Глава шестнадцатая. Селим
23 августа 2018 г., 01:12
МЭНОР ДЕ ЛИС
Селим никогда не мог разгадать загадку собственной головы: иногда он мог отыскать спокойствие и умиротворение посреди шумных янычар во время похода. И он очень ценил такие редкие моменты: он разбирался в себе, мысли в потоке двигались размеренно и логично, в результате чего он находил ответы на свои вопросы, раскладывал всё по полочкам, всему находил объяснение. Но тогда, когда он оказывался в идеальной обстановке для размышлений, тишина внезапно назойливо давила на уши, становилась неприятной, и он как будто заставлял себя погружаться в размышления. Всё было не так: сиделось неуютно, пальцы дёргались, шея затекала, спине было неудобно — и ни о каком «раскладывании своих мыслей по полочкам» не могло быть и речи. Все запахи во дворце были пропитаны страхом и отчаянием. Жители Топкапы кожей чувствовали, как на их глазах рушится порядок Империи, как разрывали её внутренние противоречия, как на пятки наступала война с отколотыми санджаками и государствами-соседями, как ранее презрительные взгляды турков всё чаще поглядывали на Палеологов и слушали их сладкие речи о воздаянии и искуплении, о возможном спасении Стамбула и всей Империи при их поддержке. Селим видел всё это, но понимал, что любое их резкое движение точно бы обернулось против них. Он мог только с уважением смотреть на то, как Мехмед справлялся со всем грузом, обвалившимся на него. Селим знал, что ему было труднее, чем их венценосному отцу хоть когда-либо: шехзаде Сулейман, вступив на престол, получил изначальную поддержку янычар, обожавших его и его отца Селима, получил строгую дисциплину в сильной армии, многообещающие переговоры с союзниками и врагами. Становясь султаном, его отец Сулейман изначально имел огромную власть и готовую ради него на всё сильную Империю. Этого было более чем достаточно для той уверенности, с которой амбициозный и умный политик-стратег Сулейман принялся развивать культуру и расширять владения Империи. Султан Сулейман стал квинтэссенцией доверия, настоящей тенью Аллаха, которой доверяли и которую боялись. Мехмеду же достался груз разрозненной Османской Порты, ослабленной экономики, недоверчивых и сомневающихся горожан, бросающей ему немой вызов армии и огромное количество нерешённых проблем. А также Культ, Братство и Палеологов в придачу. Селим, отыскав единственное спокойное место в Топкапы, которое уже превратилось каждым своим камешком в осиное гнездо, в церкви святой Ирины, думал о том, что никогда бы не смог вынести тот груз, что взвалил на себя Мехмед. В его жизни всё было не так. Он никак не мог найти своё место. Однажды его Валиде сказала ему, что он должен мыслить как шехзаде — мечтать о власти и троне, чтобы защитить своих близких, завоевать весь мир и прославиться так, чтобы его предки им гордились. Селим пытался, и это выходило в его голове настолько неестественно, что было почти больно об этом думать. Он пытался вдохновляться всей дворцовой жизнью, разговаривая с братьями, но даже их мысли не воодушевляли и не наводили его на какие-то размышления. Мустафа редко общался с Селимом. Справедливости ради, старший шехзаде вообще ни с кем не общался, кроме Джихангира, и то не было удивительным: самый безобидный и несчастный отпрыск его семьи не воспринимался старшим наследником как угроза. Мустафа вообще ко всему относился с подобным предубеждением. Возможно, это было связано с воспитанием матери, которая внушила ему, что, кроме неё, никому не быть его союзником, Селим не знал. Мустафа ему категорически не нравился со всех сторон. Но, быть может, вызвано это было тем, что они почти никогда не разговаривали по душам, кто знает. Людям редко нравятся те, кого они не знают и не понимают. Впрочем, пару лет назад, когда Мустафа гостил у отца в Топкапы в честь Рамадана, им удалось недолго поговорить. Старший шехзаде, помнится, даже не скрывал удивления на обычно непроницаемом лице, когда говорил с ним: как будто Селим был слабоумным, и его так удивляло, что он умел логично связывать предложения. Разумеется, эти предрассудки кровный брат связывал с увлечением вином — единственным напитком, который позволял Селиму погружаться в так вожделенный им покой. Мысль о пьяном брате казалась Мустафе в высшей степени омерзительной. Селим мог это понять. А ещё мог понять, что, возможно, Мустафа испытывал зависть к нему и к другим своим младшим братьям — те были более любимы султаном и не носили на своих плечах такой груз ответственности. Мустафа же попросту не имел права оступиться — любой неверный шаг мог привести к порицанию и недоверию султана, что снежным комом могло привести к самым ужасным последствиям. Снисхождение же, испытываемое султаном Сулейманом к детям от своей любимой кадины, было существенно заметнее. Так, из всего своего опыта общения с братьями, Селим понял, что все они в той или иной степени хотели бы вступить на османский престол. Мустафа желал безоговорочного признания и поклонения: роль тени Аллаха на земле, по его мнению, шла ему, как никому другому. Мехмед, в силу своего любопытства, желал покорить многие государства и их культуры, чтобы Османская Империя вобрала в себя всё самое лучшее со всего мира. Баязид был похож на Мустафу в жажде признания: недоверие и порицание отца действовало на его самолюбие разрушительно, и он был готов свернуть горы и осушить моря, лишь бы его семья и подданные взирали на него с уважением. Они с Мустафой были похожи, но всё же родной брат, конечно, вызывал у Селима гораздо более тёплые чувства: он был честен и искренен, в отличие от Мустафы. А Джихангир… его бедный маленький братик хотел бы стать падишахом, пусть и почти не заикался о такой возможности, лишь бы на него перестали смотреть со страхом, пренебрежительностью или постылой жалостью. Хорошенько подумав, Селим пришёл к выводу, что мог бы захотеть вступить на престол, лишь бы это дало ему покой. В отличие от своих братьев-индивидуалистов, Селим хорошо понимал необходимость жёсткой и полноценной иерархии в государстве, а потому умело бы распределил наместников по всей Империи и спокойно жил себе, занимаясь тем, что нравится. Трон дал бы ему возможность найти наконец своё предназначение, своё место. — Как в Топкапы сумела сохраниться христианская церковь? — глубокую тишину нарушил голос Нади, донёсшийся со стороны входа. Раздумья его были прерваны. Селим осторожно повернулся — в тени, где он сидел, его трудно было увидеть — и рассмотрел пленницу, спасённую Баязидом, в компании своей любимицы Нурбану. Надя увлечённо рассматривала огромные высокие куполообразные потолки, из-за которых эхо от её голоса казалось ещё глубже. Многочисленное оружие, хранившееся в церкви, вид не портило. Нурбану шествовала впереди Нади, положа руки на живот. Лицо её было расслабленным, глаза блестели от созерцания внутреннего убранства церкви. — На уроках нам когда-то рассказывали, что султан Мехмед Фатих сохранил её в качестве дани уважения христианам, коим он оставил жизнь после захвата Константинополя, — восхищённо произнесла Нурбану. — Во дворце церковь называют Айя-Иреной. — Красиво, — оценила её светловолосая собеседница. Селим был удивлён: ему казалось, что его икбал никогда не посещала это место. Он и сам приходил сюда редко, в моменты крайней нужды: в православную христианскую церковь, используемую в качестве оружейной, редко кто совался из дворцовых слуг или янычар, потому только здесь можно было спрятаться от суеты окружающего мира. Хотя бы временно. — Ты часто здесь бывала? — спросила Надя, когда они подошли к месту, где должен был заканчиваться первый ряд молитвенных мест. Шехзаде с интересом наблюдал за ними из тени западной базилики. — Да, — выдохнула Нурбану. — Единственное место, напоминающее мне дом. Хоть я и католичка. Была католичкой. Никаких сидений за ненужностью в церкви не было, и обе девушки присели, свесив ноги, на высокий пьедестал, ограждавший церковный престол от остальной части храма. — Значит, ты приняла ислам. — Приняла, — кивнула Нурбану равнодушно. — Даже другое имя взяла. — И что тебе это дало? — выгнула бровь Надя. — Шехзаде Селим стал сильнее тебя любить? Упомянутый весь обратился в слух. Подслушивать он не любил, но и не собирался ползком выбираться из церкви, заткнув себе уши, лишь бы не прерывать дамские беседы. Или громко кашлять, как поступил бы Баязид в такой ситуации. К тому же, тема была интересной. А Нурбану меж тем не торопилась с ответом. — Сомневаюсь, — прозвучал горький ответ. — Но, может, это сделало нас чуть ближе. Надя отвернулась от его любимицы, переведя взгляд на изображение огромного креста, занимавшего центральную базилику Айя-Ирены. — Ты любишь его? — Конечно, люблю. Он отец моего будущего ребёнка. — А он тебя, думаешь, любит? Нурбану снова не торопилась с ответом, и Селим почувствовал, как по грудной клетке прошлась волна холода. Наконец его икбал тяжело вздохнула и опустила свои красивые карие глаза в пол. — Это… — она говорила, словно в её горле встал ком. — Вряд ли любовь. Но ему со мной хорошо. Надя оставила эту фразу без ответа. Селим мог проницательно почувствовать, что после нападения на Мехмеда их общение между собой стало заметно теплее. Нурбану не доверяла незнакомцам, была очень ревнивой, а потому неудивительно, что к светловолосой девице, которую они спасли из плена и приволокли с собой, она поначалу отнеслась с крайним предубеждением и неприязнью. Самым большим страхом его икбал было одиночество. И как же всё изменилось после той кошмарной ночи. Селим зажмурился, отгоняя мысли, которые его преследовали тогда ещё несколько дней, когда он боялся заснуть. Он увидел культистов своими глазами, увидел, что они могут, испытал это на себе — и очень испугался. Он едва остался в живых. Если бы не Надя и Нурбану, жизнь ещё двух шехзаде бы точно оборвалась в ту ночь. Культ был силён и неуловим, словно дух насекомого. Стоило ему отвлечься лишь на мгновение, и они одним взглядом заставили его едва не убить себя. Он до сих пор помнил, как Нурбану тряслась в истерике в его объятиях, вцепившись окровавленными пальцами в его халат, когда Надя и Мехмед погрузились в один сон и долгое время не покидали его. Он сам едва себя помнил от страха и растерянности: что нужно было делать? стоило ли бежать? пытаться просить кого-то о помощи? ждать нового нападения? Он, шехзаде великой Османской Империи, сын владыки мира, не смог найти ответа ни на один вопрос. И вот в тот момент он ощутил себя жалкой мошкой на фоне всего мира. Когда Надя и Мехмед проснулись, они с Нурбану испытали огромное облегчение. Словно сердце снова забилось, прогоняя спасительную кровь по конечностям. Тогда несколько дней Нурбану не отходила ни от Нади, ни от Мехмеда. Светловолосая «наложница» его старшего брата, называвшая себя Фемой, выглядела ужаснее некуда, мрачнее тучи. Её что-то гложило, выглядела она зажатой, испуганной, и Селим не мог понять причины. Надя почти безвылазно сидела у постели Мехмеда, который ещё несколько дней провёл в горячке и беспамятстве, следя за его выздоровлением. Нурбану помогала ей, чем могла: обрабатывала раны, следила за изменяющейся температурой тела, распоряжалась о еде и питье. В то время как Селим предпринял попытку взять на себя часть обязанностей регента. Быть регентом регента оказалось очень сложным, и выходило у него скверно. И когда Мехмед пришёл в себя и начал достаточно быстро идти на поправку, Селим почувствовал, как с его плеч упал камень. Власть была не для него, его физически выворачивало наизнанку от всех этих дел. И усугубилось дело ещё и просьбой Мехмеда разобраться с французским послом Луи де Лабомом, выступившим в письме от имени кронпринца Генриха де Валуа... — Селим, ты должен с ним встретиться, — слабым голосом произнёс Мехмед нынче утром, взглянув на него из-под полуопущенных век. — Как видишь, я не готов к этому. А Ибрагима Пашу, — Мехмед понизил голос, — я к делам государства не подпущу, пока дышу. — Брат, я не дипломат, — покачал головой Селим, тяжело вздыхая. — Дело французов может быть серьёзным, я не могу принимать такие решения. Отложим встречу, пока ты не поправишься. И он не лгал: дела Коньи, которыми он занимался, мало пересекались с внешней политикой Империи. — Как раз потому, что дело может быть серьёзным, я никому, кроме родного брата, не могу его доверить. Селим сидел у изголовья его кровати, напряжённо сцепив руки. Истерить перед обессилевшим братом он не мог. Мехмед пережил проклятый кошмар, чуть не умер от потери крови и теперь лежал в постели с ещё большим грузом на плечах. Ныть о своей неосведомлённости и трусости было крайне постыдным. Но лицо он держал. — Я не знаю французский, — добавил Селим неуверенно. — А все переводчики — ручные собаки Ибрагима Паши. Он тут на днях пытался навестить тебя. — Полагаю, ты ему не поспособствовал, — слабо улыбнулся Мехмед, протянув руку и похлопав брата по колену. Селим ответил на его улыбку, но тут же помрачнел снова. — Ясное дело. Но проблем у нас от этого не меньше. Люди посла, может, и знают турецкий, но я им не доверяю. А своих переводчиков звать опасно: Ибрагим Паша тут же обо всём узнает. Регент султаната глубоко задумался. Глаза его забегали по покоям. Селим подумал, что вся война с Культом поспособствовала тому, что они впервые за многие-многие годы разговаривали один на один без порицаний и обсуждения каких-то семейных проблем. — Надя и Нурбану хорошо обработали твою рану, — заметил Селим, нарушая неловкую тишину. — Она правда оказалась в твоём сне? — Да, — ответил регент, прикрыв веки и изнеможённо вздохнув. — Но я до сих пор в это не могу поверить. Этот кошмар был худшим, что я переживал в своей жизни. Всё вокруг было настолько реальным и нереальным, что это по-настоящему ужасало. — Не хотел бы я пережить то же самое. Мехмед лукаво сверкнул глазами, снова посмотрев на брата. — Нурбану тут рассказала, как ты самоотверженно сражался с культистами, напавшими на меня. Я тебе очень благодарен. — Как я мог поступить иначе, брат? — уголки губ рыжего шехзаде едва заметно дёрнулись. Воспоминания вызывали и чувство гордости, и чувство стыда, и чувство страха. — Но эти культисты смертельно опасны. То, что я остался в живых — чудо. — Как и я. Если бы… Если бы не Надя, я бы умер в том кошмаре. — Как ей удалось? Сны — дело колдунов. А она не похожа на колдунью. — Это как-то связано с тем, что она предвестница, — прозвучал прохладный ответ. — Я это понял, когда оказался там, среди её погибших родственников. После сожжения Михримах и всех вас на моих глазах… и после моего ранения весь мир сна как будто перевернулся, и я оказался там, в её деревне. На её клан напали культисты и вырезали его под корень. Судя по тому, что я успел услышать, они невосприимчивы к колдовству чернокнижников. Оттого те и стремились от них избавиться. Селим выразил понимание. — Что ж, это объясняет, как Наде удалось сбросить пелену, насланную на меня в ту ночь, — Селим понимающе кивнул. — Но как ты понял, что это её семья? — спросил Селим, нагнувшись вперёд. — Она рассказывала, когда мы вернулись в Стамбул, что всю её семью убили. Да и кто-то из её клана, должно быть, это была её мать… пытался дозваться до неё. Помню ещё старика, которого убили в его же доме, когда он пытался отыскать Надю. Возможно, это был её дедушка. Селим поёрзал в кресле, задумчиво нахмурившись. — Ты спрашивал у неё об этом? Это ведь важно. — Нет. К чему бередить раны. К тому же, Надя ещё тогда говорила, что это тайна, которая может подвергнуть нас всех опасности. Теперь я понимаю причину. — На неё охотятся, — закончил Селим, сжав руку в кулак. — И Культ, и Братство. Мехмед кивнул. — Именно. И хотя бы из благодарности её тайна не должна стать всеобщим достоянием, — и тут его голову словно пронзила какая-то идея, озарившая светом его лицо. — Надя знает французский. Возьми её с собой в посольство. Идея была странной, неожиданной, но вполне логичной. Из всех переводчиков доверять можно было только ей. — В этом есть смысл, но я не могу оставить тебя во дворце одного, — и он усмехнулся. — Конечно, Нурбану и её истерика — грозный противник для твоих недругов, но, беременная, она не опаснее котёнка. Мехмед попытался рассмеяться, но тут же согнулся от боли в животе и поморщился. Селим тут же инстинктивно дёрнулся, чтобы помочь ему. — Со мной будет усиленная охрана, — успокоил его Мехмед. — Всё будет хорошо, Селим. Посольство де Лабома в районе Галаты, где расположена Кырмызы Кале Оздемира. Селим фыркнул, услышав знакомое название, бывшее у многих во дворце на устах. Удивительная любовь к пафосу у охотника-фанатика. — На севере Кырмызы Кале расположен Мэнор де Лис — «Особняк лилий», французское посольство. Встреться с де Лабомом там, я отправил ему послание с предупреждением. Конечно, Мехмед знал, что Селим не сможет отказать старшему брату, но от усмешки удержался. — Что мне ему сказать? — Выслушаем сначала, что он скажет, — объяснил Мехмед с серьёзным видом. — Луи де Лабом напомнил о союзе нашего отца с королём Франциском, но отметил, что об альянсе печётся скорее его сын Генрих. Это важная деталь. — Пахнет расколом при французском дворе, — заметил рыжий шехзаде, ухмыльнувшись. — Верно. И у него наверняка будет интересное предложение. Селим поспорить с доводами брата не мог, и то, как Мехмед положился на него, внушило шехзаде призрачную уверенность в том, что у него получится оправдать его ожидания. И свои собственные. Всё то время, что Селим взвешивал своё решение, Нурбану и Надя ещё что-то тихо обсуждали. Лица у обеих были хмурые, но Селима это волновало меньше, чем предстоящая вылазка. И когда женщины, наконец, замолчали, Селим уже сделал было шаг из тени, как голос его фаворитки его остановил. — Каково это: быть во сне другого человека? Надя поджала губы и задумалась. — Представь, что лезешь в глотку к другому человеку, — хладнокровно ответила она и, встретив наполнившееся брезгливостью лицо венецианки, добавила: — А потом всё глубже, до внутренностей. В желудок. Ощущения схожи. — Отвратительно, — Нурбану выставила вперёд ладонь, призывая собеседницу не продолжать. — Так это и есть твоя способность? И твоей семьи, если я правильно поняла. — Если бы, — с грустью хмыкнула Надя. — Поверь мне, будь здесь хоть кто-то из моей семьи, к Мехмеду бы и пальцем не притронулись. И ему бы не пришлось истекать кровью, находясь между жизнью и смертью. — То есть то, что ты можешь, это не… то, что могут твои родичи? — Нурбану непросто было подобрать слова. — Как ты говорила… предвестники? — Настоящие предвестники могут больше. Много больше, — Надя тяжело вздохнула, приложив ладонь ко лбу. — Знаешь, я всё надеялась, что моя бездарность не сыграет однажды со мной злую шутку. Что все проблемы решит моя матушка или отец. Кому надо будет помочь — поможет кто-то другой… но не я. А я буду тихо заниматься своими делами. Может, выйду замуж, за кого скажут. Или и вовсе сбегу. Мыслей было много… А потом моих родных не стало. В день моего рождения. В один миг я осталась совсем одна. Нурбану поражённо замолчала. Мехмед не стал распространяться в подробностях о событиях сна, памятуя о том, что Феме, кажется, это было очень важно. Единственными словами его были те, что касались предвестнических способностей их новой знакомой — и того, что ей подобные, её семья, были убиты. И Селим видел, что Надю съедало чувство вины. После того, как она очнулась, помнится, с ней даже не удалось толком поговорить. Растерянная, мрачная, она помогла Нурбану закончить обрабатывание ран — в полной тишине — а затем отправилась в хаммам, где, как рассказала затем Нурбану, остервенело смывала с себя что-то невидимое, беззвучно плача. — А знаешь… — добавила вдруг Нурбану тише. — Меня похитили за день до моего дня рождения. Тут, в Империи, не принято их праздновать, и я забыла о нём, как о страшном сне. — Когда тебя похитили? — Надя внимательно посмотрела на Нурбану, говоря тихо, в тон ей, сквозь пальцы, которые она держала у своего рта. Его наложница подоткнула под себя ноги, забравшись полностью на престол церкви. Взгляд её стал рассеянным. Эхо, отражавшееся от стен базилики, позволяло ему услышать, о чём тихо переговаривались дамы. Селим уже собирался прервать их откровения и обратить внимание на насущные дела, но что-то заставило его слова застрять в глотке, а ноги — прирасти к холодному полу. — Мне должно было исполниться тринадцать, — заговорила Нурбану. — Я жила на Паросе, у своего отца, Николо Веньера, и вот-вот должна была покинуть дом — отец собирался отдать меня на попечение матери, Виоланты Баффо. — У твоих родителей разные фамилии, значит ты… — Бастард, верно, — кивнула Нурбану равнодушно. — С мачехой у нас отношения не складывались: я была старшей дочерью синьора Веньера, а потому могла доставить ей хлопот. А мама… она, конечно, была счастлива, когда я приезжала к ней, но… не было между нами какой-то трепетной привязанности, понимания. Знаешь, как это страшно, когда обнимаешь женщину, что тебя родила, которую ты любишь, а чувствуешь в ответ какой-то… холод? Ненавязчивый, почти незаметный. — Знаю, — прозвучал ответ, но больше Надя ничего не добавила, предоставив Нурбану возможность продолжить. Та иной реакции и не ждала. — Когда обнимаешь родного человека, от него к тебе идёт такая тёплая энергия… — голос Нурбану стал мягче. — И если ты до этого умирал, то после такого объятия словно возрождаешься. Так у меня было с отцом, несмотря на все наши недопонимания. И вот за день до прощального праздника, который он хотел мне устроить в честь дня рождения, остров захватили турки, люди Хайреддина Барбароссы. Я попала в рабство. Фема пару раз моргнула, но в лице не изменилась. Можно было предположить, что они обе нашли бы общий язык хотя бы по части того, что им пришлось пережить. Судя по кусочкам рассказов Фемы, та потеряла дом, семью, вынуждена была долгое время жить с братом на улице, скрываясь от таверны к таверне, от дороги к дороге, после чего попала в плен к ассасинам, которые не отличались гостеприимством. — Над тобой издевались? — спросила Фема мрачно. — Словесно — разумеется. Физически — ограничивались пощёчинами, плётками да унижениями. Меня собирались отдать в гарем, так что ни о чём большем не могло быть и речи. Надя нагнулась вперёд. Между ней и Нурбану оставался лишь локоть пространства. — Ты отомстила им? Что за вздор, подумалось Селиму. Когда его будущая наложница попала в гарем, её тотчас окружили более пристальным вниманием, чем на собственной родине. Да и он хорошо знал свою любимицу: энергичная, взбалмошная, дерзкая, она думала больше о том, как бы от соперниц избавиться да от его брата Баязида спрятаться. На большее ей бы духу не хватило. Да ещё и внимание его Валиде… — Отомстила. По спине прошёлся холодок, и Селим расширил глаза от удивления. Ответ, прозвучавший из уст его икбал, прозвучал крайне холодно. Неужели он чего-то о ней не знал? Нурбану никогда не казалась ему хоть в какой-то мере жестокой. Мстительной — да, но… по-женски. Подножку там подставить, таракана в суп подложить. Почему-то Селим мог быть проницательным во всём, кроме того, что находилось у него под самым носом. — И сделал это для меня Хайреддин Барбаросса, — добавила Нурбану холоднее. — Тот, которого убили Ишкибал с Михримах в городе? — уточнила Надя. Ну да, Селиму не стоило сомневаться в том, что уже все знали о том, что произошло в районе Ипподрома. Нурбану кивнула. — Он-то, старый пират, думал, что моим уделом будет сидеть в гареме тише воды, ниже травы и покорно ублажать шехзаде, — произнесла она. — А я стала его фавориткой и получила любовь Хюррем Султан. Статус султанши был вопросом времени. Встретившись со мной, он долго не думал — и согласился отправить на корм рыбам тех, кто был со мной особенно недружелюбен. Видела бы ты его глаза. Он чуть было меня султаншей не назвал. Пальцы его икбал даже задрожали от того тихого восторга, что она испытывала от свершившейся мести, а губы её растянулись в улыбке. Фема вторила её мимике и понимающе кивнула. — Я бы многое отдала за возможность отомстить. Нурбану отвлеклась от своих светлых мыслей о крови тех, кто издевался над ней до жизни в гареме. — Тому, кто оказался виновен в гибели твоего клана? Не Ишкибалу ли? Голубые глаза славянки блеснули голодным огнём. — И не только ему, — поняв, что в ответ на свою тираду Нурбану ждала ответной откровенности, Надя неуверенно пожала плечами. — Не уверена, что моя история будет интереснее твоей. — Ты расскажи, а там я сама оценю, — взгляд венецианки зажёгся любопытством. Конечно, хмыкнул Селим, даже ностальгически улыбнувшись, как он мог забыть об этой удивительной способности его любимицы разбалтывать неразбалтываемое. Может, и его Нурбану обладала каким-то колдовством? — Да нечего рассказывать. Пока моя семья оттачивала свои навыки и следила за тем, чтобы никто нас не нашёл из чернокнижников, я воздыхала по своему собственному дядюшке, — последние слова были произнесены особенно ядовито. — Уроки того, что помогло бы мне защитить себя и своих близких, я учила спустя рукава. И когда он предал нашу семью, выдав нас этим детям ада, я оказалась бессильна хоть что-то исправить. Даже собственного брата не уберегла… — славянка прикрыла глаза и нервно затеребила рукава своего платья. — Мою деревню сжёг Ишкибал со своими людьми. — Тебя он оставил в живых? Или ты просто успела сбежать? — Кажется, он искал меня, — поёрзала на месте Надя. — Но не знаю причины. — Может, ему нужна была предвестница? — предположила Нурбану. — Но в единственном экземпляре. — Я думала об этом, — славянка посмотрела на свои руки. — Но было логичнее взять Агнию, она сильная предвестница, — встретив непонимающее лицо, она объяснила: — Она сестра моей матери и жена предателя-дяди. Венецианка забегала глазами по церкви, взгляд её был сосредоточенным. — Он должен был взять её, если ему нужна была предвестница, — продолжила Надя. — Дядя предал наш клан не просто так. Ему должны были что-то пообещать взамен. Сохранить жизнь матери его детей и получить эту самую предвестницу — самый логичный выход. Чем больше Фема ворошила прошлое, тем больше над чем-то задумывалась. — Но Агнию и Милорада с Маргаритой Ишкибал тоже убил… — Твой шрам связан с этим пожаром? — Нурбану кивнула куда-то на грудь Нади. Та недоумённо выгнула бровь и проследила за взглядом венецианки, встретив, логично, лишь ткань своего платья. — О чём ты? — Видела в хаммаме. У тебя под правым ребром шрам. — Какой ещё шрам? Я впервые о нём слышу. Несколько лукавая улыбка икбал Селима стёрлась, уступив место озадаченному виду. В искреннее удивление Нади невозможно было не поверить. — Странно, что калфы не видели с другими наложницами, — брови Нурбану сошлись на переносице и она ткнула пальцем в место под правой грудью девушки. — У девушек в гареме не должно быть никаких шрамов, это бы точно заметили. — Нурбану, я своё тело знаю: и никакого шрама в жизни не видела. Такое трудно не заметить. — А я не слепая, — жёстко возразила Нурбану. — Я его точно видела. Белый такой, с тёмными границами, широкий, — она провела пальцем линию предполагаемого шрама по платью Нади, а затем снова посмотрела на побледневшую собеседницу, которая словно что-то вспомнила. — Что такое? — Я ещё удивлялась, почему так адски жгло это место, когда меня хватали культисты и касались его… — голос её сочился беспокойством. — Возможно, это колдовство какое-то. Но ты лучше должна это знать. Может, стоит заглянуть в Гримуар? Надя только молча кивнула, напряжённо ощупывая место «шрама». Судя по всему, обе они собирались вернуться в покои Михримах, чтобы заглянуть в этот талмуд, но это в данный момент шло вразрез с планами самого Селима. Окончательно выйдя из тени, он обнаружил себя. — Мой шехзаде! — испуганно вздохнула Нурбану, озадаченно оглянувшись на Надю. Та тоже не скрыла своего удивления. — Давно ты здесь? — Давно, — ровно ответил рыжий шехзаде, послав мягкую лукавую улыбку своей избраннице. Её, конечно же, волновало, сколько он успел услышать. — У меня есть дело к вам обеим. Поняв, что он не собирался обсуждать то, о чём они разговаривали, Нурбану слегка посветлела в лице и выразила своё внимание. — Надя, — он посмотрел на погрузившуюся в раздумья светловолосую славянку, та выжидающе моргнула, — ты будешь моим переводчиком на встрече с Луи де Лабомом. — Французским послом? — спросила Нурбану удивлённо, переведя взгляд со славянки на своего возлюбленного. — У вас будет аудиенция? Селим оказался не менее поражён. — Ты знаешь его? — Мой шехзаде, я племянница дожа Венеции, — карие глаза его икбал сверкнули самодовольством. — Я знаю многих. В который раз он недооценивал свою молодую наложницу. И это навело его на мысль, которая, на самом деле, с самого начала мелькнула в его голове, но он отбросил её подальше. Нурбану ведь проходила длительное обучение у лучших челеби Топкапы, к тому же, долго и близко общалась с его Валиде. А уж Хюррем Султан как никто другой понимала, насколько важно наложнице разбираться в политике не меньше, чем в любовных утехах. — Что ж, тогда и ты со мной отправишься к нему. Встреча будет важная. Глаза венецианки в очередной раз загорелись живым пламенем. Радости её не было предела. — Я так рада, Селим! — она нежно коснулась его ладони. Конечно, она рада. Снова прикоснуться к светской жизни европейского дома было для неё настоящим подарком. Фема с лёгкой философской улыбкой наблюдала за разворачивающейся картиной и, дождавшись логической паузы, спросила: — Он прибудет сюда, во дворец? — Нет, нельзя, чтобы Ибрагим Паша узнал об этом… быстрее нужного. — Он ведь понимал, что это было всё равно неизбежно. — Мы отправимся в Мэнор де Лис, Особняк лилий. Это его посольство на Галате. — Галате? — переспросила Нурбану, в глазах которой сверкнул страх. — Это ведь территория Оздемира Паши. — И что? Вы, кажется, не ведьмы. Так что и бояться вам нечего. Взгляд, которым обменялись женщины, вызвал у него каплю беспокойства и подозрения, но он снова отбросил эти мысли подальше. Насущнее было дело, которое висело у него мёртвым грузом на сердце. Разобраться с французами как можно скорее было для него первостепенно. Не испытывая никого тяжёлым молчанием, Селим убрал руки за спину и зашагал к выходу из церкви. Венецианка и славянка молча последовали за ним. Кажется, Надя и Нурбану были достаточно озадачены предстоящей встречей с французским послом, чтобы не удивиться тому, что Селим уже долгое время сидел в христианской церкви. Уже на выходе Селим изъявил готовность отправляться в Мэнор де Лис немедленно, но его икбал с выражением праведного недовольства отметила, что негоже спутнице османского принца появляться перед лицами другого государства в столь «неподобающем величию Империи виде». Утащив за собой и Надю, словно почувствовавшая себя ребёнком Нурбану пообещала «стрелой» вернуться обратно, дескать, переодевание займёт у них всего пару минут. И что за наивность руководила Селимом, когда он, пожав плечами, согласился, уведомив, что подождёт их в саду перед главными воротами, где их и ожидал экипаж с небольшим конвоем. Сам он насчёт своего внешнего вида заморачиваться не стал: его ага-камергер всегда заботился о достойном внешнем виде османского наследника. Несколько минут превратились в час с лишним. Селим уже даже думал о том, чтобы перенести встречу на следующий день. Сопровождающие их янычары едва скрывали усмешки, когда лицезрели наконец приближавшихся двух спутниц рыжего шехзаде. — «Несколько минут», Нурбану? — обычно прохладно-равнодушное лицо Селима сейчас выражало смесь раздражения и нетерпения. — Я не виновата, что Надя одеваться не умеет, — невинно пожала плечами его икбал, представ перед ним в полном параде. — А французы не терпят пренебрежительного отношения к своему внешнему виду. В сундуках своей венецианской фаворитки, которые он — а точнее, его слуги — почти постоянно наполняли разными нарядами, отыскался костюм, должно быть, последней моды французских салонов — меньшее Нурбану бы точно не надела. Выбор её пал на винного цвета платье с пышной, расшитой золотыми нитками, юбкой; такие же широкие рукава сужались к кистям рук и украшались белыми манжетами «котт». Выглядело на ней платье замечательно, и Селим был внутренне благодарен своей любимице за то, что та пожалела его глаза и отказалась от вырвиглазно больших белых воротников, которыми увлекались француженки, и предпочла платье с элегантным декольте. Фему Нурбану одела в похожее платье бордового оттенка, правда, держаться, как дочь знатного венецианского дома, славянка не могла, а потому почти не скрывала, как ей трудно было дышать в затянутом конусообразном корсете. — По-твоему, внешний облик важнее политики? — беззлобно улыбнулся ей Селим, про себя, разумеется, оценив, с какой любовью подошла Нурбану к выбору их туалета. — Мой шехзаде, — голос венецианки стал почти ласково-поучительным, — внешний облик важнее всего. Он не стал заострять на этом внимание, но внутренне подметил, что и сам бы ответил примерно так же, будь ему чуть менее безразлично происходящее. Гори его глаза огнём, когда его разум раздумывал бы над политическими гамбитами и разными обманными манёврами. Люби он эту политику. — Можем отправляться? Сев в экипаж, они отправились на Галату. Разумеется, традиции должны были обязать Нурбану надеть поверх головы платок, но по её жалостливому взгляду Селим понял, как бы ей не хотелось портить своё детище столь неподходящим элементом. И он просто закрыл на это глаза, сделав вид, что забыл об этом. Или оказался ослеплён её красотой — правильный ответ он предоставил выбрать Нурбану. Дорога от Топкапы до Алой цитадели заняла немного времени: дворец располагался в восточной части города, и всего лишь нужно было пересечь Золотой Рог, чтобы оказаться в районе Галаты, окружённой стенами Кырмызы Кале. У главных ворот цитадели их встретили стражники, но непосредственно лицо шехзаде увидеть не смогли: янычар из его конвоя молча показал стражнику документ с печатью регента султаната, и тот отдал приказ открыть ворота. Надя и Нурбану были непривычно молчаливы: и если первая ещё хоть как-то пыталась утолить своё любопытство и порой отодвигала шторку кареты, чтобы рассмотреть город, то его икбал почти всю дорогу смотрела на свои чуть подрагивавшие пальцы. — Что тебя беспокоит, Нурбану? — спросил Селим. Нурбану ехала по левую руку от него. — Волнуешься перед встречей с послом? — Да, — ответила она тоном, оттенок которого шехзаде не смог понять. И что делать, он тоже не мог понять, а потому молча отвернулся к окну. Успокаивать женщин он не умел, в отличие от его братьев. Наверное. Он не был уверен, но догадывался, что в очень многом его братья были искуснее его. В общении с наложницами, в политике, в том, что делало из них бравых наследников. Конечно, хотелось бы ему такого же политического чутья, как у Мехмеда, влияния на армию, как у Мустафы, и страсти, присущей Баязиду с женщинами. К слову, об оном. Какого же было его удивление, когда, спустя столько времени, Селим узнал, что никто из гарема его младшего брата ещё не понёс. Он заикнулся об этом во время их дороги в Конью, но Баязид, помнится, тогда ушёл от ответа. Причины Селим не знал. Его брат был крайне любвеобилен, иногда даже до неприличия, но детей у него не было. Будь он бесплоден, об этом бы уже пеклась его Валиде, но ни намёка на это не было. Получается, оставался самый странный вариант: Баязид не хотел детей. Взгляд его непроизвольно упал на Нурбану, ставшую ещё грустнее с момента их короткого диалога. Селим не ревновал брата к Нурбану. Или Нурбану к брату, как угодно. А ведь должен был, следуя логике: однажды Селим видел, как Баязид обращался с одной из своих наложниц, попадавшей в его постель чаще других, а затем стал свидетелем того, как он обращался с Нурбану. И тогда почти ничего не показалось ему странным: со своей наложницей, чьё имя Селим не помнил, Баязид обращался мягко и достаточно покладисто, а с Нурбану… Тогда Селим обозвал его отношение к ней детским ребячеством, поведением назло ему. Будто бы Баязид хотел тем самым задеть его. Но обстоятельства изменились, Баязиду не было смысла продолжать что-то ему, Селиму, доказывать… А их с Нурбану отношения никак не изменились. За исключением того, что сама Нурбану стала относиться к ним несколько естественнее. И наводило это на… — Шехзаде, мы прибыли, — прозвучал голос сопровождающего их экипажа янычара, и Селим коротко кивнул стражнику. Покинув карету, он прошествовал по выложенной камнем аккуратной дорожке к большому особняку французского посла. Архитектура Возрождения, которая едва дошла до Стамбула, нашла своё отражение прежде всего в этом здании. Множественные высокие четырёхугольные окна, окружённые аркадами, колонны, отражавшие эхо классического стиля, широкие «крылья» особняка — всё это так и пахло Францией. Когда Селим увидел наконец хозяина Мэнора в сопровождении нескольких человек, он дежурно улыбнулся, стараясь вести себя подобающе своему статусу. Шестёрка янычар предприняла попытку последовать за ним, но Селим жестом остановил их. — Со мной пойдут двое, остальные — оставайтесь здесь. Команду восприняли на свой счёт капитан его стражи и ближайший ему по рангу янычар. Надя и Нурбану тенью последовали за ним. Посол улыбнулся, низко поклонившись османскому наследнику. — Шехзаде Селим, — вежливо поприветствовал его француз. — Большая честь и большое счастье встретиться с вами и вашими… спутницами. Кажется, он не ожидал женского эскорта. — Ваш брат уведомить нас, что не смочь лично присутствовать на встрече и что во всём доверять вам, ваша милость. Луи говорил по-турецки, как и подобает послу Франции в Османской империи, но акцент его был почти невыносимым даже для слуха Селима. Не говоря о смешных речевых ошибках. Но шехзаде сохранял привычное безразличие на лице. — Моё имя — Луи де Лабом, ваша милость, — посол расставил руки в стороны на французский манер и отставил левую ногу вправо. Затем он указал ладонью на мужчину жеманного вида слева от себя. — Это сэр Вивьен, наш дворецкий. А это — Эмма, моя сестра. Наконец Селим посмотрел на девушку подле французского посла, склонившуюся в глубоком реверансе. Сердце его на секунду пропустило удар: красива, очень красива для своего брата, который не отличался приятной внешностью. Луи на вид был не старше сорока, а вот Эмме было, кажется, не больше двадцати пяти. Селим мог кожей почувствовать, как напряглась за его плечом Нурбану. Луи тем временем представил последнего человека, стоявшего позади всех упомянутых ранее — молодого капитана своей стражи, Раймунда. Селим внутренне подивился тому, в сколь зелёных годах во Франции можно удостоиться должности капитана стражи посла королевского двора. Но внешность была обманчива, и на лице юноши, которое уродовала пара глубоких старых шрамов, читалось много лет опыта. — Представите нас вашим очаровательным спутницам, ваша милость? — заискивающе спросил Луи де Лабом, чьи глаза горели особым интересом, когда тот смотрел на светловолосую Надю. Повернувшись к оной, Селим едва удержался от смеха: очевидное внимание француза Фема восприняла с широко распахнутыми глазами и плотно сжатыми губами. Казалось, Надины мечты притвориться деревцем во время всей этой встречи только что превратились в конфетти. — Конечно. Это — Надя-хатун, — он подумал представить её как фаворитку своего старшего брата, но посчитал это неправильным шагом, — моя переводчица. А это — Нурбану, моя фаворитка и мать моего будущего ребёнка. Этого момента, казалось, венецианка только и ждала, чтобы продемонстрировать идеальный реверанс. — О вас много говорят, мадам, — начал де Лабом на турецком, но тотчас сделал ход конём и бегло заговорил по-итальянски: — Говорят, вы племянница Себастьяно Веньера, дожа Венеции? — Sì, signore, — немного удивлённо ответила Нурбану, и вся деланная скромность с её лица спала, как по мановению руки. — Parli italiano? Глаза Луи блестели. — Sì, signora Venier-Buffo, — ответил он. — Какая очаровательно неожиданная встреча. Вы не помните меня? — Sembra, no, — Нурбану наклонила голову, с интересом глядя на француза. Тот приосанился. — Не удивлён, синьора, когда я вас встретил в первый раз, вам не было и семи, должно быть. Но сложно не узнать такую красоту. К тому же, о вас много говорят. Селим мало понимал из того, о чём они говорили, вырывая из фраз лишь несколько известных ему слов и складывая их логически. Да и по порозовевшим щекам Нурбану можно было красноречиво понять, что посол рассыпался в каких-то комплиментах. — Луи, мы держим гостей у ворот, — тихо напомнила ему Эмма. Его сестра выглядела гораздо величественнее брата, носившего на своих плечах важность дипломатической миссии Франции. Черноволосая, голубоглазая Эмма говорила с придыханием, обольстительно растягивая слова, и неизменно поглядывала на Селима, даже когда говорила с братом. — Как невежливо… — Que Dieu me punisse! — развёл руками Луи, жестом затем приглашая османов пройти в особняк. — Мэнор де Лис только и ждать вас, ваша милость! Шехзаде ответил французу коротким кивком и последовал за ним и его свитой в особняк. Когда они пересекли порог, в нос ударил приятный запах клубники, смешавшийся затем, по мере того, как они двигались к главной зале, с мятой. Слуги Мэнора покорно опускали головы при его виде, но Селим замечал, как, проходя их, они вслед посылали ему оценивающие взгляды. Шехзаде к такому вниманию был не привыкшим, потому и с каждой минутой пребывания в посольстве чувствовал себя всё более не в своей тарелке. Шедшая тенью за ними Фема, кажется, чувства его разделяла, только скрывать у неё насторожённость и дискомфорт удавалось куда хуже. Впрочем, внутреннее французское убранство она рассматривала с искренним любопытством. А его любимица, казалось, и вовсе забыла о цели их визита — и о шехзаде Селиме вообще. Осанка её была идеальнее обычного, жесты — распущеннее, манеры — естественнее. Неудивительно: в Мэноре де Лис Нурбану-хатун снова стала Сесильей Веньер-Баффо, той, что жила на Паросе вместе с богатым отцом и была с юного возраста вхожа в лучшие салоны венецианского двора. Чувство, толкнувшееся в сердце Селима, ему очень не понравилось: светская венецианская сущность Нурбану ему категорически не нравилась, была ему чуждой. Шехзаде помнил, что мало интересовался историей своей фаворитки, предпочитая «не лезть той в душу». На деле же он отчего-то словно закрывался от её «Сесильи». И сейчас он смотрел на неё, гордо шагавшую подле него, словно впервые видел. Словно рядом с ним шёл совсем другой человек. Минув широкие светлые коридоры и мелкие кулуары, они наконец оказались в главной зале, посреди которой располагался широкий обеденный стол. Закат ещё не успел опуститься на город, но приборы и посуда говорили о том, что собирались подать ужин. — Мы посчитали неправильным и невежливым обсуждать важные вопросы на пустой желудок, ваша милость, — провозгласил Луи де Лабом, гордо продемонстрировав движением ладони сервированный стол. Свечи были зажжены, портьеры — едва прикрыты, впуская слабый свет, и вставшие в ряд слуги только и ждали приказания подать блюда. — Я прибыл не за этим, — холодно ответил Селим, всё ещё стараясь внешним видом соответствовать обстановке. — Вы сказали моему брату, что дело срочное и важное. Это аудиенция, а не семейный ужин. Луи де Лабом выглядел несколько озадаченным и с надеждой посмотрел на Нурбану. Та немного замешкалась, но всё же подобрала слова, повернувшись к Селиму: — Мой шехзаде, самые важные вопросы принято решать за трапезой. Это жест вежливости. Селим мог поклясться, что к его щекам прилила кровь стыда. Ладони, которые он держал сцепленными за спиной, напряглись и вспотели. — Что ж, тогда я приму приглашение, — поднял подбородок Селим. — Magnifique! — улыбнулся посол, быстро щёлкая пальцами и призывая слуг заняться своей работой. — Вивьен, шустрее-шустрее. Селима, Нурбану и Фему тотчас окружила прислуга и направила к столу. Бросив мрачный взгляд на тощего и прилизанного прислуживающего француза, отодвинувшего ему стул, шехзаде молча сел за стол, почувствовав себя полным невеждой. Чтобы развеселить хозяина, его память подкинула воспоминание о Баязиде, который светские манеры не переносил в двойной мере, предпочитая есть, развалившись на своей подушке, выставив одну ногу в сторону и оперевшись на неё локтем. За едой он иногда смешно жевал, говорил с набитым ртом. У Луи де Лабома бы давно уже волосы на загривке поседели от такого зрелища, не иначе. Посветлевшее же лицо наследника османского престола француз посчитал за хороший знак. — Вам нравится, ваша милость? Селим поднял голову и заметил, что посол не сел во главе стола напротив него, предпочтя место по правую часть стола, рядом с ним. Справа от Луи села Эмма, а Надя и Нурбану предпочли расположиться напротив них, по его левую руку. Фема села ближе к нему, чтобы не кричать через весь стол при переводе. Шехзаде хотел было ответить на вопрос, сказав, что всё ему понравится, когда де Лабом объяснит, зачем ему нужна была аудиенция у Мехмеда, но проглотил колкость. — Вы очень любезны и гостеприимны, месье де Лабом, благодарю. Услышанное вежливое обращение послу пришлось очень по вкусу, и тот окончательно расплылся в улыбке. По его щелчку сначала подошли слуги с водой и полотенцами, помогли гостям вымыть руки, и только после этого к ним подошли слуги с графинами, наполненными вином. Аперитив, куда без него. Селим хмуро посмотрел на алкоголь, и зубы его тихо заскрежетали. Взгляд непроизвольно вернулся к Нурбану, которая с не менее хмурым видом смотрела то на вино, то на него. Они оба хорошо помнили, как на Селима действовало бесово винище. Вспоминать самые свои унизительные минуты под алкогольным опьянением Селиму было омерзительно, и он отвернулся от своей икбал. Но, в конце концов, она была права: успешность переговоров строилась на внешнем облике. А ему было важно, чтобы Луи де Лабом был максимально расслаблен и настроен выложить своё дело прямо, без обиняков. И он смело взял в руки кубок, когда это сделал и Луи. — Сердечно благодарю вас, что посетили нас, ваша милость, — продекларировал он с отточенной вежливостью. — Приятно видеть, что Франция не забывает старых союзов. Особенно в столь сложные времена, — произнёс дежурную фразу Селим, слегка улыбаясь. Кубки были пригублены всеми гостями. — Мы ещё кого-то ожидаем, месье де Лабом? — шехзаде выразительно кивнул на приборы у места во главе стола. Луи опустил лукавые глаза в тарелку. — Ожидаем, ваша милость. — Кого же? В дверях, которые спустя несколько секунд молчания распахнулись, показался молодой мужчина в роскошном чёрном дублете, обшитом соболиным мехом. Кареглазый, с густыми тёмными волосами, он приподнял подбородок, тронутый щетиной, и довольно оглядел присутствующих. Луи де Лабом и Эмма мгновенно поднялись с места и отвесили глубокие поклоны гостю. — Ваше Высочество! Селим мгновенно поймал недоуменные взгляды своих спутниц. Очевидно, это был кронпринц Генрих. Но что он делал в османском посольстве в Стамбуле? Недолго думая, Селим последовал примеру Луи и Эммы и поднялся со стула. Надя и Нурбану, словно зеркало, отразили его движение. Дело явно заходило дальше предполагаемого исхода. — Принц Селим, полагаю, — Генрих Валуа красноречиво взглянул на рыжие волосы наследника, после чего отставил правую руку в сторону и вежливо опустил голову. — Генрих де Валуа, наследный принц Франции. К вашим услугам. — Мой брат сказал, что аудиенцию желал получить ваш посол, Луи де Лабом, — Селим выразительно посмотрел на подобострастно взиравшего на своего господина француза. — Но никак не сам принц. Могу узнать, что вы делаете в Стамбуле? — Если у монарха может появиться возможность обойтись без посредников в решении важного вопроса, это половина победы, — философски заметил Генрих. Принц, под восхищённые взгляды присутствовавших французов, сел за стол к остальным гостям. Дворецкий тотчас отдал распоряжения расторопно подать первые блюда. — Наконец мы подошли к самому главному, — заметил Селим мрачно. Присутствие кронпринца Франции окончательно выбило его из колеи. Он не знал ни языка, ни толком политической обстановки между двумя странами, а Надя, которая должна была выступать переводчиком, сидела крайне озадаченная. И только в глазах Нурбану читался неподдельный интерес. — Что же это за важный вопрос, потребовавший присутствия принца Франции? Ваш отец, как я понимаю, о нашем рандеву не осведомлён. — Не осведомлён, — согласился Генрих, с приятной, но прохладной улыбкой поглядывая на жареного оленя, поданного первым блюдом. — Но мы оба сходимся в одном: нас беспокоит судьба Османской Империи. Разница в том, что он не готов принимать какие-то решения, а я — да. Ситуация по-настоящему начала давить на нервы шехзаде. Хотелось сжать под столом руку Нурбану, чтобы успокоиться, но она сидела далеко от него. Дичь выглядела аппетитно, но Селим не спешил приниматься за еду. Генрих, уже отправивший в рот первый кусочек приготовленной оленятины, заметил замешательство другого принца. — Раймунд! — капитан стражи по оклику короля мгновенно выгнулся по струнке. — Попробуй еду принца. — Слушаюсь, Ваше Высочество, — юноша с молчаливого согласия принца отрезал себе кусок и без тени сомнения проглотил. Приборы принцу тотчас сменили. Секунды выжидающего молчания длились словно бесконечность, и когда Селим осознал, что со стороны выглядел, должно быть, глупо, настроения ему это не прибавило. Генрих Валуа чувствовал себя совершенно естественно: улыбался, держался свободно, то и дело нагибался к нему ближе, пока они обсуждали какие-то светские темы для разряжения обстановки, но эффект это производило противоположный — и Селим чувствовал себя всё хуже. От волнения его начало подташнивать, но виду он, разумеется, не подал. — А вы, значит, Сесилья, — очаровательно улыбнулся Генрих, легко заговорив по-итальянски. — Племянница Себастьяно. Очень рад знакомству. Сколь же трагична оказалась ваша судьба. Селим мгновенно напрягся: из-за того, что этот распущенный француз себя так спокойно чувствовал в его присутствии, что говорил с Нурбану в обход его позволения — и что заикнулся о «трагичной судьбе». Она стала его любимицей, носит его ребёнка — о какой трагедии может идти речь? — Пути Господни неисповедимы, — улыбнулась его икбал, держа себя не менее спокойно и свободно, чем сам французский принц. Селим чувствовал, как к горлу начал подступать гнев — не самый лучший спутник на важных переговорах. Не Баязид он, в конце концов, кидаться на людей из глупой ревности. — Как видите, он щедро наградил меня за страдания. Нурбану положила руку на живот. Генрих проследил за её взглядом. — Да, я вижу, — чуть хищно ухмыльнулся он, откинувшись на стуле и уперевшись локтем в подлокотник. Палец его манерно почесал подбородок. — Что ж, желаю вам лёгких родов и здорового наследника. — Благодарю, Ваше Высочество, — Нурбану прикрыла веки: внимание принца ей крайне льстило. — Я слышала, ваша супруга, принцесса Катерина, недавно разрешилась от бремени. — Пусть Бог благословит принца Франциска, — тотчас пролепетал Луи де Лабом, — и вашу супругу, мой принц. — Спасибо, Луи. Вы себя хорошо чувствуете, синьора Сесилья? — От ваших слов ещё лучше. От обмена пустыми любезностями Селима выворачивало наизнанку. Вилка, что он держал в ладони, грозилась согнуться пополам. — Это отрадно. В конце концов, вы такое пережили, — тем же непосредственным тоном продолжил Генрих, поднося к губам кубок и внимательно рассматривая его горлышко. — Кошмар, насланный чернокнижниками, а в особенности теми, кого учил Сандро, оставляет самые ужасные следы… Присутствующие забыли, как дышать. — Вы знаете Сандро? — расширив глаза, спросила Нурбану, не дав Селиму вставить и слова. Впрочем, он был ей даже благодарен: его глотка словно пересохла. — Да, и очень хорошо. Именно поэтому я здесь, — принц сложил руки в замок и заговорил серьёзнее, на родном французском: — Вы и ваша страна ввязались в войну, имеющую корни и мотивы более глубокие, чем может показаться. Противостояние Культа Сандро и Братства Ассасинов месье Шерали простирается далеко за пределы Стамбула и даже Европы. Оглушённая услышанным, Надя даже не сразу поймала на себе вопросительный взгляд шехзаде Селима. Вздрогнув и вспомнив, зачем её позвали с собой, она взволнованным тоном перевела то, что услышала от кронпринца. Множество вопросов разрывали его голову, но ни один не мог сложиться в членораздельные предложения. — Франсуа Шерали, глава Братства, был любимым наставником моей дражайшей супруги Катерины, когда она прибыла во Францию из родной Флоренции. Так что, как можете понять, обо всём я осведомлён самым непосредственным образом. Нурбану забегала глазами по столу. Она хорошо знала, что принцесса Франции, готовящаяся занять престол после смерти короля Франциска, была с её земель. Генрих продолжал своё повествование, что последовательно переводила Селиму Фема. — Люди, занимавшиеся ворожбой и проклятиями, на свете были всегда. Они высовывались — им отрубали головы. Проблемы начались тогда, когда помощь королю Раймунду Триполийскому во время Первого Крестового похода пришла с неожиданной стороны — от ассасинов, искусных убийц, что исполняли роль гончих псов у колдунов. К слову говоря, принц Селим, их основателем был Хасан ас-Сабах, древний противник ваших тюркских предков, — Генрих снова ехидно улыбнулся. — Тогда чернокнижники предприняли отчаянную попытку объединиться, перестать прятаться по грязным подвалам и подземельям. Им позволили — в обмен на помощь, — будничный тон Генриха пускал мурашки по коже: он как будто рассказывал об утреннем чаепитии. — Но любая власть развращает, и колдуны предприняли попытку засунуть свои загребущие руки в монаршие дома Европы, требуя достойной платы за свои способности. Это была ошибка: тогдашнюю группу колдунов практически полностью вырезали. Сбежать удалось немногим, но этого было достаточно, чтобы след от Культа остался во многих городах государств тех лет. Они были полны жажды мести, но терпеливы — этого было достаточно, чтобы последовательно и методично собирать всё новых последователей — и образовывать самостоятельные культы. — Разве может кто-то по своей воле присоединиться к этим чудовищам? — ахнула Эмма, приложив руку ко рту. Селим даже не успел удивиться тому, что они с Луи вообще остались. Впрочем, к чему были секреты — о Культе в Империи не знал только слепой и глухой. — Моя дорогая Эмма, отчаявшиеся люди готовы на всё, если отыскать их в нужный момент и предложить то, чего они алчут, — под прямыми густыми бровями Генриха залегла тень. — Предательство, одиночество, страх смерти, бедность — всё это пища для чернокнижников. Тьма, по их словам, живёт в каждом человеке. Огранить её, дать ей имя и возможность отомстить обидчикам, устроить свою жизнь — и человек полюбит эту тьму, как самого себя. — Но ассасины оставили чернокнижников, — вставила своё слово посерьёзневшая Нурбану. — Это должно было подорвать их силы. Веки кронпринца лишь на мгновение прикрыли его глаза, после чего он тут же смерил вздрогнувшую Нурбану обольстительным взглядом. Нагнулся к ней ближе, из-за чего к щекам венецианки прилила кровь. — Гончая, конечно, может попытаться укусить хозяина за руку, но тут же получит поводком по наглой морде, — Генрих положил подбородок на костяшки пальцев и посмотрел на женщину исподлобья. — А потом и вовсе отправится на жаркое. Ассасины всегда пытались догнать Культ и избавиться от него, не подозревая, что само слово «догнать» подразумевает, что ты всегда на шаг позади. Селим смешивал в голове услышанное, стараясь уложить всё последовательно, но выходило у него с трудом. Он не слишком разбирался в ситуации с Культом и Братством — с первым больше были знакомы Михримах и Нурбану, а со вторым — Баязид. Знал он лишь обрывки историй. Отсутствие любопытства и пытливости сыграло с рыжим шехзаде злую шутку. — Очень интересная история, но к чему вы ведёте, принц Генрих? — хмуро спросил Селим, унимая дрожь в руках. — Я веду к тому, что вы проиграли эту войну, — произнёс Генрих без толики прежнего смеха. — Проиграли, как только Сандро ступил на ваши земли. — Что он здесь может искать, мой принц? — спросила Эмма, сжавшая в руке вышитый белый платок. — Стамбул далёк от родных земель этого колдуна. — Сандро и Ксана из Флоренции? — изумилась Нурбану. — Как и ваша супруга? Генрих, казалось, размышлял, давать ли ответ на этот вопрос или нет. — Алехандро — её кровный брат. Сандро — это его новое имя. Тишина в очередной раз зазвенела в ушах. — Как это возможно? Он Медичи? — Нурбану, казалось, с этой семьёй была знакома совсем не понаслышке. В карих глазах его икбал сверкнуло страшное понимание, и она снова приложила ладонь к губам. — Алехандро Медичи, о котором мне рассказывал отец… — Вы его знаете, мадам? — учтиво спросила Эмма де Лабом. Глаза сестры посла блестели серо-голубым огоньком страха. — Герцог Флоренции, который устроил кровавую резню в собственном городе во время праздника, — губы Нурбану дрожали. — Об этой чудовищной бойне знали все. Герцогом Медичи пугали детей. Селим смутно помнил имена последних владык римско-католической церкви из лекций своего лалы-челеби. Но о Клименте Восьмом, известном как Джулио де Медичи, знал. — Джулио был его приёмным отцом, — пояснил Генрих. — Алехандро всегда отличался жестоким и деспотичным нравом, имел склонности к извращениям, был весьма злопамятным. Во время его недолгого, но яркого правления сторонники республики подвергались бесчисленным пыткам и казням. — За что он убил своего отца? — задал Селим вопрос, который, как он считал, был важен. Де Валуа сузил глаза. — У Алехандро и Джулио отношения не складывались по понятным причинам: любимая жена Джулио понесла не от него, а от отца моей супруги Катерины, Лоренцо Второго. Симонетта умерла при родах, и всю свою обиду и ненависть Джулио перенёс на своего сына… Во всех смыслах. — Как это стало известно? При дворе об этом, кажется, никто не знал. Даже слухов не было, — произнесла Нурбану, покачав головой. — Слухи были, мадам, — ехидно полуулыбнулся Генрих. — Алехандро лицом был копией своего настоящего отца. Да и, к тому же, у Джулио всегда были свои подозрения. И он попросил своего давнего друга, Франсуа Шерали, развеять их. Когда подозрения подтвердились, Джулио попросил Франсуа убить Алехандро. — Какой ужас, — прошептала впечатлительная Эмма. — Но безуспешно: Алехандро, как показала история, крайне живуч. У месье Шерали с моим отцом Франциском и Папой Климентом был интересный триумвират: римско-католическая церковь, все торговые ветви Франции и итальянских республик, не говоря о Братстве Ассасинов с их разведчиками, — и вся Франция. К этому триумвирату однажды хотел присоединиться и ваш отец, султан Сулейман, но интересы их… несколько разошлись. Но мы несколько отошли от темы, друзья мои. Тем временем с первым блюдом было покончено, и дворецкий Вивьен приказал подать следующие кушанья. В этот раз на тарелки положили пироги с вишней. Селиму казалось странным столь дотошное отношение к столовым формальностям, когда разговор за этим самым столом определённо не располагал к разжиганию аппетита. Раймунд тем временем почему-то его наложнице десерт поднёс самостоятельно. После тут же его попробовал на наличие отравы и встретил благодарный взгляд от «Сесильи». — Так как Алехандро стал «Сандро»? — подошёл к главному шехзаде. — Когда он захотел окончательно избавиться от ненавистного отца, он отыскал остатки Культа в своей Флоренции и примкнул к ним. Они исполнили его желание. Шерали долгое время охотился за ним, мечтая отомстить за своего друга. И поплатился за это, лишившись любимого сына. — Генрих сощурил потемневшие глаза. — Это в двух словах. Вся история слишком длинная, а я бы не хотел отнимать у вас времени больше, чем нужно. Всё, что вам пока нужно знать о Сандро, это то, что он в высшей степени садист и человеконенавистник. Без совести и моральных преград. Он ни перед чем не остановится, что бы ни задумал. Мой отец не хочет, чтобы Франция оплатила свой долг перед османами за давнюю помощь, подставляя шею Алехандро: до того, как этот садист прибыл в Стамбул, он собирался разрушить до основания Францию. Как поступил до этого с многими княжествами и герцогствами. Напряжение в воздухе щипало кожу. Селим чувствовал тупую боль в области затылка: перед ним сидел кронпринц могущественной страны, который хорошо знал об уловках Сандро, и говорил ему, что они проиграли, даже не успев побороться. — Так что же вы предлагаете нам? — шехзаде прямо посмотрел в глаза Генриху, чего избегал до этой минуты. Тот сложил руки в замок перед собой. — Я предлагаю вам «чёрный ход» во Францию в случае опасности. Если моя интуиция меня не обманывает, принц Селим, то недуг, коснувшийся вашего отца, — это колдовство Сандро, не так ли? Селим молча поджал губы, не ответив французскому наследнику. Но тот лишь мрачно усмехнулся. — Я так и думал. Это означает, что от Топкапы скоро не останется камня на камне: если Сандро что-то здесь ищет, он это найдёт. А когда он это сделает, вашу ослабленную страну разорвут на части стервятники, вроде этих Лжепалеологов и сефевидов. Нурбану затрясло. Она перевела полный животного страха взгляд на своего шехзаде, и Селим понял, насколько сильно беременность обострила её инстинкты: те говорили ей бежать, сдаться, принять предложение Генриха. — Это очень опасное предложение, принц Генрих, — выдавил сквозь зубы Селим, восстанавливая неровное дыхание. В груди давил страх. — В чём же ваша мотивация? — Я однажды стану королём, — кронпринц горделиво поднял голову, во взгляде наконец проскользнуло скрываемое доселе торжество. — И помочь османской династии в столь сложное для них время — крайне выгодный ход для меня. Наконец Генрих заговорил на понятном для Селима языке политики. — К тому же, — добавил он, ядовито хмыкнув, — мне опостылело наблюдать за тем, как Катерина пляшет под дудку своего учителя и впутывает мою страну в дела обезумевшего от жажды мести старикашки. — Он сверкнул глазами в сторону шехзаде. — Франсуа не менее безразлично, что станется с вашим государством, когда он доберётся до Сандро, сровняв тут всё с землёй. Сердце Селима пропустило удар. Баязид, брат, зачем ты полез в это проклятое Братство? Он ведь чувствовал, насколько слащава и неестественна была улыбка этого француза. А Баязид всегда любил цепляться даже за такие тонкие тростинки надежды. — Неужели не существует способа добраться до этого выродка? — прошипел Селим, сжав руку в кулак. — Он ведь смертен. Человек. У него должны быть слабости. — Единственная его слабость — это Ксана, а она его тень, бесплотный дух, до которого невозможно добраться, — покачал головой Генрих. — К тому же, это бесполезно. — Не бесполезно. Проклятие с нашего отца спадёт, и мы сможем восстановить разрушенное. — Вы не знали? — выгнул бровь кронпринц и тотчас изобразил жалость. — Мне жаль, но проклятия не спадают после гибели чернокнижника. Шум в голове стал практически невыносим. Как? Как такое возможно? Их окружили со всех сторон, и только уничтожение корня зла, магистра и его сподручной ведьмы, могло дать надежду на восстановление Империи. Внутри всё сжалось в болезненный узел. Сердцу стало тяжелее биться. — Я соболезную вам, принц Селим. Сначала Культ убил вашу матушку, теперь навсегда искалечил отца… Такова жестокость Культа. И тем лучше будет для вас, если вы не позволите им добраться до остальных членов вашей семьи. Краем глаза он увидел, как дрожащие руки Нурбану, что она держала на своём животе, словно стремясь так оградить своё дитя от надвигающейся смертельной опасности, сжали ткань платья. Лицо её исказила гримаса боли. Он вспомнил рассказ Михримах о том, что с ней стало в ту роковую ночь, когда на неё наслали проклятие, как её беспощадно жгли, как она чуть не погибла. Вспомнил брата Мехмеда, который истекал кровью в собственной постели, в покоях его отца, владыки мира… И понял, наконец. Понял по-настоящему… что они действительно проиграли. Видя отрешённость и обречённость на лице Селима, Генрих заговорил снова: — История знает только один случай, когда возрождённый Культ удалось срезать под корень, словно сорняк. Правда, не без помощи. — Предвестники? — прозвучал робкий холодный голос Фемы. — Проклятые Культом семьи, сумевшие обратить колдовство? — Ваша переводчица крайне проницательна, принц Селим, — отметил Генрих, впрочем, столь же прохладно. — Что ж, верно, mademoiselle: это были предвестники. Краковский клан, организованный, имевший поддержку и доверие польской королевской семьи — они превратились в настоящую гвардию. Имея невосприимчивость к колдовству чернокнижников, они сумели ослабить их, проредить их ряды и отбросить далеко за пределы королевства. — Почему ты не рассказывала? — нервно спросила у Нади Нурбану. — Я не знала, — сказала она тише, красноречиво посмотрев на Генриха и тем самым показывая Нурбану не афишировать её вовлечённость. Затем взгляд её, обращённый к французу, стал недоверчивым. — Вы знаете другие кланы, которые сумели бы противостоять культистам? — Остальные давно кормят червей в земле, — отрицательно покачал головой Генрих. Судя по его лукавым глазам, он догадывался, что переводчица за столом имела неподдельный интерес к предвестникам не просто так. — Краковцы знали, что слабое место Культа — грубая сила. Они, как правило, слабы и хрупки, как младенцы. Живучи, но хрупки. Потому и скрываются под землёй, как крысы. И эти предвестники фактически и сумели победить их грубой силой. Прочие же предвестники, разрозненные, скрывавшиеся — это зверьё для них, подлежащее поимке и уничтожению. Надя заметно побледнела и опустила глаза. Казалось, сквозь вспыхнувшую ненависть вот-вот готово было пробиться едва затухшее отчаяние и горечь. — Так каков будет ваш ответ, принц Селим? — напряжённое молчание прорезал вкрадчивый голос кронпринца Франции. Сбежать? Вот так просто? Предать доверие отца, наследие предков и сбежать в другую страну, поджав хвост? Бросить всех доверивших им свои жизни подданных на съедение этим грязным культистам? — Наши великие предки проклянут нас в тот же день, как мы сбежим из Стамбула, — протолкнув комок в горле, произнёс Селим пересохшими губами. — Это значит «нет»? — нахмурившись, спросил Генрих. Казалось, он пожалел больше из-за того, что столько времени распинался перед ним. — Это значит «нет», — скупо кивнул он. — Селим, пожалуйста! — взмолилась Нурбану, выглядевшая, словно загнанная в угол лань. Щёки её покраснели, брови встали домиком, глаза блестели от слёз. — Прошу тебя, давай примем предложение Его Высочества. «Его Высочества». — Нет, Нурбану. Я шехзаде и не могу покинуть Империю. Никто из нас не может. — Селим, у нас будет ребёнок! Будущий шехзаде, невинное дитя!.. Как ты можешь отдать крохотное дитя этим выродкам?! — Нурбану! — осадил её Селим, хмуро оглядываясь на Луи, Эмму и Генриха. — Не разводи истерик. Это моё решение. Открыв рот, его икбал шумно впускала и выпускала воздух через свои разболевшиеся лёгкие. Дыхание её становилось всё чаще, и она приложила ладонь к груди. Теперь вид её был больше испуганный, чем взволнованный. — Что с вами, мадам? — спросил Генрих, нахмурившись и коснувшись руки задыхавшейся венецианки. Глаза Селима вспыхнули гневом. — Вы… — начал было он, но был остановлен резким скрипом отодвинувшегося стула. Сесилья вскочила с места и отошла от стола, словно её кто-то невидимый схватил за воротник платья и оторвал от сидения. — Нурбану? — Надя мгновенно оказалась около неё, ощупывая её руки и плечи. — Нурбану! Дыхание стало хриплым, втягивала воздух Сесилья со свистом и болезненным стоном. Взгляд её вперился в лицо недоумевающей Нади, и она вцепилась в её руки. — Я… ах! — и пронзительный крик оглушил присутствующих. Нурбану схватилась за голову, разрываемая на части болями. — Как же больно! Надя! Сделай что-нибудь… — слёзы брызнули из её покрасневших глаз. — Я сейчас умру! Селим, казалось, словно прирос к месту, где стоял. Он снова оказался не в состоянии что-то сделать. А вот Генрих и Раймунд оказались расторопнее. Кронпринц Франции оказался рядом с его наложницей в тот самый момент, как та почти потеряла сознание от боли, и окружил её своими руками, смягчая падение. Раймунд последовал примеру своего господина и аккуратно придержал её за плечи. А его любимица всё кричала, и голос её, искажённый безумной болью, показался ему самым ужасным и пугающим, что он слышал в своей жизни. Ты трус, Селим. Брезгливо выплюнутые слова брата громким эхом прошлись по его голове, вызывая спазмы. Сделай что-нибудь, Селим, оторвись от земли, ну же! — Мой живот! Ребёнок… Ребёнок! Как больно! — рыдала Нурбану, чей голос почти сорвался от криков. — Вивьен, беги за лекарем! — приказал дворецкому Луи, но и это было верхом его возможностей: французский посол и сам стоял в полной растерянности. И только Эмма успела откуда-то принести кубок с водой и теперь протягивала его полулежавшей на полу Нурбану, чью спину поддерживали руки принца Генриха и капитана Раймунда. Надя внимательно осматривала Нурбану, но и её вид не внушал спокойствия. — Мадам, выпейте воды, — попросил Раймунд мягко, взяв из рук Эммы кубок с водой. Лицо Нурбану исказила гримаса страшной боли, и выглядело это ужасно: кожу исполосовали глубокие, увлажнившиеся испариной, морщины, челюсти были стиснуты до скрипа, глаза были закрыты. Рука Сесильи взлетела и ударила по руке Раймунда, которая держала кубок. Тот отлетел в сторону, разлив всю воду. Звук удара металла о холодный пол словно отрезвил Селима, и он сумел двинуться в сторону своей наложницы. — Боже помилуй, — по-французски прошептала взбудораженная Эмма. — Может, у неё выкидыш? — Непохоже, — покачал головой Генрих, держа вырывавшуюся Нурбану. — Диана выглядела иначе. Пронзительный визг перекрыл по громкости предыдущие крики Нурбану, и окружавшие её поморщились. Молодая женщина раскрыла глаза и принялась неистово вырываться, с обезумившим видом стараясь задеть ногтями лица Раймунда и Генриха. — В мадам вселился дьявол! — взвизгнул Луи, испуганно сложив ладони у рта. — О, Христос, у неё глаза красные!.. — перепуганная Эмма невольно отстранилась, стремясь не попасть под руку Нурбану. Та оскалилась. — Отпустите меня, отпустите, мрази! Я не дам вам убить моего ребёнка! — Нурбану, никто не тронет твоего ребёнка, успокойся! — взывала к ней Надя. Нурбану тотчас ударила её ногой в живот. Всхлипнув, славянка упала на спину. Селим всё же нашёл в себе силы опуститься перед своей икбал. — Нурбану… — он сделал попытку дотянуться до её щеки и округлил глаза: та пылала огнём. — О Аллах, у неё жар! Сесилья распахнула горящие пламенем бездны обезумившие глаза и зарычала, словно дикий зверь, дёрнувшись всем телом на своего возлюбленного. — Ты чудовище! — нечеловеческий, почти озверевший голос внушал первородный ужас. — Чуд-довищ-ще! — Успокойтесь, мадам, вы не в себе! — пытался дозваться до неё Раймунд. — Ты! — хрипло обратился Генрих к поднявшейся на ноги Наде, уворачиваясь лицом от затылка венецианки, которым она пыталась ударить его по лицу. — Есть у неё отметина на коже, оставшаяся после кошмара Сандро? Надя забегала глазами по лицу Генриха и ответила уверенно, держась за живот. — Да, есть. — Проклятье! — прорычал он, потемнев во взгляде. — Она проклята! Это морок! Оглушённые услышанным, они потеряли контроль над Нурбану, и та воспользовалась этим: из ниоткуда появившейся в её мышцах силы хватило, чтобы с яростным криком вырваться из рук Генриха и Раймунда и попытаться сбежать. — Остановите её! Раймунд! — Слушаюсь, мой принц, — капитан стражи погнался за венецианкой, успевшей стрелой выскочить из обеденной залы. — Стража! Остановите её! Селим, позабыв об остальных, понёсся со всех ног за Раймундом. Его бедная Нурбану… сколько ещё страдать предстояло ему и его семье? В эти секунды он всей душой ненавидел Сандро и его шайку. Всех до единого, готов был зубами землю грызть, лишь бы добраться до этих проклятых подземелий! Нурбану вело проклятие: она была достаточно хитра и изворотлива, чтобы дезориентировать недоумевавших стражей и тем самым освобождать себе путь наружу. — Она не должна покинуть Мэнор! — слышал Селим голос догонявшего их с Раймундом Генриха. — Если её увидят охотники… Договаривать не стоило: он знал. Они были на, бездна Иблиса её подери, территории Алой цитадели Оздемира. Охотники накинулись бы и убили его любимицу быстрее, чем та бы успела ахнуть. Он не мог этого допустить. Едва не выломав двери, капитан стражи посла и османский шехзаде выбежали на улицу за Нурбану. Оглядевшись, они её не увидели. — Ворота должны быть закрыты, — тяжело и быстро дыша, рассуждал Раймунд. — А за ними и мои янычары, — закончил мысль Селим, выругавшись: — Проклятье! Она не пойдёт через главные ворота, есть тут иной выход? Раймунд задумался. — Западные ворота! — выдохнул он, тотчас побежав в выбранном направлении. — После сквера! — Капитан, где Нурбану? — Генрих и Луи догнали остальных мужчин, за ними следовали менее быстрые Надя и Эмма. — Она, должно быть, попытается сбежать через западные ворота сквера, Ваше Высочество! У главных ворот слишком много охраны. — Но куда она побежит? Куда её ведёт проклятье? — спросил Луи, чьи поджилки, наверное, тряслись от происходящего. Раймунд вытащил меч из ножен. — Не могу знать, — запыхавшись, процедил он. Увидев своего командира, стражи дозора подбежали к нему. — Здесь пробегала женщина? Олухи переглянулись. — Да, капитан. — И вы её не остановили? — вскипел Генрих. Стражники чуть не затряслись. — Это же ваша гостья… Но оправдания дослушаны не были: мужчины двинулись в сторону сквера, заросшего высокими пышными деревьями и кустарниками. Найди тут беглянку было непросто. Безмолвно решив разделиться на две группы, Селим, Надя и Раймунд направились в левую сторону развилки, а Генрих, Луи и Эмма — в правую. Слово «сквер» было преуменьшением: казалось, они попали в лабиринт размером с лес. — Фема, ты знала, что на ней было проклятие? — спросил Селим ядовито, пока они миновали части сада в поисках Нурбану. — Не знала. Но догадывалась. Он посмотрел на неё из-за плеча, сверкнув глазами. — И ничего не сказала?! — Это невозможно было проверить, — оправдывалась она потухшим голосом. Надю обуревала очередная вспышка вины. — Ты сможешь ей помочь? Он чувствовал, что предвестница первым порывом хотела откреститься от любой ответственности за жизнь его икбал и сказать «нет», но что-то заставило её ответить иначе: — Я сделаю всё, что смогу. Обещаю. — Вы слышали? — вздрогнул Раймунд, резко остановившись. — Там какие-то голоса, — он указал на углубление деревьев и, не говоря ни слова, понёсся туда. Среди ветвистых древних деревьев, окруживших небольшую поляну, являвшуюся неким подобием сада камней, они увидели Нурбану, рвавшуюся на свободу из цепких объятий… его брата. Баязид, перехватив Сесилью за талию, с яростным видом ловко перехватывал каждую из её рук, которой она пыталась дотянуться до его лица. Крики, вырывавшиеся из её горла, мешались с гневными проклятиями и болезненным плачем. Селим снова почувствовал, словно корни многолетних деревьев этого сквера привязали его к сырой земле. Раймунд с недоумением взирал то на неизвестного ему человека, то на принца Селима, в глазах которого прочитал осознанность. Время замедлилось. Он даже что-то спросил у него, но Селим не слышал. Растерянность, оглушавшая его уже который раз за день, неуверенность в себе и своём будущем, страх, отчаяние, гнев — всё это смешалось, перемешалось и отравило кровь в его жилах, лишила ясности рассудка… Баязид всегда обращался с Нурбану жестоко и несправедливо. Казалось, он не просто желал насолить таким образом брату, а по-настоящему ненавидел венецианку — за что, Селим не мог знать. Он помнил, что изначально Нурбану принадлежала к гарему Баязида, но в определённый момент Валиде отдала её, непорочную, ему, Селиму. Это была единственная логичная причина такого презрительного отношения Баязида к его икбал. Он всё это держал в своей голове, обездвиженный. И почти почувствовал кровь в своих ногах, чтобы приблизиться к пойманной братом Нурбану и спасти её от него, чтобы затем помочь, вылечить — возможно, всё же согласиться на предложение принца Генриха… Как до него донеслись слова Баязида. — Нурбану, Нурбану, пожалуйста, прошу тебя… Успокойся… — бормотал он неразборчиво, но… мягко. Почти заботливо. Как если бы младший шехзаде был до смерти напуган. Напуган за её жизнь. Наконец полностью окружив её руками со спины и перекрыв все пути к отступлению, Баязид зажмурился. — Успокойся... — шептал он. И конвульсивные вырывания Нурбану сначала сократились, а после и вовсе прекратились. Тело её обмякло в руках Баязида, и она потеряла сознание.
