями династии Палеологов, которые больше ста лет назад правили Константинополем. Если найдётся достаточно тех, кто сумеет выставить византийцев спасителями, то Османской Империи придёт конец.       Он не мог этого допустить. Михримах была готова отдать в руки Культу и их врагам всё, что они захотят, лишь бы «это закончилось». Но он считал это глупостью и наивностью.       Решив оставить свою семью решать проблему с передачей регентства в руки Мехмеда, он взял со стола лист пергамента, чернильницу и перо и молча всех покинул. Никто даже не остановил его. В соседней келье он быстро написал первые слова, пришедшие ему на ум, сложил листок вшестеро и вышел в сад. Баязид посмотрел на небо, которое заволокло чёрными тучами, из-за чего ночь была просто беспроглядно тёмной, и прислушался.       Давящая на слух тишина.       Может, всё-таки улетел? На охоту или вообще с концами…       И тут знакомый звук хлопающих крыльев и протяжённый орлиный клёкот пропустили по его спине мурашки. Он мгновенно успокоился и повернулся на звук. В темноте без уличных горящих чанов и лунного света было практически невозможно разглядеть собственные руки, если бы не факел, который он захватил из Чилахане. Не говоря уже о передвижениях птицы.       Хлопанье крыльев становилось всё громче и громче, пока он наугад не выставил вперёд руку — ему это показалось самым естественным в сложившейся ситуации — и вздрогнул, когда в предплечье почти до крови вонзились острые когти. Баязид поморщился от боли, но проникновения под кожу не почувствовал — птица будто понимала, что шехзаде не надел специальной перчатки.       Свет от огня факела в его левой руке причудливо играл на тельце птицы, и Баязид даже на какое-то время замер от волнения и восхищения. Он действительно начал считать Рух умнее подавляющего большинства людей, с которыми ему приходилось общаться в жизни.       — Ты доставишь письмо своему настоящему хозяину? — спросил он у птицы. Орёл лишь слегка поёрзал на его руке, слегка расправив крылья. Баязид посчитал это за напутствие отдать уже наконец треклятое письмо ему. — Ну, хорошо.       Осторожно убрав факел, он вложил маленькое письмо в кармашек на лапке Рух, после чего птица с тем же клёкотом распахнула широкие крылья и взлетела в воздух.       Собирался ли Баязид жалеть о своём решении? Может, и собирался. Ассасины явно не вызывали доверия, но другого выхода он просто не видел.              «Франсуа Шерали.              Проклятые культисты добрались до дворца, поразив моего отца, султана Сулеймана. Я не могу и дальше продолжать позволять этим нечестивцам причинять страдания моим людям и моей семье. Мне нужна помощь Братства.              Ш.Б.»              Он никогда не был щедр на длинные расписные предложения, наполненные смыслом, как любитель искусства Селим, но и недостатком своим это не считал: по его мнению, главным было выразить суть коротко и чётко, чем распинаться невесть зачем.       Баязид не хотел возвращаться ни в Чилахане, ни в Топкапы: оба места вызывали в нём не самые лучшие чувства. Даже родная семья в такой трудный период не приносила ему успокоения или даже надежды. Ему было неприятно обращаться за помощью к тем, кто ещё совсем недавно держал их с братьями в плену, но если это ему было суждено выбрать меньшее зло, чтобы уничтожить большее — он был готов даже стать наёмным убийцей.       Он не мог надеяться на то, чтобы эту минуту уединения с самим собой кто-то не прервал. Факел Баязид водрузил на специальное железное кольцо над собой и сидел на холодном мраморе, окружённый небольшим кругом света. Из тьмы спустя какое-то время показалась фигура — шагов её до этого было не слышно: всё скрывала мягкая, увлажнённая дождём земля.       Глядя в землю, он сумел разглядеть только ткань светлого платья. В тот день Сесилья и Надя были одеты в платья похожих оттенков, а потому он не мог сразу догадаться, кто нарушил его покой. Но почему-то подумал на их новую светловолосую знакомую: другая особа навряд ли желала бы бесед с ним.       — Жди лучше внутри, дождь снова вот-вот пойдёт, — сказала она странным голосом.       Баязид головы не поднял.       — С чего ты взяла, что я чего-то жду? — парировал он бесцветно. — Просто люблю, как воздух пахнет после грозы. Когда ещё представится случай просто подышать посидеть.       — Я наблюдала за тобой, когда ты вышел. Ты отправил орла с письмом. Значит, ждёшь ответа.       Услышанное вынудило Баязида поднять подбородок. Его оценивающий взгляд быстро окинул девушку с ног до головы: он ещё с покоев сестры после аудиенции у отца отметил, как калфы постарались над тем, чтобы привести её в должный вид после длительного заточения и утомительной поездки. Поражало, как стереотипно размышляли эти девки из гарема, подумал Баязид невзначай: светлые вьющиеся волосы, пронзительно-голубые глаза, миловидное треугольное лицо с острым подбородком, маленький нос — неудивительно, что, подбирая ей костюм, калфы подумали, мол, такому ангельскому виду могло подойти исключительно платье белого оттенка.       Впрочем, его удивляло, как можно было не заметить совершенно не вяжущуюся с «ангельским» лицом чрезмерную серьёзность, почти даже угрюмость — и неизменный холод в глазах. Видели бы они, как она «танцевала» с Салацием и Нелассаром вместе с ним там, в Тепедье, подобрали бы что-то более подходящее.       Думать о женском туалете он почти уже привык: в Кютахье его окружали наложницы, просто помешанные на восточных украшениях и платьях. Словно сороки, что одна, что другая таскали в свои сундуки и шкатулки его подарки после проведённых вместе ночей. И ни одна так и не забеременела. Баязид не мог заставить себя хотеть детей от этих женщин и поспособствовать этому. Почему — сам не мог понять.       Кажется, он был одержим идеей о каком-то идеальном ребёнке, смешении характеров матери и отца, их внешности. А потому своё продолжение, свою кровь и плоть, Баязид желал видеть таким, каким хотел — и рождённым точно уж не от подобранных матерью и Хазнедар (выбранной той же матерью) куриц, которых только помыли от грязных рук работорговцев. Которые ещё и твердили все одни и те же слова, как по чьей-то указке.       Идеализм даже в личных отношениях.       Баязид крайне избирательно относился к женщинам. Спать он мог с какой угодно, но привязываться, ценить, уважать, не говоря о том, чтобы иметь от неё детей, — это был вопрос совершенно иного рода.       Вот эту Надю он уважал как человека. По крайней мере, так думал: он видел, как она вела себя, находясь бездна пойми сколько времени в заточении у наёмных убийц, видел, как боролась за жизнь, знал, с какой серьёзностью относилась к нему самому — и уважал это.       — Любопытства тебе не занимать, — наконец хмыкнул он, выпрямляя спину и расправляя затекшие плечи.       — Приходится, — пожала плечами она. — Ты решил просить помощи у Шерали?       Играть в «как ты догадалась» он не собирался: Надя была девкой довольно проницательной. И он не сомневался, что причиной тому было её извечное и логичное «приходится».       — Решил.       Славянка скрестила руки на груди, нахмурившись.       — Ты так и не рассказал братьям о своём разговоре с ним?       — Я и тебе не рассказывал, если подумать, — он насмешливо наклонил голову. — Однако ж тебе хватило ума сложить два и два. Мои дорогие братья оказались либо не так догадливы, либо не так заинтересованы.       Он действительно ей не рассказывал в прямом понимании этого слова. Но девка, должно быть, давно уже контактировала с главой Братства и его Рукой, чтобы предположить заинтересованность Шерали в нём. Раз уж он «позволил» ему провернуть всю эту махинацию с побегом. По этой причине Надя и покрывала его в разговорах с братьями, не позволяя лишним деталям вылезти наружу.       — У меня были подозрения, когда ты появился в башне, — сказала Надя туманно. — И когда я в Анталье увидела орла, во всём окончательно убедилась.       О да. И затем, во время их недолгих бесед во время привалов, разговаривала с ним так, словно он уже рассказал ей о предложенной Шерали сделке и эта деталь сама собой подразумевалась.       Баязид крепче сжал ладони, которые держал сцепленными в замок. Что-то его определённо гложило, хотя он и сам не мог понять, что это: страх? неуверенность? опасение? Он уже и забыл, как признаваться себе в этих чувствах: жизнь в роли нелюбимого и недооценённого сына могущественного отца давала о себе знать — шехзаде Баязид не должен был проявлять никаких слабостей.       — Что меня ждёт? — спросил он у неё тихо, почти неслышно. Тут же, конечно, проклял себя за это, но всё-таки не пожалел. Он знал, что Надя знала ответ.       — Не могу знать, — подумав, ответила она со вздохом, развеяв его предположение. Сделала несколько шагов перед ним, словно раздумывая. — Если Шерали действительно предложил тебе помощь, то взамен наверняка потребовал вступить в Братство на правах ассасина. Абы кого они в свои тайны не посвятят. Не говоря уже о поддержке своих шпионов.       — Я удивился, когда он тогда предложил мне это… — шехзаде устало потёр лоб. — Он сказал, что выделил меня среди моих братьев.       — И ударил в самое слабое место, — безжалостно равнодушно закончила его мысль Надя. Баязид хмуро взглянул на неё, но ничего не сказал. Затем ей словно что-то пришло в голову, и она отвернулась. — Впрочем, может, дело объясняется гораздо проще.       — Например?       — Может, ты как-то похож на его погибшего сына.       Воцарившаяся тишина позволила ему отчётливо услышать собственный участившийся пульс, бившийся в ушах.       — Что за чушь, — сказал он, надеясь на большую насмешку в тоне, но не вышло. — С чего ты это вообще взяла?       Надя неопределённо пожала плечами.       — Он одержим местью за него. Шерали просил меня увидеть, как его убили, — объяснила она, немного поколебавшись. Судя по всему, ей было важно правильно подобрать слова.       Шехзаде весь обратился в слух. Кровь прилила к его ногам, и он поднялся с места, чтобы поравняться с девушкой ростом — она была довольно высокой, ростом с него и Селима — и, может, чуть ниже Мехмеда.       — Подробнее? — по лицу угрожающе помрачневшей Нади Баязид понял, что та явно не хотела продолжать эту мысль. Даже скорее пожалела, что вообще брякнула об этом. — Давай, Фема, уже поздно отнекиваться.       Голубые глаза славянки, чей взгляд стал острее из-за припустившихся век, сосредоточенно бегали по его лицу. Она сомневалась, очень сомневалась в том, стоило ли выдавать свою тайну ему: всё-таки близкими людьми они не были, а ему уже хватило логики догадаться, что угроза оказаться в опасности, узнай он её секрет, была ненадуманной.       Наконец Надя втянула в себя воздух и устало выпустила его из лёгких. Покусанные от волнения губы обратились в тонкую линию.       Вдалеке сверкнула молния, предвещая новую грозу.       — Тайны я хранить умею… — добавил Баязид, чувствуя, что девушка вот-вот сдастся. Захотелось воспользоваться умением Селима подбирать вовремя нужные слова.       — Про обращение своей сестры ты мне выпалил на втором или третьем привале, — угрюмо пробормотала Надя, в ответ на что Баязид закатил глаза.       — Это другое. Я знал, что ты ей поможешь. Видел, что ты понимаешь, что происходит, — он посерьёзнел, но всем своим видом показывал, что никакой агрессии в отношении её не испытывал. — Ну же, рассказывай. Твоя тайна умрёт со мной. Обещаю.       Прогремел гром. Раскатисто — так, что даже земля под их ногами слегка затряслась. Надя снова выдохнула, готовясь ответить на его вопрос.       — Я предвестница. По крайней мере, так мой клан назвали когда-то давно деревенские. Может, лет… двести пятьдесят назад, точно не знаю. Тогда, когда нас прокляли.       Что-то Баязиду подсказывало, что перебивать или язвить точно не стоило. Но внутри что-то дёрнулось, похожее на смешок, от мысли, что он уже второй раз выслушивал девичьи секреты: сначала была Михримах с её ведьминскими скелетами в шкафу, теперь вот эта славянка с её историями. Он почувствовал себя Сюмбюлем-агой, с которым шушукалась с молодости его Валиде, или Зюмрютом, с которым секретничала его сестра.       О Нурбану, с которой его сестра заплетали друг другу косички, Баязид даже побоялся думать — пропустил бы тогда большую часть важного рассказа.       — Мои давние предки когда-то сильно пострадали от чернокнижников. Так-то они были одними из многих, но в их случае что-то пошло не так, и проклятие… было другим.       Надя замолчала, подбирая слова, и Баязид попробовал задать уточняющий вопрос:       — В каком смысле «другим»? Я капельку не сведущ в этих иблисовых штучках.       — Просто другим. Не убило, но искалечило. Сложно объяснить, если ты не знаешь основ. А я, кажется, уже говорила, что не слишком подхожу для роли просветителя в колдовстве. — Брови славянки насупились ещё больше. — Мои предки потратили тогда полжизни, чтобы понять проклятие и как-то исцелиться от него. В итоге они отразили его… тоже колдовским способом. Стоило им это многого, но всё получилось. Проклятие стало даром: они обрели иммунитет к любому чернокнижию. Но за всё это время охота на тех, кто стал причиной очень многих трагедий в моей семье, стала навязчивой идеей, которая превратилась в настоящее «предназначение», которое передавалась из поколения в поколение — равно, как и это проклятие.       — И что из этого вышло? — Баязид находил историю крайне занимательной. Он лишний раз подумал о том, что оказывался раз за разом прав, скептически относясь к «единственно верной правде», преподносимой ему учителями в детстве и отрочестве. Чувствовал он, что было в мире многое из того, о чём простые обыватели могли не догадываться.       — Женщины клана могли снить варианты будущего, которое, как ты догадываешься, нелинейно и изменчиво. Мужчины же обладали только иммунитетом и были призваны защищать женщин клана. Это сделало из них спасение для местных деревенских, которые обращались к ним, чтобы найти пропавших или узнать чью-либо судьбу. Порой предсказывали, как на деревни надвигалась чума, оспа. Потому нас и прозвали предвестниками.       — И почему ты называешь это проклятием? — не понимал шехзаде. Ветер становился всё сильнее, полы его кафтана и её платья подчинялись его потоку. — Вы же помогали людям.       — Люди глупы, когда они в толпе. Они ненавидят непонятное. Стремятся его уничтожить. Многим пришлось пожертвовать, прежде чем мой клан сумел найти своё место, оградившись правдами и неправдами от людских стай, живших недалеко. Всю жизнь скрываться то от чернокнижников, то от людей — тяжкое бремя.       — И где вы остановились?       — Недалеко от устья реки Дон. Там нас приняли.       — И чернокнижники не нашли вас?       Надя замерла. Её лицо стало чернее ночи. И крайне расстроенным. Кажется, он задел самую больную рану, которая ещё совсем не успела затянуться.       — Нашли.       Баязид оперся спиной на каменную стену позади себя и скрестил руки на груди. Догадаться, что культисты сотворили с её семьей, было нетрудно. Судя по всему, клан Нади был небольшим и, несмотря на иммунитет к чернокнижию, физической неуязвимостью они не обладали — особенно, если культистов было много больше.       — Я тебе соболезную.       — Спасибо.       — И выжила только ты? — и он вспомнил о каком-то Мефисто, о котором говорили Нелассар с Салацием в Тепедье. — И, видимо, твой брат?       — Да. И мой дядя. Он и оказался виноват в этом.       — И что было потом? Вы с братом бежали, и тебя поймали ассасины?       Надя нервно затеребила рукав платья.       — Мефи исчез. Сначала я сама нашла Шерали. Думала, попросить о помощи в поисках брата, но взамен он попросил об услуге. Точнее, о двух. Увидеть, как погиб его сын. И отыскать Гримуар, который им нужен, чтобы противостоять Культу.       — И ты увидела?       — Нет. И Франсуа не поверил, что я не могу контролировать видения, как мои мать и тётки. То, что я увидела, что его сын погиб, примитивно перерезав себе глотку, его не убедило. Он считает, что в этом виноват Сандро.       Баязид заморгал. Он забегал глазами по земле, на которой Надя переминалась с ноги на ногу.       — Тогда это объясняет, отчего он так остервенело хочет вырезать Культ, — он одобрительно кивнул. — Логичный мотив. И этот… Гримуар ты тоже увидела? Да и брата своего, ты же можешь.       — Дар предвестия — это отражение проклятия чернокнижников. Полноценное колдовство, но искажённое. Ведьмы не могут нас увидеть ни на картах, ни с помощью своих ядов, позволяющих им погружаться в чьё-то сознание. Поэтому и мы сами не можем видеть себе подобных. Я не могу увидеть ни брата, ни Гримуар — потому что Гримуар был написан моим кланом.       Баязид похолодел: слова Нади помогли в его голове проясниться многим вещам, одной из которых стало происхождение той книги, над которой тряслась его сестра.       — Этот Гримуар у Михримах.       — Да, я видела, — кивнула Надя.       — И ты ей не сказала, кому эта книга принадлежит.       Девушка пожала плечами.       — А что это изменит?       — Она считает, что Культ охотится за нами — за ней — из-за Гримуара.       Надя поёжилась от холода, постепенно сковывавшего её конечности. Услышанное её искренне удивило.       — Шерали бы, конечно, не отказался владеть этой книгой по понятным причинам, — объяснила она ровным тоном, — но насчёт Сандро я сомневаюсь. Зачем ему пособие о том, что делать с собственными фокусами. Он и так всё знает.       А вот теперь в голове наследника родился другой логичный вопрос.       — Тогда зачем они напали на город? Похитили мою мать? Прокляли отца?       — А вот этого я не могу знать. Мотивы Культа всегда были загадкой для меня и моей семьи. Собственно, это их оружие. Как я тебе говорила, они не воины, но искусные интриганы. Вот они и воспользовались скорбью твоего отца, чтобы поработить его и ослабить этим вас.       Тогда всё значительно усложнялось. Михримах собиралась отдать им Гримуар, предполагая, что это подведёт черту под теми безумствами, с которыми они столкнулись, но если нет… Что тогда могло их привлечь в Стамбуле?       Баязид теперь выглядел крайне настороженно. Надя была права, держа всё в секрете: мало того, что если бы они всей семьей узнали, кто она, тем самым ещё пуще натравили бы на себя Культ, так ещё и её знания если и проясняли общую картину — то по факту никакой особой пользы или решения не предлагали.       Клёкот Рух он уже мог уловить и узнать издалека. Повернувшись на звук, он дождался, когда птица подлетит ближе, и снова предоставил ей своё предплечье в качестве места для приземления. Орёл послушно опустился на руку шехзаде и повернул голову, посмотрев на Надю. Та удивлённо выгнула бровь и сделала полшага назад, когда Рух, расправив крылья, агрессивно мотнулся в её сторону с раскрытым клювом.       — Кажется, я ему не нравлюсь, — прокомментировала она недовольно. Рух повторила свой жест, и Надя отошла ещё на полшага. — Вот глупая птица.       Баязид не обратил на её слова внимания, нетерпеливо достав из уже знакомого кармашка на лапке скрученное в свёрток послание. Поняв, что новому хозяину захочется двумя руками раскрыть письмо, Рух оставил его руку, взлетев и приземлившись на ветку ближайшего дерева. Улетать восвояси он не собирался: Баязид, кажется, был даже рад этому — Рух ему определённо был симпатичен.       — Что он ответил? — спросила Надя, вытягивая шею, чтобы заглянуть в послание.       Шехзаде быстро пробежался глазами по паре строчек, написанных витиеватым, типично французским почерком:              «Уважаемый принц!              Ещё не раз нечестивцы попытаются истязать вашу семью. Безмерно радует, что вы поняли, что ваше время исправить это наконец пришло.       Ступайте в район Большого рынка, отыщите здание с красными дверьми. Там вас препроводят в наше Убежище.              Франсуа Шерали.»              Баязид мысленно с сарказмом отметил, с каким самолюбованием глава Братства вывел на такой маленькой бумажке своё имя. Как если бы это была грамота, подписанная самим королём.       Не желая играть в глашатая, шехзаде молча передал Наде записку Шерали и принялся раздумывать над его словами, с тяжёлыми думами вглядываясь в далёкие просветы на чёрном небе. Записка была написана на французском, поэтому Наде не составило труда быстро прочитать её — с этим языком она, очевидно, была хорошо знакома. Когда она закончила, записка оказалась смята её пальцами, а её серьёзный взгляд перешёл на Баязида.       Молчание было скрипучим, действовало на нервы, но ни один как-то не решался прервать его. Баязид изо всех сил скрывал беспокойство: он привык сражаться с неверными, с персами, с разбойниками — даже с собственным отцом, собственным братом, но никогда не имел дел с силами непонятной ему природы. И никогда не вступал в ряды тех, кто собирался бороться с ними самым жестоким образом. Особенно, если те были французами — теми же самыми неверными, если подумать. Он всегда сражался либо на своей территории, либо бок о бок со своими людьми, чувствовал себя в выигрыше практически в любом случае. А сейчас он собирался пойти в одиночку в логово… если не врага, то явно неприятеля. И не мог даже предположить, что его там могло ожидать.       — Я стану ассасином, — прозвучать это должно было вроде как вопрос, но вышло утвердительно, и Надя в ответ лишь издала тяжёлый вздох. — Убийцей.       — Ты поможешь этим своей семье, — «подбодрила» его она в ответ. Хотя по лицу было видно, что высказывание это носило весьма спорный характер: они оба пережили не самое приятное отношение этих самых ассасинов, а потому обманываться не могли.       Баязид как-то странно фыркнул: похоже, это был нервный смешок. Затем повернулся, чтобы взглянуть на предвестницу.       — Нурбану говорила о каком-то снадобье, которое поможет справиться с шайтаном, обуявшим моего отца. Думаешь, это поможет?       — Если она увлеклась ворожбой, то, должно быть, знает, что делает.       Ему следовало бы догадаться, что сестра вряд ли бы ввязалась в это дело в одиночку. Не дай Всевышний, этому поспособствовала бы Сесилья… впрочем, Баязиду не казалось, что склонность Михримах к авантюрам нуждалась в дополнительной стимуляции.       — Позаботься о моей сестре и о моём отце, — попросил он спустя какое-то время глубокого молчания. — И… о наложнице моего брата: она беременна. Вдвоём они могут натворить много дел.       — Шехзаде?       Помяни демона, он и явится.       Надя и Баязид синхронно посмотрели назад. Теперь к ним присоединилась и упомянутая Нурбану. Венецианка, подойдя, учтиво поклонилась, как и следовало любой рабыне османской семьи, и прохладно окинула взглядом сначала Надю с ног до головы, потом его самого.       — Михримах тебя прислала? — спросил Баязид грубо.       — Разумеется, — соврала она.       — Даже не сомневался, — мгновенный ответ. — Но я не нуждаюсь в соглядатае или, ещё лучше, няньке, хатун.       Напряжение, повисшее в воздухе, можно было пощупать руками.       Надя почему-то издала лёгкий смешок, на который сам шехзаде ответил ей убийственным взглядом.       — Я вас оставлю, — наконец сказала она, направившись обратно в Чилахане.       — Помни о том, что я тебе сказал, — уже ровнее и дружелюбнее добавил напоследок Баязид, специально сделав свой тон теплее, и взглянул на Нурбану: та со скептическим видом проводила бывшую пленницу чёрными глазами.       Он должен был уйти. Не разговаривать с венецианскими наложницами своего брата, а просто развернуться и уйти, чтобы вступить в ряды Братства, спасти свою семью, свою Империю… а вместо этого просто стоял и смотрел на Нурбану, которая тоже испытующе молчала, не глядя на него.       — Ей можно доверять? — наконец спросила она. Голос у неё был странный.       Казалось, Нурбану действительно удивлял тот факт, что шехзаде, не отличавшийся особой симпатией к женщинам, мог вообще так учтиво разговаривать с кем-то, кроме матери или от силы сестры. Его это даже разозлило: бездны ради, если женщина была умной и честной, почему он должен был относиться к ней плохо, подумал он.       Его Валиде относилась к Нурбану почти как к родной дочери, с некоторыми поправками на разницу в положении обеих. Возможно, не показывая это так явно, она защищала её от других наложниц и от него самого — так, как могла это делать только его Валиде. А она предусмотрительно держала её подальше от него, если предоставлялась возможность.       Мать всегда видела его насквозь. Видела, как он смотрел на Сесилью в дворцовом саду, когда они щебетали с Селимом. Видела, каким голодным пламенем горели его глаза, если наложница была в платье чуть более откровенным, чем полагалось — европейский вкус её не предавал.       Он много раз думал уже о том, что не понимал, что эта дерзкая, почти порочная женщина могла найти в его брате, который не сказать, чтобы слишком ценил Нурбану. Справедливости ради, его брат был наименее эмоциональным из всей их семьи, предпочитая выражать свои чувства поступками, а не словами или поцелуями. Он, конечно, говорил ему, что из всех рабынь в его гареме Нурбану была почти алмазом, что ему очень повезло с ней — но как же горела его глотка раскалённым железом от сдерживания грязных слов всякий раз, когда он не наблюдал на его лице в такие моменты хоть капли настоящих чувств. Таких, за которые он мог бы точно сказать, что Нурбану не зря постоянно так старалась угодить любимому, выбирая самые красивые платья, вымазывая кожу самыми лучшими аромамаслами, подводя глаза самыми дорогими этими женскими косметическими средствами из Египта.       Нурбану мечтала о том, чтобы Селим взирал на неё, как Марк Антоний в своё время на Клеопатру, возможно, думая, что таким образом однажды он бы положил к её ногам весь мир.       Баязид понял, что уже которую минуту смотрел на её тонкую шею, не украшенную сегодня никакими тяжёлыми ожерельями. Да и одета Нурбану была очень просто: должно быть, неожиданность их прибытия и в целом тёмные времена, опустившиеся на Стамбул, не слишком, по её мнению, предрасполагали к роскошным нарядам.       Он уже который раз за сегодняшний день размышлял о женских туалетах. Правда в этот раз чувства были совсем другими.       В глотке стоял какой-то комок, из-за которого он задышал чаще, восполняя нужду в кислороде. Внезапно глаза Баязида напряглись, что-то разглядев у воротника и небольшого декольте бежевого платья: он бездумно сделал шаг ближе к девушке, чтобы разглядеть получше какие-то странные отметины, похожие на шрамы. Нурбану тотчас встрепенулась, и на лице её смешались недоумение и неприятие.       И его рука потянулась к её воротнику.       — Что вы делаете? — она напряглась, как струна, как будто ожидала, что он её за шею схватит, начнёт душить или что-то подобное — он мог прочесть это в её глазах.       Но он всего лишь осторожно отодвинул ворот платья. Глаза его округлились, ему не показалось: покраснения окружали белёсые тонкие шрамы практически по всей зоне декольте и распространялись дальше к груди, куда ему лезть не пришлось — фантазия сама всё дорисовала.       Нурбану отбросила попытку сопротивляться, и её лицо стыдливо отвернулось. Казалось, он тоже не ожидал такой реакции: думал, что в ответ на это она ему попробует глаза выцарапать или ударит туда, где побольнее.       А он просто хмуро молчал, осторожно рассматривая её кожу. Пальцы, обычно грубые, сейчас внезапно осмелев, почти невесомо касались этих шрамов.       — Уродливо, правда? — процедила она сквозь зубы полушёпотом. — Не посмею прерывать ваше занятие, шехзаде: можете издеваться надо мной.       — Селим это видел? — проигнорировав её провокацию, спросил он холодно, встретив её взгляд.       Она не выдержала зрительной баталии и снова отвернулась, глухо ответив:       — Не знаю.       Услышанное удивило его. Как Селим не заметил, что шея его любимицы была исполосована шрамами? Не заметить их было трудно, особенно вблизи, а он разглядел их посреди ночи, в свете одного факела.       Разумеется, поносить собственного брата при его наложнице он не собирался, хотя и обязал себя отчитать Селима как-нибудь невзначай, когда вернётся.       Если вообще вернётся.       Прощаться с семьёй он не собирался — получается, Нурбану была последней, с кем он виделся этой ночью. Может даже в этой жизни, кто знает.       — И не спросите, откуда эти шрамы? — спросила она почти с любопытством. Её насупившиеся по-детски брови сейчас выглядели как-то даже забавно.       — Я видел тебя в ту ночь, — просто ответил он, заведя руки за спину и выпятив подбородок. — Видел, что на тебя Культ наслал кошмар, от которого ты не могла проснуться. Шрамы оттуда.       Её глаза округлились. Что, сестра не рассказала ей о том, что видела его в ту ночь в её покоях? То, что Баязид был во дворце отца, наложница Селима точно знала, поскольку видела своими глазами, но чтобы в покоях… Видимо, и Михримах видела смысл не сообщать ей об этом. А может, просто было не за надобностью.       Единственный факел, горевший над их головами, своим светом очень странно играл на лице Нурбану: вкупе с глубокими ночными тенями, её неприязненный вид казался скорее недоуменным — или почти взволнованным.       Молчание затянулось, и Баязид решил, что затягивать его не было смысла. Никаких лишних вещей он всё равно брать с собой не собирался — только кинжал в ножнах за поясом должен был быть ему спутником на этом пути к Большому рынку. Развернувшись, он сделал несколько шагов в темноту.       — Куда вы? — окликнула его венецианка. Что-то ей подсказало, что шехзаде не шёл во дворец.       — Тебя не касается, — бросил он резко. Нурбану же этот ответ, очевидно, не устроил, и она мгновенно догнала его, взяв за рукав кафтана. Он дёрнулся. — Отпусти, хатун.       Яростно развернувшись, он смерил её ледяным взглядом, но тут же опешил, разглядев в её глазах какое-то искреннее волнение. Затем взгляд скользнул чуть правее — туда, где слегка задрался широкий рукав её платья: очередные едва заметные шрамы от ожогов, перенесённых в кошмаре.       — Вы собираетесь идти за ними? За Культом? — у неё, казалось, перехватило дыхание от ужаса. Баязид даже подивился такой мысли: она что, всерьёз думала, что его импульсивность была настолько сумасшедшей, чтобы он в одиночку пошёл невесть куда на верную погибель?       — А что? Взволновалась за меня, Сесилья? — её настоящее имя ему определённо нравилось больше, он не мог объяснить себе причину. Может, нравились венецианские имена. Не зря он свою кобылу обозвал Селесте.       Услышать своё родное имя из его уст было для её слуха очень странным, она даже в лице поменялась.       — За Михримах Султан, — ответила она беспечно, состроив в качестве защиты высокомерный вид. — И за моего шехзаде Селима. Если они потеряют и вас, это окончательно сломает их.       — Что-то я их здесь не вижу, — Баязид сделал вид, что честно рассмотрел пространство вокруг себя с четырёх сторон света, пытаясь разглядеть членов своей семьи. — Искать меня вышла только ты.       — Так куда вы? — не унималась она, посчитав, должно быть, идиотизмом очередные пустые пререкания.       В любом случае, они скоро узнают — не от Нади, так ещё от кого. Хватит с этой семьи глупых секретов и непониманий: загадок Культа им и так достаточно.       — Я собираюсь попросить о помощи Братство Ассасинов.       Она с ужасом посмотрела на него. С осознанным ужасом, как если бы понимала, о ком он говорил. Значит, Надя успела вкратце обрисовать личности тех, кто держал их в плену.       — Вы понимаете, что говорите? — сказала она тихо, поражённо. На её лицо упала прядь чёрных волос, из-за чего её общий облик стал ещё более беззащитным. — Они держали вас в неволе! Они такие же враги, как Культ!       — Ты не знаешь всей истории, — он отмахнулся от неё, между его бровей залегла тень раздражения. — Я не настолько идиот, чтобы соваться к ним без плана.       — И что вы планируете?       — Они предложили мне помощь в поисках Валиде. Я воспользуюсь ей. И затем использую их, чтобы вырезать под корень эту нечисть.       — Почему вы не сказали нам?       — Нам? — переспросил он с насмешкой, окинув её изучающим взглядом. — Ты ещё даже не родила, а уже считаешь себя полноценной частью моей семьи?       Сесилья сделала шаг в его сторону. Выглядела она крайне недовольно.       — Шехзаде, — голос почти угрожающий, шипящий, — почему вы не сказали?       Баязид отвернулся: запах женщины ударил ему прямо в нос, такой пряный, чуть сладкий, как будто смесь карамели и корицы.       — Я слышала ваш разговор с Михримах Султан, — заговорила она тише, и Баязид вздрогнул. — Вы злитесь на свою семью. На Повелителя, на братьев, даже на сестру, при первом её непонимании. Потому что чувствуете себя непринятым, так?       Испепеляющий взгляд наследника османского престола должен был расплавить на месте наглую венецианскую девицу, но та осталась к тому невосприимчива — и говорила с ним почти строго, холодно, как если бы видела насквозь, говорила, как с равным. С Селимом она себе вряд ли такое позволяла. Или с Михримах. Не говоря уже о его Валиде.       За вспышкой праведного гнева он почувствовал толику необъяснимой радости.       — Поэтому вы не делитесь с ними своими планами, не доверяете? Боитесь отдавать свою судьбу в их руки? Считаете себя умнее их? Смелее?       Он резко поднял руку, чтобы заставить её замолчать.       — Молчи, хатун, — голос вибрировал от напряжения. — Не побоюсь за израненное сердце Селима и Михримах: придушу тебя прямо здесь.       Только он хотел, возможно, в последний раз поговорить с ней по-человечески, как она снова сделала всё, чтобы вывести его из себя. Прямо в сердце, прямо по живому, по больному. Да, он был волком-одиночкой, чувствовал себя из-за этого крайне паршиво — но уж точно не этой девице ему было на это указывать.       Но болтливость Сесильи уже было не обуздать. Он протолкнул комок в горле, сжав руки в кулаки за спиной сильнее. Не злиться, не злиться — ему этой злобы на отца уже хватило, он видел, к чему это привело.       — Ты не можешь так со мной разговаривать, — казалось, он ещё пытался играть на своём положении, как если бы это была их обычная встреча в дворцовых коридорах. — Если веришь хоть в какого-то своего Бога, то во имя него замолчи.       — Я могу завтра умереть, — дерзко сказала она, и в её голосе он случайно уловил какую-то боль. Она тут же продолжила, почти выпалила: — Мне всё равно. Можете ударить меня, если хотите, унизить, как это обычно делаете — но если это воззовёт к голосу вашего рассудка, мне всё равно, — повторила она почти горячо.       Его тёмные брови сошлись в одну линию, взгляд потемнел, но в сплошную тихую злость внезапно влилось какое-то другое чувство, которое заставило его взгляд совсем слегка потеплеть.       Почему она вообще разговаривала с ним здесь, посреди кромешной ночи, посреди кровопролитной войны? Он внезапно задумался именно над этим, а не над тоном, с которым она с ним разговаривала. Её возлюбленный был старше него, больше близок к престолу, больше любим отцом и матерью, больше ласков с ней, и если бы ассасины вдруг проткнули Баязида своими клинками или чернокнижники обратили в пепел каким-нибудь своим колдовством, она бы только обрадовалась — лишний соперник был не нужен «её прекрасному Селиму».       Вместо этого она стояла перед ним, обдуваемая ледяным предзимним ветром, охлаждённым влагой в воздухе, и «взывала к его рассудку». Сведя густые тёмные брови к переносице. Вместо его родной сестры, которая даже не пошла за ним вслед, начав беспокоиться, или тем более старших братьев. Их волновал их отец, разумеется, — и судьба династии. Они собирались сделать из Мехмеда регента, чтобы отвлечь внимание от себя и развязать себе руки.       А запах Нурбану так и бил ему в нос. И, кажется… если бы затея с Братством показалась ему хоть на крупицу более безумной и бесперспективной… он бы остался. Проглотил эти её слова и облизнулся, поверил.       Но он действительно видел необходимость пожертвовать, если придётся, если не своей жизнью, то свободой — в любом понимании, физическом или идеологическом, если это могло бы оградить его семью от ужасов, которые только предстояло испытать. Ужасные ожоги от кошмара, в котором венецианку, должно быть, беспощадно жгли, могли грозить и Михримах. Если тех бы в этом самом сне вообще не убили.       Ужас и страх снова ударили ему в кровь, и шехзаде словно очнулся от дурмана, вызванного словами Сесильи.       Мышцы, сморщивавшие его брови, расслабились, сгладив напряжение на его лице. Стоило ли ему позволить себе и дальше думать о том, что Сесилья так жарко пыталась остановить его от глупой затеи связаться с Братством, потому что сама не хотела, чтобы он погиб? А не из-за напутственного кивка его сестры последовать за ним?       Разве не за тем Баязид столько времени подначивал её, дразнил, чтобы вызвать эмоции, обращённые только к нему в этом дворце. Не то сестринское снисхождение Михримах или Селима, трогательную жалость родной матери или почти жестокое пренебрежение отца, которые те находили логичными. Почти математически выверенными, правильными, от которых Баязида тошнило.       Хладнокровные братья никогда не могли понять, в каком смерче всегда плясали его собственные чувства, которые ему так тяжело было контролировать с самого младенчества. Шехзаде почувствовал, как от жалости к себе, которую он презирал, но не имел сил отогнать от себя по-настоящему, у него подступает комок к горлу. Ведомый ей, он сделал маленький шаг к Сесилье, практически последний, отделявший их друг от друга, прикрыл веки и тихо втянул в себя её запах, почти касаясь носом чёрных, как смоль, волос. Может, в последний раз.       Нурбану замерла, неспособная ни объяснить себе его поведение, ни шевельнуться, чтобы как-то повлиять на него. Его пальцы, которые он всё ещё крепко держал сжатыми за спиной и которым он запрещал шевелиться, заныли от тоски, которая накатила на него слишком внезапно, чтобы её можно было контролировать, особенно с его эмоциональностью.       Губы его приоткрылись, глаза же всё ещё были прикрыты — ему точно не хотелось видеть сейчас её недовольное или неприязненное лицо.       — Береги себя, — едва слышное в окружающем шуме ветра дуновение его прохладной речи коснулось её лба, который она тотчас нахмурила, почти уничтоженная ужасом и шоком, окутавшим её.       Позволив себе всего мгновение слабости, шехзаде Баязид тотчас развернулся от неё всем корпусом и направился прямиком в заискивающие объятия тьмы. Не оглядываясь.              Разумеется, из Топкапы бы его не выпустили янычары без сопровождения — или, чего лучше, личного разрешения султана. Пока Мехмед окончательно не вступил бы в должность регента, рисковать так было опрометчиво. Поэтому он воспользовался тем самым потайным ходом, которым воспользовался ещё в первый раз своего прибытия к Селиму, и направился окольными путями в сторону Большого рынка. Его тело и голову покрывал чёрный плащ, позволявший ему при надобности смешиваться с тенями — безлунная ночь тому определённо способствовала. Улицы давно провоняли кровью, падалью и сыростью, причём во многих местах бурые пятна так и не удалось отмыть. Часть города давно превратилась в копоть из-за первой волны пожаров, и он с каким-то глухим ужасом понимал, что глупо было полагать, что его столица сможет оправиться от этого удара в ближайшие пару десятков лет. И если здания можно было отстроить, то население заметно поредело — часть отправилась на костёр, часть — на плаху, часть в спешке покинула Стамбул. А хуже всего было то, что ни о какой победе османской династии речи пока не было.       — Оставьте меня, нет! Во имя Аллаха! — в воздухе задрожал истошный вопль какой-то девушки. Баязид тотчас спрятался в ближайшей нише, прикрыв лицо тканью плаща, и принялся наблюдать за сценой.       Платок с головы девушки уже давно наполовину слетел, а она и думать о нём забыла — подхватив подол своего грязного платья, она неслась сломя голову от преследовавших её, очевидно, охотников. Баязид догадался об этом, взглянув на буро-чёрные одежды солдат и отличавшую их деталь — алые платки, прикрывавшие половину их лица ниже глаз. Вытащив короткие ятаганы, они бежали за девушкой.       — Я ничего не сделала, во имя Всевышнего, отпустите! Отпустите! Аллах, спаси! — верещала она, когда охотники настигли её, схватив за руки и за талию. Один из охотников, замахнувшись, ударил по лицу девушку.       Баязид напрягся всем телом, чувствуя, что вот-вот не выдержит и раскроет себя, попытавшись помочь бедной хатун. От наложницы в хаммаме он уже слышал, что Корпусу было наплевать, помогал ты простому раненому или культисту.       — Вот шлюха! — зарычал второй, когда девушка, вырываясь, царапнула его длинными ногтями по лицу. Зашипев, он ещё раз ударил её. — Ничего не сделала она! Грязная ведьма! Ты чёрным колдовством убила сына Тольга-челеби!       — Он пытался меня обесчестить! — оправдывалась девушка, брыкаясь. Голос её срывался от рыданий. — Пригрозил отдать меня охотникам!       И отдал, по всей видимости, подумал Баязид, оскалившись. Рука, сжимавшая рукоять кинжала за спиной, сжалась.       — Он и так помогал кульстистам! — не унималась девушка. Железная хватка охотников, которые уже потихоньку тащили её в другую сторону, видимо, в Корпус, не давала ей так отчаянно вырываться. — Я прислуживала в его доме и знала об этом! Но я ничего ему не сделала, я клянусь!       — Вот же мразь, ещё и отпирается, — негодовал первый охотник. В свете факелов его лысина неприятно блестела, придавая и без того неприятному голосу ещё больше омерзительных ноток. — Ты прокляла его семью! Тольга-челеби, уважаемый человек, друг Кадия, теперь умирает от неведомой болезни!       — Это не я… — хныкала девушка, захлёбываясь собственными слезами. — Пожалуйста… я ухаживаю за домом для сирот… они без меня умрут!..       — Ублюдки… — прошипел шехзаде Баязид, и охотники тотчас обернулись на звук. Наследник мгновенно прижался к холодной стене, сжавшись. Потянув за рукоять, он вытащил кинжал из ножен, сжимая и разжимая кулак свободной руки.       — Это ещё что за бесовщина была? — спросил один из охотников, отвлекшись от своей жертвы. — Умут, из переулка доносился чей-то голос.       — Ты перепил, Ферхат, — отмахнулся лысый, судя по голосу. Зашипев, он заговорил злее: — Давай в Корпус, пока эта тварь мне все глаза не выцарапала! Ай! Вот шлюха! Повыдёргиваю я тебе все ноготки, попляшешь у меня…       Но звук ботинок, шлёпавших по лужам, становился всё громче: видимо, Ферхату было недостаточно слов собрата по оружию. Иблисово пламя! Охотники были вооружены до зубов, и шехзаде был не уверен, что сумел бы справиться с обоими без потерь.       — А ты ещё кто? — рявкнул вошедший всё-таки в тёмный переулок охотник. Сталь ятагана тотчас блеснула в воздухе. — Это культист!       — Проклятье! — прошипел Баязид, отходя на пару шагов от охотника. Позади него был лишь переулок, который вёл в тупик, поэтому бежать ему было некуда.       Ферхат-авджи, как теперь обращались к охотникам, наклонился корпусом вперёд, схватив ятаган обеими руками. Беседовать с шехзаде он не собирался: логично было, что простые люди не шатались по городу в такой час.       За спиной Ферхата показался и Умут, скрутивший тем временем бедную девушку. Увидев, что предположения собрата оправдались, он оскалился:       — Кажется, у нас плодотворная ночь, Ферхат. Сначала ведьма, теперь культист.       Но на похвальбу охотнику было всё равно: он угрожающе надвигался на Баязида, в то время как сам шехзаде, отступая в том же темпе назад, судорожно думал, как бы ему остаться в живых.       С тихим свистом, донесшимся с крыш сверху, на охотника прыгнула какая-то тень. Ловкая, гибкая, она уложила недоумённого Ферхата на спину и, проигнорировав его испуганный писк, выбросила вперёд левую руку с тонким лезвием и всадила его прямо ему в глотку. Кровь тут же брызнула в лицо убийце.       Умут даже не успел толком сообразить, что произошло, и лишь ошалело вскрикнул, когда такая же тёмная тень в момент оказалась за его спиной, и лезвие пронзило его плоть. Баязид не смог разглядеть лица Умута, но он его и не волновал: девушка, которую охотник держал в захвате до этого момента, неловко качнувшись, освободилась и отбежала на несколько шагов. Ей тогда не пришло в голову, что спаситель её в следующую же секунду подлетит к ней и с каким-то безумным смаком перережет горло. Закатив глаза, девушка через секунду с характерным хлюпом упала в лужу.       — Что? Что вы творите?! — взревел шехзаде, его руки задрожали. Он уже догадался по стилю борьбы, кем были его спасители. Кинжал в его руке поднялся в воздух.       — Брось! — прошипел первый его спаситель, схватив шехзаде за кисть руки и до боли сжав. Голос был очень знакомым, но он был не уверен, что, узнав он, что прав, сумел бы сохранить хладнокровие.       Капюшоны накидок двух спасителей были поочерёдно откинуты, и Баязид снова оказался прав. Тело его в гневе дёрнулось, когда перед его лицом оказался русоволосый ассасин Руки — Нелассар. О личности второго догадываться не приходилось: с особой кровожадностью на лице перерезал глотку бедной девушке рыжий Салаций.       Встреча со «старыми знакомыми» вызвала в Баязиде бурю негативных эмоций. Он внезапно со всем понимаем дела осознал, в чьи ряды шёл вступать.       — Ты что-то подзадержался, и нас отправили тебя встречать, — хмыкнул Салаций уже более задорным голосом.       — Зачем ты убил девушку? — выпалил разъярённо Баязид, игнорируя его предыдущую фразу.       Салаций, выдвинув из своего наруча скрытый клинок, невозмутимо принялся вытирать с него кровь тканью чёрной накидки. Но ничего не ответил.       — Ты посчитал, что она ни в чём не виновата, с её же слов? — спросил уже Нелассар холодно. В голосе прозвучал намёк на насмешку. Руку Баязида он освободил из своих пальцев, одетых в перчатку. — Она была культисткой, Баязид.       Такая иллюзия общения, как к с давним знакомым, резала слух шехзаде, и он оскалился.       — Откуда ты знаешь?       — Взгляни-ка сюда, — рыжий ассасин кивнул на труп, лежавший на животе в луже. Баязид подошёл к несчастной девушке, поморщившись от того, в насколько ужасном положении она лежала.       Салаций присел перед девушкой и отодвинул скрытым клинком платок с её шеи. Глаза Баязида округлились: почти вся задняя часть волос была белоснежно белого цвета.       — Все ведьмы, начавшие обращение, меняют цвет волос, — сухо пояснил Нелассар, голубые глаза мрачно блестели в темноте. Баязид знал об этом, но прерывать его не стал. — Сын этого человека, о котором говорили охотники, действительно состоял в связи с Культом, как и эта девица. Когда отец их прищучил, пригрозив обоих отдать Корпусу, сынок попытался убить батюшку. Девка вступилась за него и прокляла. Сынок умер в потасовке, а сама она сбежала. Чтобы не покрывать семью позором, виноватой оказалась только вот девица.       — Но убивать её…       — А ты знаешь, для чего она держала этот прелестный домик для сирот? — протянул Салаций, посмотрев на него и насмешливо подняв брови.       Баязид в ответ лишь смерил его неприязненным взглядом.       — А для того, — манерный менторский тон раздражал, — чтобы потихоньку-полегоньку передавать их работорговцам, которые и спонсируют культистов. Думаешь, они живут, почёсывая с рынков провизию? А-а, — он цокнул языком, — нет.       Нелассар поднялся, снова накидывая на себя капюшон. Район был достаточно безлюдный, чтобы не переживать о том, что их могли бы подслушать. Да и что бы услышанное дало кому бы то ни было.       — Ни одна организация не сможет долго протянуть без хорошей поддержки, — говорил он. — Культ прикрывают работорговцы и византийцы. Общие интересы могут сводить несводимых.       То, с какой скоростью за последние десять минут в его душе менялось отношение к этой девице, было даже почти болезненным.       Оставалось лишь поражённо молчать.       — Она так правдоподобно… оправдывалась, — Баязид не понимал, почему вслух произнёс именно это.       — Чем более грязными делами занимается человек, тем убедительнее он умеет лгать, — хмыкнул рыжий ассасин и издевательски прищурился. — Что, теперь в твоей голове мы с моим клинком получили форменное оправдание, а?       — Хватит, Салаций. Наш ждёт Мастер.       Нелассар и Салаций не стали сотрясать воздух по поводу того, насколько нелицеприятной была их последняя встреча в Тепедье: вели они себя так, словно ничего не было. И относились к нему подозрительно снисходительно: и либо это говорило о том, что план Шерали изначально подразумевал его с ними стычку, либо они обладали короткой памятью.       Ассасины, словно две грозные тени, повели его в сторону Большого рынка: дорога оказалась недолгой, и спустя какое-то время они оказались перед домом с красной дверью. Архитектура этого здания всегда отличалась от остальных, и Баязид знал причину: то был главный дом Торговой палаты Стамбула, организации, фактически контролирующей передвижение ценнейших грузов внутри государства и вне его. Крупные купцы и мелкие торговцы, состоявшие в этой форменной гильдии, имели более широкие возможности и связи в торговом мире, но и были обязаны платить внушительную дань — так, по крайней мере, ему рассказывали его учителя.       Зайдя внутрь, Баязид столкнулся с тем, что находившиеся внутри люди были непохожи на торгашей, хотя и выглядели очень похоже. Выдавали их только пронзительные взгляды, которыми они окидывали прибывшего с ассасинами наследника османского престола. Чувствовал Баязид себя крайне неудобно: ему казалось, что все вокруг только и ждали момента, чтобы накинуться на него и всадить то же самое лезвие ему в глотку. Но все держались в стороне, не произнося ни слова, и отступали от Нелассара и Салация, которые по обе руки сопровождали его в этом пути. В сердце здания находилась неприметная дверь за фальшивой стеной, увешанной яркими картинами для отвода глаз, которая вела в глубокий подземный мир этого здания. Нижние уровни представляли собой несколько больших комнат, неплохо освещаемых большими чашами с огнём, которые были соединены узкими красными коврами. На первый взгляд ничем примечательным помещения не отличались, если бы, снова, не люди, наполнившие эти нижние уровни. Десяток-другой ассасинов, чьи лица были открыты, словно в знак признания, в тёмных одеяниях, не стеснявших гибкости и свободы их движений, стояли по кругу вокруг большого дубового стола, в центре которого горела ещё одна чаша с огнём.       Пока Баязид вместе с Салацием и Нелассаром спускались прямо в главную залу по широкой лестнице, никто не произнёс ни слова. Ассасины прозвали этот свой подземный (или подвальный) дом Аргмагеном. Вопреки ожиданиям шехзаде, ассасины сначала повели его не к столу, а дальше, сквозь большую арку, в другую залу, поменьше.       Где его ждали Шерали с двумя женщинами. Одна была тоненькая и маленькая, почти миниатюрная, и отталкивал от её внешности только некрасивый шрам через всю правую сторону лица, а вторая, стоявшая за плечом главы Братства, имела разукрашенное татуировками лицо и жирно подведённые светло-зелёные глаза.       Увидев вошедшего, расплылся в довольной улыбке только Франсуа Шерали. До этого он держал руки сцепленными сзади, но при виде шехзаде он выставил их перед собой ладонями вверх, как в знак приветствия.       — Принц, — поздоровался он. — Мы очень рады вас видеть здесь.       Язык зачесался съязвить, но Баязид понимал, что не он здесь сегодня был главным. Компромиссом стал лишь лёгкий кивок головы.       — Это Кадма, моя жена, — представил он женщину за своим плечом с разрисованным лицом. Та не шевельнулась, только смотрела на Баязида с каким-то почти сумасшедшим видом. Будто боялась. — А это Айрис, большой палец моей Руки.       Упомянутой девушке по виду было не дать больше двадцати или двадцати трёх лет, но серьёзный взгляд и шрам в половину лица возраста докидывал неплохо. Она была одета так же, как Салаций и Нелассар, и носила тёмно-фиолетовый плащ на плечах, свидетельствовавший о более высоком ранге в Братстве. Русые волосы были убраны в хвост, руки без перчаток она напряжённо держала вдоль туловища.       Баязид уже успел догадаться, что в Руке Шерали, следуя логике, должно было быть всего пять членов, носивших названия пальцев на обычной руке. Айрис, Нелассара и Салация он уже узнал, но Кадма не носила отличительных цветов Руки, а других двух персонажей он так и не встретил.       — По дороге вы, кажется, столкнулись с трудностями, — Шерали перевёл взгляд на свою личную гвардию по правую и левую сторону от Баязида.       — Столкнулись, — кивнул Салаций, хищно усмехнувшись. Оставив свой «пост» после Баязида, он прошёл ближе к своему мастеру. Баязид сумел разглядеть фанатичный блеск в его глазах. — А они больше ни с чем не столкнутся. Ещё одной культисткой стало меньше.       — Хорошо, — он одобрительно похлопал Салация по плечу. Нелассар остался стоять тихо и неподвижно. — Что ж, принц, мы можем полагать, что взамен на нашу помощь вы готовы вступить в наши ряды?       — У меня нет другого выбора.       Шерали только кивнул Айрис и своей жене, чтобы те жестом показали ему следовать за ними. Следуя за ними и готовясь к церемонии, Баязид чувствовал, как его голову постепенно окутывает какая-то непонятная пелена. Но не неприятная. Пока другие члены Братства помогали ему с тем, чтобы сменить свои османские одежды на ассасинскую броню, сам шехзаде был погружён в свои мрачные мысли. Он видел, что сотворили с девушкой охотники и ассасины на его глазах, ощущал, как сначала ненавидел одних, затем других, а после все его чувства смешались, и он запутался: кто прав? кто виноват? Ему было жутко от мысли, что жестокое убийство девушки в его голове получило оправдание после того, что он узнал о ней. Конечно, такое часто проходило в его жизни… но не с такой скоростью.       Удобные лёгкие доспехи из кожи и металлических вставок позволяли, по словам помогавшей с переодеванием Кадмы, передвигаться быстро и бесшумно. Прямого попадания стрел в грудь броня может и выдержала бы, но руки и ноги, кроме голеней, были защищены достаточно слабо в целях уменьшения веса. Но сидел он очень хорошо и не стеснял движений. Многочисленные кармашки и крепления для ножей на поясе и набедренных поясах удивляли Баязида своей удобностью. Предпоследним элементом брони стала накидка с маской-капюшоном, которая крепилась к лёгким металлическим пластинам на его плечах.       Баязид сокрушённо подумал, что чувствовал себя в этом доспехе гораздо сильнее… хотя и запах крови почему-то стал сильнее бить в нос. Лицо той девушки всё ещё стояло перед его глазами.       Как и шрамы на теле Нурбану.       Всё-таки чернокнижников он ненавидел больше.       — Теперь ты должен дать Братству присягу, — произнесла Кадма, отойдя от Баязида на шаг.       — Для него это боле-езненно, — насмешливо произнёс Салаций, наблюдавший за процессом вместе с Нелассаром, как и было приказано Мастером. — Он считает, что присягу должны приносить только ему. Он же у нас принц.       — Мне плевать, если это поможет моей семье и моему государству. Как раз потому что я принц, — он злобно свернул глазами в сторону рыжего ассасина, стоявшего в углу и скрестившего руки на груди. Его улыбка была широкой и за счёт глубоких мимических морщин и змеиного взгляда казалась какой-то сумасшедшей, звериной.       Отвечать ему не хотелось, и Баязид послушно последовал за женой Франсуа, которая повела его в тот самый главный зал с дубовым столом. Ассасины всё так же стояли кругом вокруг чаши с огнём, ожидая начала церемонии, но в этот раз от стен всех нижних помещений гулким эхом отскакивали отголоски речей на французском. Быстрые, почти неразборчивые.       — Среди тысяч теней живёт великое зло, заключившее союз с самой смертью, — звучало, как какая-то молитва. Баязид замер, чувствуя, как кожа его вибрировала от смеси странных чувств — от страха и волнения до предвкушения. — Сегодня мы принимаем в наши ряды потомка султана Мехмеда, Завоевателя Константинополя.       Когда шехзаде наконец встал напротив чаши с огнём, один из голосов стал громче. Перед ним возник Франсуа Шерали, которого он впервые видел в капюшоне Мастера Братства. Его одежды были алыми, видимо, церемониальными.       За его спиной полукругом встали члены Руки. Кадма находилась рядом с Баязидом.       — Из мрака ты поднимаешься к свету, из света ты спускаешься во мрак. Ты ищешь правду. Мы — есть суть того, что выравнивает чашу весов в сторону света.       Дурман, окутавший его голову, становился всё ощутимее, и теперь Баязиду казалось, что он уже ничего не видел, кроме Франсуа во всей этой тьме и последнего элемента его брони, которой он и ждал, и боялся увидеть. Крепкий наруч из кожи и начищенного металла поднёс к Франсуа один из ассасинов, и шехзаде взглядом показал подойти к нему.       — А теперь запомни наши догмы, — почти нараспев произнёс Франсуа, когда Баязид подошёл к нему на расстояние вытянутой руки. — Ты никогда не обратишь клинок против невинных. Не подвергнешь риску тайны Братства. Обратишь свой клинок против последователей тьмы. И безоговорочно убьёшь любого, на кого тебе укажет Братство. Поклянись.       Баязид тяжело вздохнул.       — Я клянусь.       Франсуа с довольным видом помог ему надеть наруч на левую руку. Интуитивно двинув похолодевшей кистью, Баязид услышал тихий свист мгновенно выдвинувшегося клинка. Механизм был устроен так, что лезвие не могло поранить его самого.       Сталь была идеально чистая, и Баязид внутренне содрогнулся от мысли, кровью скольких ему пришлось бы обагрить её. Но всё ради семьи. Всё ради семьи.       — Ты перерождён, — словно гром прозвучали последние слова Франсуа Шерали. И затем он заговорил тише: — Добро пожаловать в твою новую семью, ассасин. В твоих жилах отныне течёт наша кровь.       Шерали теперь говорил с ним фривольнее, но и теплее. Волнение в груди Баязида взорвалось и превратилось в какой-то необъяснимый трепет. Идея. Цель. Оружие. Собратья. Каким-то образом после слов «я клянусь» это крепко пустило корни в его голове.       Когда большинство ассасинов разошлось, Баязид остался наедине с Шерали и его Рукой. Они прошли в самую дальнюю комнату огромного подвала дома Торговой палаты, где, как он понял, располагался хорошо освещённый и более приятный глазу кабинет Франсуа. Глава Братства опустил с головы красный капюшон и сел за стол.       — Что теперь? — спросил Баязид. — Вы организуете поиски моей матери?       — Нет нужды, — спокойно отозвался Шерали. — Мы уже знаем, где она.       Шехзаде похолодел.       — Что? И вы мне не сказали раньше?!       — Условие предоставления нами этой информации было определённым, Баязид, — голос главы Братства впервые звучал так холодно за время их знакомства. — Твоя мать находится в Иншалосте, городе-убежище Культа.       — Отлично, — взволнованно прошипел Баязид. — И как мне туда добраться?       — Этого никто не знает, — покачал головой Мастер. — Иначе мы бы уже давно до них добрались. Но мы узнали ещё кое о чём. Твой дядя, Ибрагим Паша, собирается встретиться на днях с одним из чернокнижников.       Вот пёс плешивый. Грязный предатель! Кулаки Баязида до боли сжались.       — Где и когда?       — Это пока неизвестно. Но тут и начинается твоя часть истории, Баязид.       — Что я должен сделать?       — Мы выяснили, что чернокнижником, с которым будет встречаться твой дядя, является рекрут Корпуса Оздемира Паши, который и возглавляет охотников.       Глаза шехзаде округлились. Это же насколько хромала система вербовки охотников-новобранцев, если в их рядах затесаться умудрился культист. Баязид понимал, что добраться до города-убежища Культа было сложно, поскольку знали о нём лишь единицы из тех, кто прибыл в Стамбул изначально. Своих последователей в Иншалост чернокнижники, что разумно, не пускали во имя сохранения своей тайны.       — Выследи его. Узнай, где они встретятся с визирем. Выясни местоположение Иншалоста любыми способами. А затем… убей культиста.       Голодный огонь блеснул в светло-серых глазах шехзаде. На долю секунды он пожалел, что не прозвучало имя его дяди в качестве жертвы. Но всему своё время.       — С радостью, — взбудораженный, он добавил чуть тише, — Мастер.