Демоны порока

ИНШАЛОСТ

      Красивое и романтичное слово — отчаяние. Какое оно на вкус? Какие мысли оно вызывает? Какие ощущения?       Михримах знала ответ. Это был привкус недоваренной курицы во рту, перемешивающийся с запахом полыни и сырости. Отдалённое эхо голосов жителей подземелий. Усталые, слипающиеся от сонливости глаза, напряженные до боли челюсти.       И саднящее от спиртовой настойки пиона горло. Рецепты Нурбану, чьё лицо она почти забыла, рассказы Валиде — и шкафы в комнатах Ковена, наполненные всем необходимым. Последнее, что могло хоть как-то её успокоить.       Конечно, она всё прилежно выучила. Почти даже дословно. По крайней мере, то, до чего ей позволила дотянуться верховная ведьма. Михримах сама диву давалась, сколь светлой головой в вопросах учёбы, оказывается, обладала. И всё растранжирила на сплетни и интриги.       Султанша почувствовала, как снова защипало в носу и сдавило в глотке — недели сдерживания эмоций вырывались нарушу вспышками — и спрятала лицо в ладони, беззвучно заплакав. Годы султанской жизни теперь были в прошлом — переродившись в «объятиях» беспространства Мола Фиса, пустив его колдовство в свою кровь, она разделила свою жизнь на «до» и «после».       Что её тревожило раньше? Пассии Малкочоглу Бали-бея? То, «всех румяней и белее» ли она? Спит ли её венценосный отец с другими женщинами, помимо её Валиде? Перебранки братьев? Плохой по запаху крем для лица? Неудачная причёска?       Бесполезные треволнения, столь же пустые и бессмысленные, как и вся её жизнь до… становления ведьмой.       Ты признала это, Михримах. Ты проклята, как они. Ты носишь их одежды, ты говоришь на их языке, ты слышишь… Его.       — Снова прячешься, Михримах? Чувствуешь себя покинутой?       Бездумно рассматривая потолок из сталактитов над собой, Михримах даже не повернула голову. Не впервой — она знала, откуда шёл голос и чей он был.       Из её головы. Голос бога, «чей облик был для неё обликом красивого мужчины». Какая унизительная фраза, если подумать.       — Ты ожидаешь ответ? — спросила она пустоту тихо. — Обычно ты просто нашёптывал мне какую-то чушь, не подразумевая вопросов.       — Так и было. И всё же я снова говорю с тобой, поскольку… После встречи с матерью ты всё ещё стоишь на перепутье.       «Ты мне не дочь».       — Оставь меня в покое.       — Ты думаешь, что её слова были несправедливы, не так ли? Как можно отказаться от собственного ребёнка так просто, словно…       — Замолчи.       — …словно ты для неё была лишь вещью, ручным зверьком, который должен просто выполнять команды.       «Бельчонок».       Михримах почувствовала сосущую пустоту внутри.       — Сколько в тебе обиды, Михримах? Сколько злобы. И тем не менее ты сдерживаешь её из последних сил, словно голыми руками держишь деревянную плотину, которая вот-вот рухнет — неважно, держишь ты её или нет. Тебе тяжело. Ко всему этому добавляется и эта сила внутри… Ты чувствуешь её? Признай, Михримах, эта сила необыкновенно приятна.       Под веками Михримах назойливо забегали картинки её тренировок с Ксаной, её таланта, которому удивлялась даже такая колдунья, как верховная. Связь хана с сильнейшим чернокнижником Культа и её собственная внутренняя энергия породили то, что, как была уверена Ксана, обязано было находиться под контролем усмирения.       Усмирение. Ментальная печать, которую может наложить чернокнижник или ведьма-ментор на своего ученика, который положил на свои руки тяжесть сил Первородного Колдовства. Ишкибал обязан был усмирить её, подавить эмоции и чувства — усмирённые чернокнижники обладали тем же мышлением, но начисто лишались амбиций, стремлений, эмоций. Превращались в безвольных кукол.       Колдовство напрямую было связано с силой единения души и разума — того, какие чувства колдун вкладывал в собственные помыслы, насколько верил в них, знал, что они вот-вот бесспорно реализуются. Желание перекрыть дыхание живому существу? Подчинить себе чей-то разум? Стереть личность? Бросить в котёл жутких кошмаров? Только по-настоящему сильная тьма внутри человека могла раздвинуть границы его сознания и позволить колдовству делать своё дело.       Тьма внутри Михримах Султан била по стенкам её вен настолько настойчиво, что она начала сомневаться в том, сколько ещё у неё было времени, прежде чем она поддастся ей.       Потому что колдовство… действительно было приятно. Ощущение вседозволенности, ощущение, что сама природа подчиняется твоей воле, поражало воображение. Развращало. И развращало с такой дикой скоростью, что с каждой минутой голодных облизываний перед использованием колдовства и самооправданий она не успевала даже разочароваться в себе.       Михримах отодвинула ворот белой рубашки и взглянула на блёклую печать, нарисованную Ишкибалом хной в ночь перед тем, как Ксана и Сандро навестили её, чтобы убедиться в послушании её ментора.                     Она помнила, как дрожали её ступни и пальцы, с каким ужасом она пыталась подыгрывать Ишкибалу в его игре. Лишь распахнув веки в первые минуты после истязаний, она увидела его лицо. Белее его обычной бледности, почти злое, напряжённое. От былой лёгкой насмешливости на лице не осталось ни следа. Наклонившись над ней, он изучающе водил серыми глазами по её коже, встретился взглядами и нахмурился ещё сильнее.       — Если хочешь жить, сделай вид, что умерла, принцесса.       Она толком не успела что-то возразить, спросить о деталях и послушно задержала дыхание, когда главы Культа вошли в её серую комнату. Верховная ведьма Ксана, одетая в просторную чёрную робу, тощая, как лучина, внимательно рассматривала её с полуприщуром, словно бы выискивая признаки лжи Ишкибала. Михримах ответила на её взгляд безразлично, дышала редко и глубоко, чтобы утихомирить сердце, и в итоге опустила пустой взгляд в одеяло.       Она понимала: шевельнётся — и Культ в лице Ксаны и Сандро убьют и её, и Ишкибала.       А они сомневались.       — Девочка действительно усмирена? — выгнула бровь Ксана. — Я чувствую от неё… очень сильную энергию.       — Она только очнулась от истязаний, в ней течёт колдовство, чего ты ожидаешь, — выдавил сквозь зубы Ишкибал. Как Михримах поняла, он старательно выдерживал раздосадованную и разочарованную мину при своих соплеменниках.       А когда привели её Валиде, Михримах забыла, как дышать. Это были худшие минуты её жизни. Всё внутри неё сбилось в огромный комок боли и отчаяния, когда дрожащее тело её матери стало таким холодным от ужаса. Хюррем Султан поверила, что от её ребёнка осталась лишь оболочка. Звук её рыданий эхом отдавался в ушах.       Когда её мать увели, Ксана подошла к её кровати. Михримах не шевельнулась и осторожно задержала дыхание, чтобы веки её не дрогнули.       Тёплая рука ведьмы коснулась её сорочки и отодвинула ворот, оголяя левую грудь практически полностью. Тысячи мурашек прошлись по телу султанши в эту секунду: стыд, страх разоблачения, немой ужас.       Аллах, только не шевельнуться, не задрожать…       Палец прошёлся по контуру печати.       — Что-то мне не верится, Ишкибал, — заговорил в тон сомнению ведьмы лорд-магистр Сандро. Он коснулся перстня на своём мизинце. — Усмирённые не могут демонстрировать такое. — Хмыкнув, он подошёл к её кровати с другой стороны. — Посмотрим.       Сердце пропустило удар. Что он задумал?       — Поднимись, принцесса, — прошелестел он бархатным голосом, и то, как тронулся воздух у его губ, должно быть, Михримах почувствовала кожей.       Султанша послушно отодвинула от себя одеяло и поднялась на ноги, стараясь, чтобы её действия выглядели почти механично. В голове у неё предстали куклы, в которые она играла в детстве, то, как они двигались, с каким выражением застыли их лица. Спину прорезала острая колющая боль, и султанша напрягла мышцы таза и рук, чтобы сдержать стон боли и дрожь.       Сандро сосредоточенно и пытливо осмотрел каждый дюйм кожи на её лице, приблизив своё непозволительно близко. Так, чтобы почувствовать, задрожит или захнычет ли она.       Губы магистра коснулись её ледяного носа, пальцы прошлись по линии плеч и опустились в ложбинку между грудями. Михримах продолжала бездумно глядеть перед собой.       — Опустись на колени, принцесса.       Ресницы предательски дрогнули, но магистр этого, кажется, не заметил. В груди похолодело, и султанша опустилась на колени, вмиг ставшие ватными от страха и отчаяния.       — Что ты задумал, Сандро? — прошипел Ишкибал, и голос его дрогнул.       — Я не сомневаюсь, что кровь этой барышни горяча, как огонь, но всё же… Гордость наследницы престола ей не позволит. Я не прав, милая? — он взглянул на неё. — Начнём с малого.       Он протянул к её лицу руку тыльной стороной.       — Поцелуй мою руку, принцесса.       Колдовство внутри толкнуло её так сильно, что она едва не вскрикнула от силы того, что едва удержала в себе. Гнев, необузданный гнев, гордость, которая заорала внутри неё. И животный страх, что если она не подчинится, то в следующую же секунду превратится в пепел.       Доли секунды размышления превратились для неё в бесконечность. Сердце неистово бухало в грудной клетке, давая невозможным слышать практически ничего вокруг себя.       Но она послушно прикоснулась сухими губами к ладони магистра.       — Тебе хватит, Сандро? — голос Ишкибала стал тише и злее. — Чего ты добиваешься, а? Что хочешь мне доказать?       — О, тебе я ничего не хочу доказывать, Ишкибал. Но теперь же она член Культа, не так ли? Значит, должна выразить подчинение своему владыке.       Ишкибал замер.       — А что ты так нервничаешь, друг мой? — глаза магистра засверкали холодным огнём, краешек губ изогнулся в ухмылке. — Тебя тревожит эта девочка? К тебе вернулись чувства и эмоции?       Сандро схватил Михримах за горло и чуть приподнял.       — Если ты чувствуешь раздражение из-за этого, — магистр за горло поднял юную султаншу на ноги и приблизил к себе, — значит ли это, что ты лжёшь мне, Ишкибал?       — Ты переходишь все границы, Сандро, я предупреждаю тебя…       — Предупреждаешь? Меня? — прошипел владыка Культа. Пальцы его сомкнулись плотнее на нежной шее. Михримах едва сдержала стон и покраснела от недостатка кислорода.       Сандро повернул к ней голову.       — Готова ли ты доказать мне свою преданность, девочка? — и магистр бросил Михримах обратно на ложе, заставив громко вздохнуть от боли в незажившей спине.       Культист последовал за побледневшей султаншей и опустил одно колено на белую простынь. Рука его отбросила мантию с плеч.       Она верила. Надеялась до последней секунды, что Ишкибал вмешается, сделает хоть что-то, пока тяжесть тела магистра опускалась на её дрожащее тело, противные руки касались её плеч, оттягивая ткань сорочки вниз.       Он не мог этого допустить. Как он мог? Он ведь защищал её до этой минуты. Нет. Нет. Нет, это не могло происходить с ней! Только не так, не здесь, не так, не так, не так. Эти грязные руки, это мерзкое дыхание, эта безысходность, безволие, этот блестящий от похоти взгляд — всё это навсегда запечатлелось под её веками.       Мама, мамочка.       Колдовство внутри засвербело, зашелестело, и она как будто услышала голос Первородного в своей голове.       Убей его. Убей, Михримах. Ты можешь свернуть ему шею, оборвать его жизнь одним повелением. Давай.       — Повинуйся мне, принцесса.       В момент, когда её горло уже сдавил спазм слёз и крика отчаяния, тяжесть, наседавшая на ней, исчезла. Она не успела спрятать испуг, но и взгляды присутствовавших в этот миг не были обращены к ней. Ишкибал схватил Сандро за ткань рубашки на спине и с силой оттащил от Михримах. Ксана сначала отошла на пару шагов, но тут же подняла руку, чтобы остановить Ишкибала от необдуманных поступков с помощью колдовства.       Но энтропант оказался быстрее. Его сверкнувшие гневом глаза и взмах руки — верховная ведьма застыла, распахнув веки и мелко-мелко задрожав, будто не в силах вздохнуть.       — Молчи и стой там, Ксана.       В ответ ему послышался лишь глухой хрип ведьмы.       Следующим на очереди был Сандро, измятый, взиравший на Ишкибала без прежней надменности.       — Что ты творишь, Ишкибал? Что за предательство?       — Предательство? — зарычал он прямо ему в лицо. Одна рука его всё ещё держала спазм на горле Ксаны, а вторая схватила магистра за грудки. — Кто бы говорил о предательстве, Алехандро! Ты и Клариче проворачиваете за моей спиной дела уже много месяцев! Вы! Вы поставили под угрозу существование нашего Культа, безопасность наших людей, наши идеи! — он затряс его, словно приводя в чувства, демонстрируя свой гнев. — Более того, стоя здесь, глядя мне в глаза, ты обвиняешь меня в предательстве! Ты поставил под сомнение мою верность, решил сыграть со мной в игру — и проиграл, Алехандро де Медичи. Ты слишком слаб, чтобы обыграть меня.       Глаза Михримах замылились от слёз и тут же распахнулись шире от страха и удивления: от молодого юнца Ишкибала не осталось ничего. Черты лица его стали ещё острее, лицо старше, тело крупнее. Но… это всё ещё был Ишкибал, несомненно.       Сандро, казалось, был не менее озадачен новым обликом своей правой руки. Ярость на его лице сменилась недоумением и обеспокоенностью.       — Ты так взбесился из-за девчонки, Ишкибал? Значит, я был прав?       Сандро всё ещё гнул свою линию. Но от уверенности в голосе не осталось ни следа.       — Послушай меня сюда, — прозвучал тихий ответ. Ишкибал опустил голову и посмотрел на Сандро угрожающе. — Ты забыл. Вижу, забыл, кто перед тобой стоит, — тон его стал ниже, взрослее, грубее, ожесточённее. Кожа Михримах стала гусиной. — Я мог прихлопнуть тебя так же легко, как и позволить возвыситься. Но я вытащил тебя из грязи, спас от твоего отца, вытащил Клариче из петли. Привёл сюда. Показал новые возможности, дал цель. И мою благосклонность и моё уважение ты, очевидно, принял за слабость. Моё проклятие лишило меня эмоций, верно. Но ты забыл о гневе, коего у меня в достатке. Ты покусился на мою ведьму, Алехандро. Не ты её владыка. А я. И только я.       Правая рука его опустилась, и Ксана прерывисто задышала, с ненавистью взглянув на Ишкибала. В следующий миг он отпустил и Сандро.       — Ты обучишь её, — сказал он верховной безапелляционно. — Усмирённая, она будет слушаться любого твоего приказа. В Стамбуле ей более места нет. Я не хочу, чтобы она мешала нашим планам. Мы заберём артефакт и покинем город. Довольно этого фарса.       — Ты пожалеешь об этом, Ишкибал, — казалось, Ксане подразумевалось сказать это с яростью, но прозвучало так, словно она жалела его.       Энтропант посмотрел на неё из-за плеча.       — Мне казалось, только предвестники видят будущее, Ксана. Может, и тебя стоит обвинить? Вдруг предательство… заразно?       Ведьма потемнела. Затем поймала взгляд Сандро и успокоилась. В следующий миг они удалились.       Михримах понимала, что Ишкибал не собирался разыгрывать перед ней героя и размахивать павлиньим хвостом. Своим поступком он объявил лидерам Культа холодную войну — и то, что Сандро остался фактически безмолвен в ответ на его тираду, говорило о худшем. Она всё это понимала. Но его молчание почти физически жалило её.       — Мудро поступила, принцесса, — хмуро отметил он, прохладно посмотрев на неё.       Михримах съёжилась под этим взглядом: но не столько из-за того, каким он предстал перед ней минутой ранее, сколько из-за его нового облика. Таким он не выглядел юнцом её лет, ещё совсем зелёным и холёным. Таким, кому она могла бы дерзить, перед которым могла бы задрать нос. Этому мужчине было на вид примерно столько же, сколько и Сандро, может даже больше. Его плечи были широкими и крепкими, торс жилистый, но не такой подчёркнуто тощий, как ранее. Она узнавала в нём только острые скулы, белого цвета волосы до плеч и серые глаза. Не будь этого, она бы никогда не признала в этом мужчине Ишкибала.       Михримах подогнула под себя ноги, испуганно вжавшись в изголовье койки. Вся едва сдерживаемая дрожь наконец выступила наружу, и султанша едва не плакала от страха. Впрочем, судя по влаге на её щеках, она и не заметила того, что всё же заплакала.       — О, полно, принцесса. Ты и бровью не повела, когда тебя едва не изнасиловал магистр Культа чернокнижников, но дрожишь при виде своего спасителя? Женскую логику мне не понять, очевидно.       Султанша захлопала глазами, но хмурость с её лица не спала. Ишкибал поднял брови и подошёл к ней ближе, оглядывая, как какую-то диковинку.       — Впервые слышу, чтобы ты молчала более десяти секунд, принцесса. Может, отчасти усмирение и подействовало?       Звонкий хлопок разрезал тишину комнаты. Ишкибал погладил щёку. Удивительное дело, со своей-то нечеловеческой реакцией он и не заметил, как тихая, словно перепуганная мышь, Михримах в долю секунды озверела, подлетела и влепила ему пощёчину.       Раньше он бы и разозлился. Но сейчас, после установления связи хана, он уже много часов чувствовал не только привычные гнев и алчность. Он чувствовал стыд, страх, горечь. Многие вещи всплыли в его памяти и теперь жалили, словно раскалённая кочерга сухую кожу. Из-за пары вещей он чувствовал себя ублюдком.       Вот только судя по разъярённому лицу Михримах, ей было это глубоко безразлично. На её плечах всё ещё, казалось, горели грязные прикосновения Сандро, в её венах текло колдовство, за стенами рыдала безутешная мать, которая посчитала её фактически мёртвой. А сама принцесса уже многие месяцы гуляла на краю истерики.       — Тебе стало легче? — спросил он с участием.       — Ни капли. Теперь мне хочется тебя не только ударить, но и убить.       — В очередь, милая, — он многозначительно кивнул на дверь. — У тебя есть конкуренты.       Только теперь султанша в полной мере осознала, где она находилась и что с ней происходило. Обхватив себя руками, она надрывно зарыдала. Острая боль в спине становилась всё невыносимее.       — Рана откроется, — зашипел энтропант и, подойдя к ней, попытался взглянуть на спину, встретив лишь рьяное сопротивление. Когда ему надоело бороться с неадекватной девицей, он встряхнул её. — Приди в себя, принцесса! Не время хныкать! Если нас услышат, убьют!       Ишкибал зажал ей рот, и только после этого Михримах сквозь пелену слёз взглянула на него более осмысленно. Отдышавшись, энтропант чуть ослабил хватку.       — Знаешь, какое имя тебе дало беспространство? — попытался он сменить тему. Увидев блеск непонимания в её глазах, он удовлетворённо кивнул. — В Культе, когда адепт перерождается в объятиях Первородного и становится одним из нас, в голове его ментора появляется новое имя для своего протеже. Принимать его или нет — выбор адепта, но в Культе не принято жить с грузом прошлого. Твоим именем беспространство выбрало Персефона.       Михримах изобразила глубокий скепсис.       — Я сомневаюсь, что Мола Фису когда-либо было дело до ваших игрищ в имена. Ты только что это придумал.       Ответ впечатлил Ишкибала.       — Так он даже представился тебе? Как очаровательно. Но да, ты права: я выдумал эту историю. Это имя тебе дала Каллисто.       — Кто такая Каллисто?       — Она помогла спасти тебе жизнь, когда я принёс тебя сюда.       — И где она? Могу я её увидеть?       — Сомневаюсь, что она захочет, — покачал головой Ишкибал. — Каллисто… не любит людей. Да и до твоей благодарности ей нет дела.       — С чего ты взял, что я собралась её благодарить? — фыркнула Михримах. — Может, напротив. Лучше бы я была мертва. И Персефона… почему Персефона?       Ишкибал пожал плечами.       — Аналогия с греческой богиней подземного царства. Покинула цветущие земли своей матери Деметры и последовала за Аидом в его царство мёртвых.       — И я похожа на неё? — Михримах наклонила голову, внимательно наблюдая за Ишкибалом.       Тот несколько секунд рассматривал её лицо.       — Как знать.       — Что это значит?       — Много вопросов, принцесса. А времени у нас мало, — энтропант поднялся с кровати и выпрямил плечи. — Сейчас ты послушаешь меня молча и запомнишь всё, что я тебе скажу.       Михримах попыталась открыть рот, но Ишкибал жестом приказал ей сомкнуть губы от греха подальше.       — Я покину Иншалост. Ты же останешься здесь и будешь послушно учиться у Ксаны колдовству, пока я не скажу тебе, что делать дальше.       — С чего ты взял, что она будет меня учить? Ты видел её лицо минуту назад? Она хотела тебе в глотку впиться.       Ишкибал подошёл к маленькому окошку в комнате, внимательно рассматривая площадь перед Чертогом.       — Ксана понимает, что ты связана ханом со мной. Она чувствует в тебе силу, перенятую частично от меня, и ту, что идёт от твоей природной силы. В совокупности, при должном усердии, ты можешь стать ведьмой сильнее её. А во главе Ковена по правилам должна стоять сильнейшая. Она не позволит тебе сместить её.       — Замечательно, — Михримах поджала губы, горько хмыкнув. — И чем не причина убить меня, а не воспитывать?       Он закатил глаза.       — Принцесса, пораскинь мозгами. Пока она думает, что ты усмирённая. Думает, что я вот-вот совершу ошибку из-за неконтролируемого гнева. Передав тебя ей на попечение, я фактически поднял белый флаг над головой. Она воспользуется этим, чтобы взрастить в лице тебя оружие Культа. И проконтролировать рост твоей силы, если понадобится. Поверь, она лично будет стоять над тобой с талмудами чернокнижия и проверять, прилежно ли ты читаешь их. Советую быть послушной девочкой.       — О каком артефакте шла речь?       Ишкибал какое-то время думал, водил глазами по комнате, по ней самой, пока глубоко не вздохнул и не удовлетворил её просьбу.       — Византийский император? Культ служил ему?       — Помогал ему, — уточнил Ишкибал мрачно. — За протекцию и убежище. Мы никому не служим. Когда Константин решил продать нас ассасинам, мы решили отобрать у него Коготь — то, что принадлежало нашему клану многие годы.       — Коготь Шабаша, значит, — Михримах попробовала название артефакта на языке и поморщилась. — Ради какого-то коготка вы разворошили целый город. Целую Империю!       — Мы не хотели этого. Всё… вышло из-под контроля.       — Как бы там ни было, — упрямо развела руками разгневанная султанша. — Много, очень много людей погибло в мучениях. Вы союзничаете с самозванцами Палеологами, работорговцами, убийцами! И ради чего? Власти? Богатства?       — Порой даже у злодеев есть благая цель.       — Полно, — презрительно бросила она, — я слышала эти слова много раз.       — От самой себя, например? — Ишкибал сощурил глаза. — Ты предала свою семью, принцесса. Ты стала одной из нас, и никакие благие цели не оправдают тебя в глазах твоей семьи.       — Ты ничего не знаешь о моей семье.       — Думаешь? Мне жаль расстраивать тебя, принцесса, но из всех людей на этой земле твой единственный союзник — это я. Увидишь.       Заметив многозначительное и глумливое молчание своей «подопечной», Ишкибал предпринял попытку покинуть её комнату. Увидев открывающуюся дверь, Михримах резко вздрогнула и, вытянув ладонь, закрыла её перед носом у энтропанта. Тотчас же и испугалась того, что сделала.       Впрочем, и сам Ишкибал взглянул на султаншу с нескрываемым удивлением.       — Подожди, я… — пролепетала султанша, почти не понимая, что творит.       То, что она сделала, было инстинктивно. Но не могла же она сказать своему «спасителю», что до ужаса боялась остаться одной.       — У меня ещё есть вопросы. Ответь на них, — она попыталась изобразить «султанскую дерзость», но вышло скверно.       — Прелесть, если ты не заметила, это не твой дворец, — в его голосе всё же не было гнева. Скорее жалость. — И каждая минута моей задержки здесь добавляет новых нехороших мыслей в копилку сомнений Ксаны и Сандро. Ты хочешь, чтобы магистр закончил то, что начал?       Михримах взглянула на него с презрением. Ему хватало безжалостности и бессовестности резать её без ножа. Разумеется. Он ведь ничего не чувствовал. Ни к ней, ни к кому бы то ни было ещё.       — Что у тебя за новый облик? — холодно спросила она, окинув его взглядом.       — Находишь меня менее привлекательным, принцесса? — насмешливо выгнул бровь он, положив руки на ремень. Только сейчас Михримах заметила, что на нём были лишь чёрные штаны да бордовая рубашка. Наполовину распахнутая, являвшая жилистую грудь.       — Я не нахожу тебя… привлекательным, — ложь сорвалась с её уст слишком неискусно для османской султанши, которая с пелёнок умела блистать на этом поприще.       Ишкибал расплылся в ухмылке, почувствовав это.       — Ты покраснела, принцесса. В отличие от тебя, я лгать не стану: твой румянец крайне очарователен.       Скажи ей эти слова «молодой Ишкибал», Михримах бы только дерзко фыркнула в ответ. Ведь он и ранее отпускал сальные шуточки. Но этот Ишкибал был другим, и перед ним ей уже было сложно отыгрывать привычную горделивость. Услышав комплимент, она отвела глаза, покраснев ещё гуще. Но и память о недавних прикосновениях Сандро, как по приказу, всплыла в памяти, и румянец её сменился бледностью и отвращением на лице.       — Не бойся. Он не тронет тебя. По крайней мере, пока ты будешь держаться рядом с Ксаной. А там, когда научишься защищать себя, Сандро и сам к тебе не рискнёт лезть напролом.       — Ксане только что было наплевать!       — Она не дала бы Сандро дойти до конца. Ксана — ревнивица, но она понимает, что своему магистру иногда нужно давать доиграть свою партию.       Внезапная мысль заставила Михримах оскалиться.       — Так ты поэтому позволил ему вообще прикоснуться ко мне? Играл свою партию?!       На лице энтропанта появилась непроницаемая маска.       — Совершенно верно, принцесса. Схватываешь на лету.       Тьма внутри неё толкнулась, голодно облизнувшись. Весь тот гнев, что накопился в ней в адрес этих ублюдков-чернокнижников, грозился вырваться наружу прямо сейчас. Грудь её начала подниматься тяжело и часто.       — Проваливай отсюда. Проваливай! — слёзы боли и обиды брызнули из её глаз. Она снова была чьей-то игрушкой.       В собственном отчаянии захотелось захлебнуться. Она чувствовала, как тьма постепенно подкатывала к её горлу, как тошнота, которую она всё сглатывала и сглатывала, отсрочивая неизбежный приступ рвоты.       — Не вздумай встречаться со своей матерью. Ты причинишь ей этим только боль. И разрушишь ту хрупкую иллюзию жертвы, которой она окутала тебя в последний раз.                     Михримах снова почувствовала тяжесть душной тоски в своей груди и страстное желание снова разрыдаться. Если бы она много недель назад знала, как Ишкибал окажется прав, не стала бы соваться к матери. Или же… она ведь хотела помочь матери как-то связаться с Ибрагимом Пашой, с кем её связывало проклятие.       Адептки Культа были болтливее любых гаремных джарийе.       «Ты мне не дочь».       Ты мне не дочь. Ты мне не дочь.       «Ты стала одной из нас, и никакие благие цели не оправдают тебя в глазах твоей семьи…»       За что, Валиде?       Валиде всегда винила во всём её. Никогда не давала права на ошибку. Навязывала ей образ поведения, образ мыслей — под стать ей самой, Хасеки Хюррем Султан. Кадина султана была любящей матерью, безусловно, но ингредиентом этой любви было стремление вселить безоговорочную верность, покорность. Хюррем Султан манипулировала Михримах. И её «больше не дочь» более не могла отрицать, что это вызывало у неё неподдельную ненависть.       Так просто отречься, не моргнув и глазом, не выслушав.       Она не могла ей этого простить.       Она сообщила ей то, что однажды случайно увидела относительно шпиона Ксаны, и этого было достаточно. Дальше её мудрая и всесильная Валиде могла делать так, как считала нужным.       — Правда… что сумеет сделать твоя матушка, неспособная ныне даже толком ходить? И вообще, жива ли она?       Михримах раздражённо вздохнула.       — Ты всё ещё здесь?       — Я не могу покинуть твою голову, Михримах, — голос Первородного Колдовства сочился насмешкой. — К тому же, ты этого не хочешь. Не хочешь остаться совсем одна.       — Чего ты добиваешься, Мола Фис? — она впервые обратилась к нему по имени, но повернуться так и не решилась — было слишком страшно взглянуть снова на это существо, окунуться в те ощущения, что она испытала на истязаниях.       — Я хочу, чтобы ты наконец выполнила свою часть сделки, Михримах. Или, может, мне стоит наконец называть тебя твоим ведьминским именем? Персефона?       — Сделки? — недоумённо переспросила она, проигнорировав последние слова Первородного.       — Данное тебе колдовство не дар, милостиво подаренный мной. Это ресурс, который я тебе дал, чтобы ты выполнила свои условия сделки. Ты сказала, что хочешь, чтобы «эти ужасы закончились». Ты всегда была тенью своей матери. И раз она отказалась от тебя, используй это. Радуйся. Ты наконец свободна — вольна делать то, что посчитаешь правильным. Ты ненавидишь Сандро, ты презираешь Ксану, твои пальцы предвкушающе дрожат от одной мысли, чтобы выжечь им души и отправить их в Бездну… Так сделай то, что хочешь. Коготь Шабаша. Это ключ.       Михримах какое-то время молчала. Все ощущения внутри подтверждали слова Первородного. Она ощущала, как темнело у неё в глазах от сдерживаемого гнева, как сжималось сердце от обиды и боли — так, что она едва могла сделать глубокий вдох, как деревенело её тело, как наливались силой и кровью мышцы, как колдовство требовало выхода, сатисфакции.       — И что я должна отдать взамен?       Она наконец решилась повернуть голову и взглянуть на Мола Фиса. Как он и обещал, следуя за образами из её головы, внешность его действительно была эталоном мужской красоты. Весь его облик доставлял бы ей почти эстетическое удовольствие, нежелание отводить взгляд… Если бы не абсолютно чёрные глаза с чёрными белками на бледном лице, внушающими желание отвернуться.       — Ты поймёшь, когда придёт время. А сейчас… проснись, наконец, Персефона.       Михримах резко разлепила веки, прерывисто вздохнув. Сердце гулко колотилось в груди.       — Мяу.       Тоненький кошачий писк, донёсшийся откуда-то из-под её одеяла, заставил султаншу вздрогнуть. Отбросив покрывало, она увидела совсем крошечного, почти новорождённого котёнка, полностью чёрного. Уши его были прижаты к маленькой головке, хвост мелко-мелко дрожал — котёнок пытался согреться от тела Михримах. Сердце её наполнилось нежностью — животных она очень любила, но ей не разрешали завести себе кого-то в Топкапы, — и она взяла котёнка в руки. Малыш помещался на её ладонях.       — Котёнок, как ты тут очутился, в глубоких-то подземельях? — прошептала султанша, поглаживая кроху по шёрстке. Тот испуганно вжался в её пальцы, словно чего-то смертельно боялся. — Где же твоя мама?       Как будто кот мог ей ответить. Это был самец, Михримах это сразу поняла.       — У ведьмы должен быть свой чёрный кот, — она усмехнулась своим мыслям и всплывшим в памяти нелепым мифам, услышанным когда-то. — Черныш… — она погладила ему носик. — Надо бы тебя накормить.       Конечно, забота о маленьком пушистом существе могла бы выдать её сохранившиеся волю и эмоциональность, но Ксаны или Сандро не было в Иншалосте, а потому она собиралась быть максимально осторожной и спрятать котёнка так, чтобы его не нашли. Затем она нашла бы способ передать его кому-то на поверхность.              За недели упорных тренировок с Ксаной Михримах если не стала первоклассной ведьмой, то научилась хотя бы жить с ощущением бурлящей крови в венах. С мыслью о том, как мир вокруг может начать плясать под её дудку, если ей вздумается.       Впрочем, были определённые ограничения. Даже с тем, на что она возлагала бо́льшие надежды: псионика. Воздействовать на разум одного человека с целью контроля или внушения можно было лишь единожды. Во второй раз разум человека обретал своеобразный иммунитет к псионике, потому с этой частью колдовства следовало обходиться насколько возможно мудро и расчётливо. Не говоря о том, что воздействовать можно на слабый или ослабленный разум, что в значительной степени усложняло дело.       У теории колдовства было множество слабых мест и условностей, к которым Михримах относилась с разочарованием, пока тайком листала гримуары и прочие талмуды, к которым Ксана её не подпускала намеренно. Впрочем, верховная была хорошим учителем, несмотря на всё: педантичным, методичным и умелым — не зря она руководила целым Ковеном Культа, наполненным адептами и настоящими колдуньями с кучей амбиций и чувств, что могли вырваться наружу.       Предполагая усмирение Михримах, Ксана относилась к ней с практически полным безразличием, и единственными испытываемыми ей эмоциями были лишь научный трепет и гнев, если подопечная воспринимала что-то не так или слишком буквально. Ксана учила её понимать колдовство, его суть, но никогда не подходила к чему-то серьёзному, раз за разом внушая ей отторжение к чему-то, что могло сыграть Культу не на руку: всё-таки верховная не доверяла ей.       В ночь до того, как Ксана покинула Иншалост, Михримах слышала, как она говорила во сне. И то было не бессвязное бормотание, а настоящий диалог между ней и кем-то по ту сторону сна. По всей видимости, сон был незапланированным, поскольку верховная оставила все свои дела незаконченными — котёл с каким-то варевом продолжал бурлить и дымить, словно она только что его оставила. И Ксана была нервной. Она разговаривала с кем-то, объясняя, как важно оставаться незамеченным, ничем себя не выдать и позволить ей, Ксане, через него держать ситуацию под контролем с османскими наследниками, братьями Михримах.       Судьба была неблагосклонна к её тщетным попыткам подслушать разговор до конца, чтобы услышать имя или что-то, что могло бы ей помочь вычислить этого человека раньше, чем он смог бы навредить её братьям.       — Что ты делаешь? — спросила её одна из адепток, появившаяся в коридоре.       Заподозрив сразу что-то неладное — Михримах крайне недвусмысленно подслушивала, что происходило в комнате верховной — она тотчас побежала куда-то прочь.       — Стой! — зашипела новоиспечённая ведьма.       — Она не усмирённая, она не усмирё… — не успев нарастить громкость голоса, чтобы докричаться до кого-то, адептка дёрнулась и упала на пол, предварительно как следует приложившись головой о каменную стену.       Опустив руку, Михримах затравленно огляделась, пытаясь понять, услышали ли её, и подошла ближе к девушке. Та лежала с открытыми глазами на боку в неестественной позе, глаза её были распахнутыми.       И стеклянными.       Прерывисто вздохнув, Михримах поняла, что убила её. Шок и ужас сыграли ей на руку, подавив жуткий страх и тяжесть осознания убийства, и султанша, взяв девушку за руки, потащила её в сторону противоположного коридора. Как память ей судорожно подсказала, там находилась маленькая хозяйственная комната, используемая как чулан.       — Аллах всемилостивый, что же мне делать… Что же мне делать? — шептала она самой себе. Руки и спина её покрылись холодным потом, но нести адептку было нетрудно.       Дотащив её кое-как до чулана, она распахнула дверь и, удостоверившись, что никто не видел, зашла внутрь и закрыла дверь, тяжело дыша. Теперь она убийца. Убийца. Такая же, как и культисты — разница была лишь в количестве.       — Она хотела помешать тебе, — раздался бархатный голос в её голове, успокаивающий и знакомый до боли.       — Не до тебя сейчас, — пробормотала султанша, боясь глядеть на окровавленную голову девушки. Превозмогая тошноту, она опустилась на колени и попробовала нащупать пульс. Его не было. — Аллах, я убила её…       — Ты узнала, что жизни твоих братьев угрожает опасность. Ты захотела сообщить им об этом, а эта девчонка могла тебе помешать. Подумай, Михримах. Что было лучше? Догнать её и понадеяться, что она всё поймёт и промолчит?       — Она живой человек… Была.       — Она культистка, Михримах, её сердце черно. Подумай, скольких она убила по приказу своих хозяев? Ты знаешь, что я прав. А теперь выкинь её в окно.       Взглянув в сторону деревянного окошка с незакрытыми ставнями, султанша подбежала и распахнула его, посмотрев вниз. Эта комната выходила к пустой части подземелий… и к подземному источнику.       — Сбросишь её вниз, и никто её не найдёт, не хватится. Подумают, что она сбежала на поверхность.       Недолго думая, перепуганная Михримах, морщась, подняла бездыханное тело и не без труда перекинула её через деревянную раму. Только после этого глубоко вздохнула: не попалась.       И тотчас ощутила смертельный ужас: она действительно почувствовала облегчение. Порадовалась чьей-то смерти?       — Михримах, не время лить слёзы, — подбадривал её Мола Фис. — Вставай. Ксана скоро придёт проверить, выучила ли ты уроки.       Будто не контролируя своё тело, султанша подорвалась с места и почти стрелой вылетела из комнаты. Пробежав мимо места убийства, она заметила капли крови и быстро стёрла их полами своей чёрной юбки. А после попыталась забыть о том, что случилось.       Она ведь поступила правильно, если опустить все стереотипы и догмы.              Когда Михримах покинула свою комнату и спустилась в главный зал Чертога, чтобы оттуда пройти в трапезную, котёнок резко вырвался из её рук и побежал прочь.       — Что такое? Стой же! — она попыталась докричаться до котёнка, снова бессмысленно предполагая, что тот понимал человеческую речь.       Вначале она посчитала, что он испугался, но Черныш бежал крайне уверенно, будто знал, куда направлялся. Михримах едва поспевала за котёнком, продолжая оглядываться на наличие излишне любопытных культистов. Стоило ли говорить, что за свои недели пребывания в Иншалосте она мало кому понравилась, держась особняком. Было лишь несколько ведьм из Ковена, которые смотрели на неё с какой-то жалостью и пару раз что-то ей сказали, но Михримах, даже не будучи усмирённой, не стала бы заводить с кем-то дружбы в таком месте.       Через много минут преследования Черныша Михримах успела понять, что котёнок вёл её прочь из Иншалоста. Когда они добрались до первых тоннелей, кровь султанши застыла от страха.       — Черныш, только не это… Я не знаю дороги! Не вернусь обратно! — но котёнок будто не слышал её и продолжал настойчиво мяукать, будто призывая глупую султаншу следовать за ним.       И Михримах, повинуясь инстинктам, последовала за таинственно появившимся животным.       Сплошная темнота, сглаживаемая светом от факелов, которых становилось всё меньше по мере отдаления Михримах от Иншалоста, напомнила ей о том дне, когда они с Нурбану пробрались в подземелья у пыточной Ибрагима Паши. По всей видимости, они забрели в те места, которые вели в тоннели в окрестностях убежища Культа.       И тут её пронзило током: тот мягкий и глубокий голос, который, по её воспоминаниям, принадлежал стражнику, что вывел их с Нурбану к сокровищнице, принадлежал Сандро. Магистру Культа, которого она лютой ненавистью ненавидела. Его грязные прикосновения и жажда унизить и подчинить её себе встали у неё комком в горле. И этот комок, она понимала, не рассосётся, пока она не убьёт этого Алехандро, как его называл Ишкибал.       А этот беловолосый энтропант… и вовсе оставил её, бросил на попечение сумасшедшей ведьме. Что она должна была думать? Его отношение к ней металось между заботой и пренебрежением столь часто, что это разрывало Михримах изнутри. Ей было больно, и эта боль, соединяясь с ненавистью к главам Культа, наполняла всю её грудную клетку.       Она осталась одна. И доверять не могла никому: да и как и кому, если собственная мать отказалась от неё, как только узнала, что Михримах поневоле стала такой, как культисты. Такой, как они. Даже Баязид, её собственный брат, обвинял её, разбрасываясь уничижительными словами. Откуда ему было знать, что она испытывала каждый день, пока связь хана не была заключена и не прекратились истязания?       Никто не знал. Её никто не понимал и не мог понять. Но сама Михримах чувствовала, что шла по правильному пути, как бы там ни было. Она стала сильной, очень сильной, сильнее всей своей семьи, сильнее даже Ксаны, пусть лишь в теории, — и лишь страх перед собственными способностями теперь был её преградой. Но эту преграду можно было запросто преодолеть, она это понимала. Нужен был лишь шаг.       Она получит Коготь Шабаша сама. И расставит всё по своим местам, покажет тем, кто сомневался в ней, из чего она создана.       — Здравые мысли, Персефона.       Михримах всё ещё следовала за котёнком, прихватив с собой один из факелов, и, удивительно, но с каждым шагом её наполняла уверенность в себе, сила из самых её глубин. Ей больше как будто не было страшно.       — Я поступаю так, как поступаю, не из-за тебя, — остудила пыл Первородного Колдовства она. — Я поступаю так, потому что считаю себя правой. Делаю то, что правильно.       — Большего я не жду. Собственно говоря, я ничего не жду. Я лишь наблюдатель, ты это знаешь. Но ты интересный персонаж, Персефона, и мне любопытно смотреть за тем, какие решения ты принимаешь.       — Перестань называть меня этим именем, — отрезала султанша, вглядываясь в темноту без особого труда, чтобы не упустить из виду Черныша.       — Но ты хорошо понимаешь, что больше не та маленькая султанша, что бегала за юбкой своей матери все предыдущие двадцать два года. Ты другой человек. Самостоятельно принимающий решения и отвечающий за них. С именем «госпожи Солнца и Луны» связано многое из того, что обезличивает тебя… — голос Мола Фиса проникал прямо в ткани кожи, затуманивал ей рассудок, но она чувствовала, что не было смысла сопротивляться собственным мыслям.       Она понимала, что он лишь озвучивал то, что зияло у неё на границах подсознания.       — Подумай. Несмотря на всю ту боль, что ты испытала: предательства, одиночество, ужас насилия, потери — ты здесь, сильнее, чем когда-либо. Ты в подземельях Иншалоста, живая и невредимая, и идёшь по дороге, что приведёт тебя на поверхность, — тут его голос затих, и Михримах едва сдержалась, чтобы не оглянуться в поисках Первородного. — Как же ты дальше будешь вести эту историю к концу? Правдой? Альянсами? Кровью? Ложью? Колдовством? Ты идёшь по скользкой дороге, Персефона, и тем не менее внутри тебя всё ещё живут остатки сомнений. Хочешь ли ты мести, или у тебя на уме нечто иное? Ты восстановишь прежние порядки, поможешь наказать виноватых, вновь вернёшься в тень… Или же отправишь их всех прямо в объятия Бездны?       Михримах протолкнула комок в глотке — от того, какие мурашки восхищения у неё вызвал последний план.       — В любом случае, это будет интересное зрелище. Хочешь, я открою тебе маленький секрет? Он всё равно ни на что не повлияет, не навредит тебе.       — Слушаю, — холодно произнесла она, стараясь скрыть интерес в голосе.       Она спускалась вслед за своим котом по длинной самодельной лестнице вниз, к нижним воротам. Посторонних или же адептов Культа на её пути пока не было, но она догадывалась, что выходы из Иншалоста должны были патрулировать талантливые чернокнижники. И не сталью они собирались защищаться от любых нарушителей границ.       — Знаешь ли ты, как история повернулась бы, не встреть ты чернокнижника Ишкибала более года назад? Уверен, ты долгое время корила себя за то, что забрала у него книгу, что впоследствии не обуздала своё любопытство. Не пойди ты туда, твоя мать бы не согласилась на приглашение Ибрагима Паши.       Совесть её всё ещё гложила за это, ему не нужно было повторять это. Разумеется, Михримах во многом винила себя.       — Но я расскажу тебе, что случилось бы, не приди Культ в Стамбул…       Мола Фис выдержал таинственную паузу и заговорил как раз тогда, когда проскрипела железная дверь, через которую Михримах вышла в опасные тоннели.       — Сначала твоей матери удалось бы заставить твоего отца убить отступника Ибрагима. Перепуганная за жизнь сына, Махидевран убила бы твоего любимого старшего брата. Взгляни же на это своими глазами.       В сознании султанши тотчас, по повелению Первородного, поплыли картинки, столь живые и яркие, что Михримах затрясло. Рука, державшая факел, задрожала. Она увидела белое лицо Мехмеда, которое покрыло серое покрывало лекаря. Она почувствовала, как её сердце разорвалось на кровавые кусочки в ту секунду, как она осознала, что любимый брат покинул этот мир.       — Вскоре ты и твоя мать поспособствовали бы смерти Мустафы. Месть за погибшего брата. Твой отец-султан стал сыноубийцей.       Михримах увидела собственное лицо: бессовестная улыбка на лице невинного ангела, а за спиной она сжимает печать, которую вот-вот использует против собственного сводного брата — того, кто с любовью играл с ней когда-то в детстве и никогда не желал ей зла. И это всё она, в этом Михримах не сомневалась — Мола Фис не лгал ей.       Она помогла своему супругу, лица которого не знала, написать поддельное письмо, и таким образом они с матерью вылили последние капли в чашу сомнений султана Сулеймана. Он задушил собственного сына, заключив его в ловушку. Её любимый отец — она видела его лицо так, словно смотрела на него в реальном мире. Перекошенное от злости, оно наполнилось ненавистью, когда он подорвался со своего трона и приказал душителям догнать беглеца-Мустафу.       Это было отвратительно и невообразимо страшно.       Она помнила, какой груз вины и совести свалился на неё, когда она узнала об этом решении. Мраморный пол гарема, и ноги Михримах подкашиваются на нём. Она падает прямо на руки подоспевшего Баязида, смотрит ему в глаза и пытается подавить ту муку совести, которая горела в её бесстыдных синих глазах.       — Твой младший брат Джихангир от горя потеряет рассудок, откажется есть и умрёт от передозировки лекарствами. Посмотри на себя. На твоих плечах груз вины, такой тяжёлый, что ты окончательно теряешь здравый смысл.       Михримах всё это видела и под веками, и с открытыми глазами. Видела и плакала, продолжая идти из невесть откуда взявшихся сил.       — Потом умрёт и твоя мать. Мучительно, от разъедающей её организм продолжительной болезни. Иная хворь коснётся и твоего отца. Чувствуешь же? Даже отсюда, из параллельной реальности, ты ощущаешь, как внутри него голодный некротический огонь пожирает его душу.       Михримах помнила это лицо: её отец умер тогда, когда его любимую супругу «сожгли» нечестивцы, и он своими руками отдал приказ организовать корпус извращенцев-фанатиков, которым дал почти абсолютную власть. И глава этих охотников собирался стать её мужем.       — Затем разверзнется буря между твоими младшими братьями, ведь ты знаешь: им не суждено ходить по одной земле. Посмотри на своё лицо. Посмотри, как ты склоняешь чашу весов в сторону младшего брата Баязида. Селим. Ты ведь так любишь его сейчас. Ты знаешь, как разорвётся твоё сердце, если он умрёт, не так ли? — голос стал тише, слова стали вкрадчивыми. — А теперь посмотри, как ты в другой истории радуешься его промахам и мечтаешь перед сном, чтобы шёлковый шнурок затянулся именно на его шее. Случится же обратно: по согласию твоего отца, Селим прикажет задушить Баязида шёлковым шнурком. Посмотри внимательно на его лицо. Сколько в нём трагедии. Ты ведь знаешь своего брата, не так ли? Он и мухи бы не обидел.       Михримах закрывала глаза свободной ладонью: в тёмных подземельях ей показалось, что и единственный свет от факела потух. Мяуканье Черныша стало зазывным: она отставала от него.       Мола Фис манипулировал её эмоциями, размазывая их по холодной земле и камням подземелий, по которым она бродила. Его голос в её голове был низким, гортанным, разносился мягким эхом вокруг, проникал прямо в сердце. Он то растягивал слова, наслаждаясь тем, как она осознавала их, то говорил что-то быстро, почти страстно, тем самым заставляя её сердце колотиться от ужаса при виде того, что он ей показывал.       — А теперь взгляни на себя… Исполненная ненависти к единственному брату, гордячка, убившая своего собственного супруга, пустившая чувство вины в свои вены так глубоко, что уже и не можешь мыслить здраво. Ты станешь тенью самой себя — никчёмной, жалкой, завистливой, одинокой. У тебя не останется никого. Ты и умрёшь с этой иссушающей тебя ненавистью.       — Нет…       — Хотела бы ты лицезреть такую историю?       — Нет.       — А ведь девочка с бессовестным лицом, извращёнными помыслами, глупая, горделивая — это та же ты, твоя худшая часть. Это Михримах.       Ноги её стали ватными, голова пошла кругом.       — Понимаешь же теперь, что все твои действия привели к тому, что ты стала другим человеком, Персефона?       Да. Да, она была согласна с ним — и перестала ощущать вину за собственную уверенность в своих силах, за свои помыслы, за свою самостоятельность. Она была готова принести любые иные жертвы, лишь бы не повторилось то, что ей показал Мола Фис.       Голос исчез, и она яростно стёрла слёзы со своих щёк. Внезапно мяуканье стало совсем тихим и близким, и Михримах нагнулась, чтобы разглядеть котёнка, который задрожал и сжался в комок.       — Что такое?       Издалека послышалось эхо голосов. Патрульные культисты, следовало ожидать. Они не должны были увидеть факел. Быстро потушить его об землю не получилось бы — та была слишком сухой, а пустых креплений не было, чтобы его туда можно было вставить без подозрений.       Сердце заколотилось, и Михримах, поджав сухие губы, напрягла свободную руку и, поднеся ту к огню, взмахнула ей, призывая пламя перестать гореть. Увидев, как смола начала стремительно тухнуть, ведьма испытала восторг. Черныш прижался к её ноге, и она, убрав древко факела, подняла котёнка на руки.       Культисты говорили на незнакомом ей языке, и Михримах снова грубо отругала себя за отсутствие интереса на уроках иностранных языков.       Внезапно чернокнижники остановились недалеко от неё, и султанша забыла, как дышать, едва не вжавшись в холодную земляную стену. Судя по звучанию, она распознала итальянский, но перевода слов совершенно не понимала.       — Aspettare, — произнёс левый с напряжённым лицом. В свете факелов глаза его засверкали недобрым огнём.       — Cosa è successo, Daud? — второй был совершенно спокоен и взирал на соплеменника с удивлением. Видимо, они секунду назад обсуждали что-то крайне интересное.       — C'è qualcuno qui. Lo sento.       — Un umano?       Один из чернокнижников напрягся и как будто принюхался.       — Una strega.       — Forse qualcuno di una Coven si è perso.       — Cazzate, — отрезал резко подозревающий и снова глубоко вздохнул, прикрыв веки.       Михримах не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы осознать, что двое культистов вряд ли остановились и принюхались, потому что заметили, что подземелья стали пахнуть по-иному. Они наверняка почувствовали её присутствие. Убеги она — они услышат. А она могла потеряться и больше не увидеть солнца.       Выбора не было.       Михримах вышла на свет.       Чернокнижники тотчас ощерились и приготовились сравнять потенциального нарушителя с землёй. Она выставила вперёд руку, призывая остановиться.       — Постойте! — она говорила на родном турецком, не собираясь корчить из себя кого-то другого. И говорила спокойно, помня о том, что по легенде является усмирённой.       Один из культистов, тот, кто отличался большей подозрительностью, внимательно оглядел её.       — Chi diavolo sei? Perché sei qui?       — Я не говорю на вашем языке, — ответила она без тени эмоций на лице.       Патрульные стражи подземелий переглянулись.       — Кто ты такая? Что тут делаешь? — на ломаном языке, который был ей родным, ответил правый, более миролюбивый.       — Я нашла котёнка. Он и привёл меня сюда.       Тот выгнул бровь и перевёл всё своему другу.       — Un gattino?! — переспросил Злой. Посмотрел на неё затем, как на идиотку. — E 'uno scherzo, piccola strega?       Михримах не понимала, что у неё спрашивали, но по тону голоса поняла, что тот вряд ли спрашивался о её здоровье. Скорее, поливал грязью.       — Что заставило тебя погнаться за котёнком и покинуть Иншалост, маленькая ведьма? — более дружелюбно спросил Добрый. Подошёл к ней ближе. — Давай, мы отведём тебя обратно.       За локоть его схватил Злой.       — Aspetta, Carlo, lei parla turco!       — E allora? — устало вздохнул второй, имя его было Карло.       — Non possiamo fidarci di lei.       — Lei è una strega. Una parte del nostro culto. Lei è una di noi, — Карло сказал что-то достаточно весомое, чтобы друг его, нахмурившись ещё пуще, решил угрюмо промолчать. — Пойдём, маленькая ведьма, мы отведём тебя обратно.       Черныш опасливо мяукнул, и Михримах успокаивающе погладила его пальцами по шёрстке. Она, конечно, не собиралась возвращаться обратно в Иншалост.       — Aspetta un attimo, Carlo. E se fosse una principessa pacificata?       — Basta, Daud! Всё, пойдём.       Но Михримах только и ожидала, чтобы те подошли ближе. Как только подозрительный Дауд отвернулся на секунду, юная ведьма воспользовалась этим, чтобы вспомнить то, чему её научила Ксана и книги по манипулированию энергией, энтропии. Напрягшись, султанша мысленно приказала Карло потерять сознание, словно заставив кислород перестать поступать в мозг — и тело его мгновенно повиновалось.       — Ma cosa… — зарычал Дауд, который будто и ожидал этого. Он схватился за кинжал, и глаза его сверкнули, но поздно: не успев воздействовать удушающе или гипнотически на Михримах, он тоже потерял сознание и глухо упал на землю.       Сколько потрясающей власти.       Михримах почти захлёбывалась ей. Да, усилия были приложены, да, после таких жестов она чувствовала иссушение и лёгкую усталость — но это было ничто в сравнении с тем, какую бурю восторга она испытывала внутри. Как она вообще могла жить без колдовства все свои скучные двадцать два года жизни?       Черныш потёрся маленькой головкой о её пальцы, и Михримах, опустив голову, улыбнулась ему.       — Что же нам с ними делать, Черныш? — спросила у котёнка султанша почти с весельем. Наклонилась ближе, чтобы получше рассмотреть бессознательные тела. — Вдруг они поймут, что это я? Вернутся и скажут, что я сбежала.       Она чувствовала: достаточно было лишь взмаха кистью — и шеи их скорбно захрустели бы, и тайна её осталась таковой ещё на какое-то время.       Лишать памяти Михримах не умела, но слышала от Ксаны, что подобное возможно только с помощью проклятий, которые отнимают личность человека. Пальцы её напряглись: именно такое проклятие и было, по всей видимости, наслано на её отца. И Михримах как ни пыталась найти хоть какую-то информацию о его снятии, но безуспешно — такое было либо невозможно, либо верховная предусмотрительно спрятала эти сведения.       — Скажи, Персефона, — раздался лукавый голос. — Какого это: отнимать жизни?       Тело окровавленной адептки всё ещё стояло перед её глазами.       — Страшно. Волнующе. Спонтанно, — почти бездумно ответила она.       — А если они стоят у тебя на пути? Мешают тому, что ты делаешь?       Михримах села на корточки, вглядываясь в расслабленные лица. Протянула руку, удивляясь: та совсем не дрожала. Коснулась ей ещё тёплой кожи, попыталась проникнуться ощущением, что перед ней были живые существа из плоти и крови, у которых были мечты, страхи, возможно, любимые люди.       Но жизнь не делится на чёрное и белое. И во имя того, чтобы выжить и добиться своих целей, ей следовало пронести через себя эту идею, вдохнуть этот запах, запомнить его. И больше никогда…       Ладонь напряглась, пальцы сжались.       …Не задавать себе…       Кожа культистов стала синеватой. Дыхание покинуло их.       …Этих вопросов.       «Держи в голове то, скольких они убили, Михримах. Держи. Это. В голове…» — это была последняя мысль её перед тем, как снять с одного из культистов плащ, отпустить котёнка на землю и снова последовать за ним.              Черныш оказался поводырём, впрочем, это Михримах поняла ещё в самом начале. Был ли котёнок заколдованным, она не знала, но догадывалась, что вряд ли дело было в том, что он запомнил всю дорогу от поверхности до Иншалоста и случайно нашёл её, чтобы она составила ему компанию на обратном пути. Султанша не была столь наивной. Она следовала за котом около получаса, но ни на секунду не засомневалась в том, что делала: в конце концов, пути назад точно не было. Количество поворотов, тупиков, разветвлений было огромно, дороги то поднимали её выше на несколько метров с помощью подъёмов и лестниц, то опускали и проводили через многочисленные двери и сужения. Она чувствовала, что шагала по местам, где давно не ступала нога османских горожан.       С факелом в руке и спутником в лице своего чёрного кота Михримах всем телом ощущала сакральность момента, своё всесилие. И когда Черныш довёл её до тупика, громко замяукав, она поняла, что перед ней был потайной ход — схожий с тем, какой они видели с Нурбану месяцами ранее.       Интересно, как там поживала она и её ребёнок. Когда Михримах покидала Топкапы, чтобы найти Ишкибала и закончить обращение, венецианка выглядела встревоженной. Может, из-за кошмарного сна, насланного на неё. Она наверняка думала, что это могло отразиться на малыше в её чреве.       Что ж, правильно думала.       — Где-то должен быть рычаг… — рассуждала вслух Михримах, помогая себе факелом освещать пространство вокруг. Нащупав искомое, она с довольным видом потянула его на себя, активируя механизм.       Резко повеяло сквозняком, и султанша поняла: выход был близко. Путь за дверью вёл к крутой винтовой лестнице наверх, довольно длинной — но ещё никогда Михримах не ощущала такой силы в своём теле от предвкушения возвращения на поверхность. Поэтому когда в конце лестницы она оказалась перед последней дверью и открыла все цепи и замки на ней, она едва не разрушила её к шайтану от нетерпения.       Это был потайной ход в какой-то заброшенной ковровой лавке. Отодвинув небольшой шкаф, препятствовавший её выходу и загораживающий обзор на таинственную дверь, Михримах вздохнула полной грудью. Сквозь пыльные стёкла она видела свет солнца, и сердце её едва не выпрыгнуло от счастья. Свобода! Наконец-то.       Прихваченный предусмотрительно с одного из патрульных культистов плащ оказался очень к месту, и Михримах набросила на себя капюшон. Котёнок с чувством выполненного долга уже вовсю сопел, свернувшись калачиком в её ладонях.       — Откуда же ты всё-таки взялся… — задумчиво улыбнулась Михримах, но решила оставить эти вопросы на потом.       Удостоверившись, что тень от капюшона достаточно закрывала ей лицо, она разобралась с помощью колдовства с заевшим старым замком и вышла из лавки.       Она не узнавала Стамбул. Разумеется, прошло всего несколько недель — по её прикидкам, по крайней мере, — с того дня, как они с Ишкибалом были здесь, но, казалось, город за это время совершенно омертвел. Гарь, мочевина, тухлятина, алкоголь — всё это перемешивалось в её чувствительном носу и вызывало тошноту.       Мимо неё проносились горожане, с яростью призывая следовать к Топкапы.       — Что происходит, ханым? — поинтересовалась она у одной из женщин на улице.       Та устало посмотрела в сторону бесновавшихся турков.       — Ко дворцу идут они, деточка, ко дворцу. Оставили нас наши владыки на произвол захватчикам, один Оздемир-эфенди печётся о нас, мир ему и благословение.       — Что за чушь? — поражённо переспросила Михримах. — Как оставили? А шехзаде Мехмед? Шехзаде Селим и Баязид? Ибрагим Паша, в конце концов.       Ханым махнула рукой, словно Михримах говорила об усопших, имевших при жизни не лучшую славу.       — А нет вестей от них никаких уже вон сколько времени. Регент шехзаде Мехмед сидит в своём дворце и Аллах ведает, чем он занимается. Братья его невесть где, толку от них никакого. А шехзаде Мустафа, благороднейших из Османов, кой и стал бы нашим спасителем… убили его проклятые культисты!       — Мустафа… — выдохнула султанша, в груди у неё что-то умерло. — Как это возможно?..       — Так и возможно, дитятко, ты погляди вокруг. Не вишь, что творится, что ли? Нету Империи больше, нету. Разорвали её стервятники — вон, доживаем наши последние дни. Дай Аллах, Оздемир-эфенди возьмёт дело в свои руки да вытравит эту гниль с нашей земли. А ежели нет… помрём здесь, идти-то нам некуда.       Но Михримах уже толком и не расслышала последние слова женщины, стремглав побежав в сторону Топкапы. Черныш даже проснулся от того, как внезапно его хозяйка набрала скорость.       — Мя-яу?       — Он хочет забрать у моей семьи власть! — прорычала султанша, словно отвечая котёнку. — Вот пёс!       Следуя за толпой, Михримах быстро отыскала уже знакомую дорогу, которая привела её к главной площади у родного Топкапы. Люди жгли костры, дрались, орали и требовали, чтобы шехзаде-регент вышел наружу. Михримах в нос ударил запах палёной плоти, и глаза её расширились в ужасе: на некоторых кострах ещё горели живые люди. Горели и кричали в агонии. А горожане едва не прыгали вокруг этих костров. Звери.       Она боялась, что, подойди она ближе, её бы попросту затолкали и затоптали до смерти. Так она и стояла какое-то время, в страхе рассматривая, как толпа превращалась в сумасшедшее голодное стадо.       — Праведные мусульмане, жители Стамбула! — из толпы вышел Метин Оздемир, глава Корпуса Охотников, садист и насильник. Многое она о нём успела услышать за время пребывания в Иншалосте.       Пройдя к запертым воротам Топкапы, он встал на маленькую импровизированную сцену, чтобы его было лучше видно всей толпе. Люди тотчас образовали вокруг него широкий полукруг. Сколько трепета и уважения перед своим лидером, Михримах снова затошнило.       — Я знаю, какого вам сейчас! Возглавляя Корпус Охотников, я ношу тяжелейшее бремя. Но не потому, что это сложное и ответственное дело — очищать наш священный город от нечисти… А потому, что я каждый день, каждую минуту наблюдаю ваши страдания.       Одобрительный гул прошёлся по толпе. Оздемир выждал театральную паузу и нахмурился, будто ему было тяжело сдерживать эмоции. Руку он сложил в кулак.       — Изо дня в день я только и наблюдаю, как умы ваших жён опутывают культисты, как травят мысли ваших детей, как многие из вас, беи, приходят в Корпус, чтобы внести посильную лепту в искоренении этой ереси… — он говорил страстно, громко, выглядел сильно и внушительно — свои сильные стороны этот садист знал хорошо.       И хорошо знал, на какие точки давить. Прирождённый демагог и манипулятор. Михримах сжала руку в кулак. Одно её слово — и он уже мог бездыханный валяться прямо там, на этой смехотворной сцене. Но нет. Слишком опасно. Эмоции могли выйти из-под контроля, как и колдовство, к которому Михримах всё ещё относилась с опаской. Пару раз погуляв с тигром на цепи и оставшись в живых, не следовало затем надеяться на такой же исход, сломав цепи.       Но каков был соблазн…       — Вы… Нет, мы с вами вверили наши жизни династии аль-Осман. Поверили им. Понадеялись, что они хотя бы попытаются спасти нас. И где теперь наши с вами владыки? — он развёл руками в стороны, оглядываясь. — Их нет, возлюбленные мои братья и сёстры-мусульмане. Наш падишах, султан Сулейман-хан, создал наш Корпус и ушёл в молитвы. Такова была его легенда. Но вот что я скажу вам, жители Стамбула: ваш падишах проклят!       Шок и ужас раздраконили толпу, гул криков и вопросов был оглушающим. Михримах чувствовала острее любого простого человека — и сейчас её барабанные перепонки и грудная клетка попросту разрывались на части. Вдобавок в её крови закипал гнев.       — Наш Повелитель проклят нечестивцами?       — А иначе как объяснить, что о нём ничего не слышно столько месяцев, беи? Лучше бы нашему Повелителю, прости меня Аллах за такие слова… и вправду быть проклятым. В противном случае, братья и сёстры мои, скажите: как можно объяснить, оправдать, что он бросил нас на произвол судьбы?       — А как же наш шехзаде-регент? — послышался вопрос из толпы.       — Я пришёл сюда к вам не как глава Корпуса Охотников. Я пришёл сюда как такой же, как вы, простой житель Стамбула, который хочет мира и порядка, хочет, чтобы всё вернулось на круги своя. Пришёл и увидел, что даже сын нашего Повелителя, шехзаде-регент, отказывается с нами разговаривать! Сколько он уже не выходит, беи и ханым? Сколько ещё он и его династия будут глухи к нашим смертным просьбам? А может… они и вовсе давным-давно покинули Стамбул?       — Я видел! — громко завопил какой-то эфенди. — Я видел карету Хатидже Султан Хазретлери! Она уезжала из города!       — Мне по-настоящему больно это слышать, бей-эфенди, — с трагизмом в голосе произнёс Оздемир, опустив руки. — Я надеялся, что всё это лишь домыслы и слухи, но что мы видим? Французы и персы, их шпионы, уже шныряют по столице нашей Империи! Нескольких мы поймали только за сегодняшний день. Окраинные санджаки захвачены, альянсы разрушаются, заключаются новые — против нашего государства!       Но Оздемира уже почти не слышали: ропот, топот и ор обезумившей толпы делал невозможным слышать его голос. Михримах чувствовала ужас, ползавший холодной змеёй по её спине: толпа жаждала поквитаться с османской династией. Случилось то, чего она так боялась. Толпе и охотникам было под силу снести весь дворец к бесам в Бездну — не только эти хлипкие ворота.       А Михримах понимала, глядя на бессовестное лицо этого садиста, что именно этого он и добивался.       Но где же был Мехмед? Селим? Баязид? Она чувствовала, что они живы, но они не могли покинуть Стамбул, это невозможно. Они бы попросту не решились…       Оставить её, в конце концов, одну здесь. Или их Валиде.       Так что же с ними случилось?       — Шехзаде Мехмед, выходи!       — Пусть шехзаде-регент выйдет! — кричала толпа, размахивая в воздухе кто руками, кто оружием. Среди возмущённых Михримах заметила даже янычар и, что неудивительно, охотников.       Ублюдок Метин Оздемир знал, что сыграет в игру, в которой победит.       Гул толпы заглушил тяжёлый скрип открывающихся ворот дворца. Оздемир не выглядел удивлённым, когда повернул голову и увидел шехзаде Мехмеда во плоти. У Михримах перехватило дыхание: её брат с опущенной чёрной бородой, отросшими волосами и шрамом на левой щеке вышел, опираясь на трость. На голове его был тюрбан их отца-Повелителя, чёрные глаза метали молнии.       За спиной Мехмеда была лишь редкая охрана. При таком раскладе разъярённая толпа могла спокойно разорвать его на том месте — и её старший брат об этом, определённо, знал.       — Брат… — прошептала султанша. Черныш скорбно мяукнул. — Бездна Иблиса, они же убьют тебя…       Мехмед выпрямился во весь рост, пусть и причиняло ему это заметную физическую боль. Сила, которая шла от хромого шехзаде тем не менее оказалась достаточной, чтобы шумная толпа поражённо затихла, когда регент испепеляюще взглянул на нечестивца-охотника.       — Что за дерзость, Оздемир? — взревел он в следующую секунду на уровне слышимости едва ли не всего Стамбула. По коже Михримах прошлись мурашки восхищения. — Что за речи я слышу? Что за яд ты вливаешь в уши правоверных османских подданных?!       — Разве это яд, мой шехзаде? Разве мои — наши — сомнения беспочвенны?       — Опустись сюда, когда с тобой разговаривает шехзаде-регент. Опустись.       Метин Оздемир выждал некоторое время, испытующе глядя в глаза Мехмеду, но подчинился и спустился на пару ступенек, поравнявшись с ним.       — Вместо того, чтобы заниматься тем, что тебе доверил мой отец-Повелитель — вырезать под корень нечисть в нашем городе — ты сеешь смуту, — процедил он громко. — Ты сеешь смуту, встаёшь, как театральный шут, на эту сцену. — Он стукнул тростью по дереву, из которого были сделаны подмостки, где выступал валах. — И внушаешь нашим людям ненависть, в то время как ты должен был искоренить весь Культ с лица Стамбула.       — Стамбула больше нет, мой шехзаде, — горько засмеялся Оздемир, всё ещё оглядываясь на публику, будто заряжая её своими эмоциями. — И вина на этом лежит разве не на вас?       — Шехзаде-регент, мы ждём ответа!       — Да! Ждём ответа!       — Мою дочь продали в рабство!       — Моих детей забрал Культ!       — На моего мужа напали византийцы!       — Мой дом сожгли захватчики-персы! Выплатите мне его цену!       Лицо Метина исказила трагедия.       — Слышите, шехзаде? Византийцы, работорговцы, персы… Все они расплодились на наших землях, словно чума. Культистов в городе стало куда меньше, чем врагов извне. И то, что они здесь, это уже ваша вина.       — Пусть Оздемир-челеби решит наши проблемы! — зазывалы в толпе знали своё дело. — Пусть он нами командует!       — Да! Оздемир-челеби — длань самого Аллаха!       — Я видела, как он говорил с ангелами!       — Жители Стамбула, Аллах да благословит вас, но я считаю, что вы не можете просить у меня такого. Шехзаде Мехмед — ныне глава династии аль-Осман, они — тень Аллаха на земле, а не я… Я же простой раб Всевышнего…       Но его даже слушать не хотели: для толпы нужна была лишь искра — и вот, всё стадо тучей двинулось ближе к воротам. Мехмед сделал несколько шагов назад, и перед ним выступила стража.       — Мы ходим, чтобы падишахом был Оздемир-челеби!       — Да! Он достойный правитель!       — Чума тогда уйдёт с наших земель!       — Он выкинет захватчиков и вернёт их туда, откуда они пришли!       — Султан Оздемир!       — Султан Оздемир! — подхватывала толпа.       Слушая единый голос толпы, Метин уже не боялся смотреть в лицо Мехмеду с победоносным выражением.       — Что вы скажете, шехзаде-регент? Отдадите государство в лучшие руки?       — Плешивый пёс… — прошипел Мехмед, глядя на него с ненавистью. Михримах чувствовала, как её брат наполнялся гневом, но из последних сил держал себя в руках. Она чувствовала, как перед его лицом стирался лик Метина Оздемира: наружу рвалась ярость, и она грозилась обрушиться на предателя в любой момент.       Она должна была что-то предпринять! Что-то сделать… Убить Оздемира прямо здесь — и вину повесят на Мехмеда. Оставить всё как есть — и они потеряют государство, а сам Оздемир не преминет задушить каждого члена династии, чтобы остаться у власти.       Снова тупик…       — Это невозможно… Михримах Султан?       Вздрогнув, она повернулась, готовая вцепиться в глотку тому, кто её окликнул. Рядом с ней стоял изумлённый Матракчи, верная гончая на службе у Ибрагима Паши.       — Как же вы тут оказались? — бормотал он, осматривая её почти в восхищении. — Аллах всемогущий, мы вас потеряли! Ступайте, ради Всевышнего, ступайте за мной скорее…       Матракчи потащил её далеко в сторону, чтобы увести подальше от толпы.       — Что ты задумал, Насух-эфенди? — спросила она холодно, пока он вёл её к торговому входу во дворец, откуда выходили слуги на рынок.       — Михримах Султан, прошу вас, не спрашивайте, сейчас вся надежда на вас… Ибрагим Паша вам всё объяснит.       При упоминании имени дяди кровь Михримах вскипала. С ним у неё обязан был состояться отдельный разговор.       Пройдя мимо стражи и проникнув во дворец, Михримах тотчас провели к Ибрагиму Паше, который стоял у главного выхода из дворца и с чрезмерно напряжённым видом наблюдал за тем, что происходило на главной площади.       Увидев её, он, казалось, даже не удивился. Нервно и резко взмахнув рукой, он подал знак наложницам, чтобы те обступили Михримах и провели за ним.       — Шехзаде Мехмед пока тянет время, но это ненадолго. Иблисово пламя! Если бы Повелитель был здесь, всё было бы иначе. Хвала Аллаху, вы вернулись, Михримах Султан.       — Насух-эфенди не удосужился сказать мне, что вы задумали, дядя.       Он резко развернулся, когда они подошли к каким-то гаремским покоям.       — Оздемир думает, что вы стали ведьмой и покинули дворец. Осмелел. Если вы сейчас выйдете и продемонстрируете ему, что его домыслы — грязная ложь, это остудит его пыл, — не дождавшись ответа султанши, он грубо толкнул двери. — Хатун! Переоденьте госпожу.       И тотчас скрылся. Как бы Михримах ни ненавидела этого пса, он был связал с её матерью проклятьем, и простая смерть его оборвала бы жизнь и её Валиде. А Михримах не могла этого допустить.       Быстро переодеваясь в бурое атласное платье, следуя за руками своих служанок, Михримах вдыхала почти забывшийся запах благовоний, масел, тканей и самого дворца, впитывая его кожей. Из корон она выбрала золотую высокую, принадлежавшую её матери, и приказала прикрепить к нему чёрный платок. Черныш недолго наблюдал за туалетом своей хозяйки, после чего куда-то убежал. Михримах следовало бы заволноваться, но интуиция ей подсказывала, что чёрный кот отыщет дорогу куда угодно.       Посмотревшись в зеркало, выпрямив спину и подняв подбородок, султанша оскалилась и прошептала самой себе:       — Я уничтожу тебя, Метин Оздемир. А потом и тебя, Ибрагим Паша.       Ворота дворца перед ней распахнулись тогда, когда Мехмед уже схватился за меч, а Оздемир готовился праздновать свою победу на костях царствования её династии. Но когда оба повернулись и увидели её, лица обоих приняли совершенно одинаковое выражение ужаса и шока.       — Это же Михримах Султан!       Если раньше от большого скопления людей силы покидали её, то теперь всё было наоборот: ведьминская сущность высасывала всю энергию толпы — и, вкупе с собственной властью и колдовством, толкающимся внутри, она чувствовала себя почти неуязвимой. Гордо шествуя по дорожке к воротам площади, дочь султана хищно улыбалась.       И Мехмед заметил это, она видела.       — Метин Паша, — почти ласково произнесла Михримах. — Мне доложили, вы искали меня.       Она сказала наложницам, чтобы те распустили и расчесали её волосы, чтобы она могла показать отсутствие белых ведьминских волос этому выродку. И всей глупой толпе. И это сработало, потому что Оздемир внимательнее всего вглядывался не в лицо султанши перед ним, а в её волосы.       Не сказали ему, что закончившая обращение ведьма возвращала свой натуральный цвет волос.       «Знай своего врага», так? Здесь ты проиграл.       — Михримах Султан, наша Луноликая султанша, жемчужина нашей Империи… — торжественно произнёс он, впрочем, фальшь и озадаченность в его голосе можно было черпать ковшом. — Какое же счастье видеть вас… здоровой.       — Как здорова я, Метин Паша, так и здоров мой брат Мехмед. Весь этот спектакль, наверняка, не ваших рук дело, я уверена, а какого-то врага нашей Империи. Червя, который жаждет рассорить нас и затем захватить власть. Вам же не нужна власть, вы только что сказали об этом.       — Всё… верно, султанша, — его трясло от того, что Михримах переняла всю инициативу в свои руки, оставила почти оглушённым и беспомощным: в этом спектакле у неё не было роли.       А она пришла и захватила сцену.       — Я лишь беспокоился о вашей семье, моя госпожа. Ведь, как-никак, — здесь его губы изогнулись в усмешке, — я должен в неё вот-вот войти. Мы ведь с вами помолвлены.       Михримах помнила об этом. И знала, что собиралась не дать ему превратить это в свой козырь.       — Пусть свадьба скорее состоится! — заголосили в толпе, которая тотчас подняла это на шум.       Разумеется, глупая толпа не собиралась отступать от главной навязанной идеи. Им было неважно, станет Метин падишахом или супругом дочери султана.       Оздемир заговорил тише, наклонившись ближе к Михримах.       — Госпожа моя, скажите, где ваш отец? Наш Повелитель?       Султанша в ответ оскалилась, сохранив видимость улыбающегося лица.       — Молится о том, чтобы эта Империя не прогнила, пока он не вернётся на трон.       — Что ж, посмотрим.       Мехмед продолжал слушать их диалог с крайне мрачным видом. Михримах чувствовала, как много вопросов и гнева накопилось в груди брата — тот едва мог сохранять спокойствие, его трясло от сдерживаемых эмоций.       — Что же вы скажете, шехзаде-регент? — обратился к Мехмеду Метин, заставив толпу заворожённо слушать его предложение. — Люди жаждут, чтобы кто-то их защитил от этой чумы. Они хотят нашего с Михримах Султан Хазретлери скорейшего брака.       — Мы хотим никях!       — Пусть будет никях!       Жалкое зрелище.       Шехзаде Мехмед долго смотрел прямо в глаза Оздемиру, пока не перевёл тяжёлый взгляд на сестру. Та коротко кивнула ему, и Мехмед издал прерывистый вздох, словно что-то мешало ему и вовсе дышать.       — Да будет так.       — Думается мне, — вздохнул Метин, скрывая ухмылку, — у Шейх-аль-Ислама сегодня вечером не будет дел, и он с радостью заключит наш никях, госпожа. О свидетелях я позабочусь, не волнуйтесь.       Когда за скрывшимся со своими охотниками Метином закрылись ворота дворца, Михримах почувствовала, как на её плечи обрушилась новая тяжесть — собственный брат.       — Иди за мной, Михримах, — он уже направился во дворец.       Столько льда в его голосе она никогда не слышала, даже в самые свои проказливые минуты, если он ловил её с поличным и ругал. Они какое-то время шли в абсолютном молчании, и только слуги возбуждённо и как-то испуганно перешёптывались, глядя на неё. Мехмед за эти месяцы постарел на много лет, это было заметно не только по его внешнему виду, но и по тому, как он держался, как говорил, каким был его голос.       — Куда мы идём, Мехмед? — кажется, она спросила это из страстного желания оказаться неправой: дорога уже подсказывала ей его цель.       Он промолчал, и за поворотом оказалось Чилахане. Сердце Михримах замерло.       Внутрь они вошли неслышно, словно боялись нарушить ту могильную тишину, что стояла в этом месте. Встретивший их Сюмбюль-ага казался бледным и разбитым, словно несколько раз воочию видел Азраиля. За дверью комнаты, у которой он стоял, слышался звук древней египетской флейты.       — Добро пожаловать, шехзаде… султанша, — он поклонился обоим детям султана. — Амон-Мулани-бей внутри.       — Отец бодрствует?       — Бодрствует, шехзаде, но…       Мехмед, не ожидая окончания мысли, тронул дверь в келью падишаха. Михримах бесшумной тенью последовала за ним, проигнорировав жалостливый взгляд Сюмбюля. Мягкий проникающий звук флейты погружал комнату, освещаемую множественными свечами, в таинственный полумрак. Амон-Мулани восседал на подушках в углу комнаты, напевая на продольной египетской флейте успокаивающие мелодии. Михримах взглянула в другую часть кельи и тотчас испытала те же эмоции, что и в день проклятия отца, когда решилась на отчаянный шаг стать ведьмой.       Султан Сулейман, одетый в серую робу, держал в руках то самое зелёное кольцо их матери, Хасеки Хюррем Султан. Он взирал на него полупустым взглядом, оперевшись плечом на стену. Блики света играли на его худом, тронутом старостью лице.       — Папа… — прошептала едва слышно Михримах.       Амон-Мулани, которому на вид было чуть меньше сорока лет, бритый налысо, взирал на пришедших гостей из-под прямых чёрных бровей. Сюмбюль-ага просеменил в келью за наследниками. Обоняние почуяло вкрадчивый запах благовоний, расположенных в вазочках из мраморного оникса в углах кельи.       — Музыка Амон-Мулани-бея успокаивает нашего Повелителя… — тихо сказал он, объясняя Михримах происходящее.— И снадобья Нурбану-хатун помогают. По ночам ему по-прежнему снятся кошмары, поэтому порой он не спит несколько суток… Боится.       — Он разговаривает с вами? — спросила Михримах.       — Он не говорит с того дня, как его прокляли, — ответил за Сюмбюля Мехмед. Во мраке комнаты блики огня играли в его глазах почти свирепо. — Нашего отца больше нет, Михримах. Это — его смертная оболочка.       Она понимала, ему не стоило ничего уточнять. Проклятье, насланное Ксаной, лишило её отца его личности, стёрло разум и память, приобретённые рефлексы — абсолютно всё. Султан Сулейман превратился в новорождённое дитя.       Сюмбюль-ага вышел из кельи, пока дети молча и с тяжёлым сердцем рассматривали родителя, и вернулся с маленьким подносом.       — Повелителю пора принимать снадобье.       Евнух налил в чашку, судя по раздавшемуся яркому запаху, зелёный чай и добавил туда содержимое одного из маленьких прозрачных сосудов, тщательно перемешав. Амон-Мулани отложил свою флейту, заставив Повелителя едва заметно перевести взгляд в его сторону, как бы молча спрашивая, почему тот остановился. В ответ египтянин достал лютню и заиграл новую мелодию, такую же тихую и чарующую.       Сюмбюль-ага тем временем присел на колени перед падишахом и с великим трепетом поднёс ему к сухим обескровленным губам чашу. Сулейман даже толком не пошевелился, когда жидкость влилась в его рот. Михримах застыла со страдальческим выражением, когда увидела, как Сюмбюль аккуратно затем надавил на горло султана и чуть запрокинул ему голову, чтобы снадобье с чаем попало внутрь. Повелитель мира повернул голову и снова уткнулся бездумным взглядом в кольцо в своих ладонях. Сюмбюль вышел из кельи, аккуратно закрыв за собой дверь, а египтянин-камергер продолжил играть на своём инструменте.       — Как попасть в Иншалост, Михримах?       Султаншу будто обдало кипятком. Она посмотрела на Мехмеда с болью.       — После всего… Ты хочешь спросить у меня именно это?       Он окинул её оценивающим взглядом.       — Ты выглядишь вполне здоровой — значит обращение прошло хорошо. На тебе нет следов побоев, ты причёсана, на щеках румянец — выходит, в Иншалосте с тобой обращались тоже хорошо. И поскольку ты здесь — ты знаешь дорогу. Скажи, как попасть в логово Культа.       Её сердце упало вниз.       — Мехмед…       — Михримах, нет. Никаких сердечных встреч, объятий и слёз, — он смотрел на неё со смесью жалости и жестокости, в голосе его была сталь, но между бровей залегла морщинка боли. Он смотрел на неё строго, как на провинившегося ребёнка. — Посмотри на нашего отца. Его убило колдовство. Посмотри на наш дом. Его разрушило колдовство. Посмотри на меня. Эти шрамы, — он указал на лицо и затем на живот, скрытый кафтаном, — нанесены колдовством. А теперь взгляни на себя. Ты стала этим самым колдовством.       — Я же не хотела этого, как вы все не понима…       — Понимаем, — перебил он её эмоциональный порыв злости, отвернувшись. — Но не принимаем и не оправдываем. Не жди этого от нас. Милая сестра, жертва в этой истории не ты. Не претендуй на её место.       Слова его били наотмашь и отзывались внутри жгучей обидой.       — Я не ругаю тебя, не отрекаюсь от тебя и не заставляю извиняться за то, что ты стала одной из них, — покачал головой он. — Но это всё. Ты совершила большую ошибку и будешь сама расплачиваться за неё. Хотя бы раз в жизни.       Султанша молча поджала губы, сдерживая гнев и слёзы. Лучше бы Мехмед кричал на неё, лучше бы обвинял и заставил раскаиваться. Лучше бы был тем Мехмедом из её детства, который так страстно ругал её, словно переживал за неё больше всех на свете. И который больше всех защищал её даже от собственных родителей. Это огромное участие в его глазах, эта огромная любовь — всё это заставляло её трепетать от радости и порой даже раскаиваться в своих шалостях. Она чувствовала, что, что бы ни случилось, Мехмед будет на её стороне.       А сейчас в его глазах стояло лишь порицание и смирение. Он перестал держать её за руку, как всю жизнь до этого. И именно от этого чувства ноги Михримах едва не подкосились, а щёки не увлажнились слезами. Потому что Мехмед знал её, возможно, лучше её самой, а потому говорил чистую правду: совершив ошибку, она так надеялась нацепить на себя образ жертвы.       «Не вздумай встречаться со своей матерью. Ты причинишь ей этим только боль. И разрушишь ту хрупкую иллюзию жертвы, которой она окутала тебя в последний раз», — так ведь ей говорил Ишкибал. И она не послушалась его.       Иллюзию жертвы.       «Жертва в этой истории не ты».       И пусть её никто не понимал, пусть. Безразлично. Она сама разберётся — у неё хотя бы была сила на что-то повлиять.       Мехмед бросил последней взгляд на отца и, кивнув египтянину, покинул келью, молча дав понять сестре последовать за ним и продолжить разговор.       — Я не знаю, как попасть в Иншалост, — прохладно ответила она наконец, взяв себя в руки и нацепив равнодушный вид.       — Тогда как ты попала туда? — бросил он через плечо.       — Меня вывел… чёрный кот, — звучало это гораздо глупее, чем она могла представить.       Мехмед долго смотрел на неё, пока со вздохом не отвернулся.       — Пожалуй, мне не стоит ничему удивляться.       — Он вывел меня через кучу тоннелей и разветвлений к ковровой лавке в городе. Там есть вход в подземелья. Но как уже дальше не заблудиться в этом лабиринте — я не знаю. У культистов есть амулеты, которые выводят их на нужные дорожки. У меня такого нет.       У её брата был такой разочарованный вид, будто в его голове в этот момент мелькали мысли о бесполезности «жертвы» Михримах. Какое-то время они молчали, не привлекая внимания слуг и наложниц. Те едва не отскакивали от них в страхе, низко склоняя головы — настолько, должно быть, свирепо выглядели ныне старшие наследники престола. Скорее даже фактический султан и глава гарема.       — Как наша Валиде?       Она опустила голову, сжав руки в кулаки.       — Плохо. Она умирает. Единственное, что поддерживает в ней жизнь, это связь с нашим дядей, Ибрагимом Пашой. Пока жив он — будет жива и она. Умрёт один из них — скончается и второй. Поэтому придётся повременить с изощрённой местью нашему дяде за предательство матери.       Мехмед с силой распахнул двери в свои покои, когда они добрались до них.       — Что за дьявольская связь?       — Это проклятье, разумеется. Она не раз являлась ему с помощью колдовства, — Михримах сцепила руки на груди. — Сначала Ксана и Сандро преследовали цель свести Ибрагима Пашу с ума, но тело моей Валиде оказалось слабее, чем они думали. И времени у неё осталось немного. Если не разрушить эту связь и не вытащить маму из Иншалоста, она погибнет.       Мехмед, сидевший на троне, задрожал — едва заметно, но этого было достаточно, чтобы понять, какую бурю чувств он сдерживал в себе. Шехзаде стиснул челюсти почти до боли, так, что можно было слышать скрип зубов. Костяшки его пальцев побелели.       — Ты же теперь одна из них, Михримах. Так разрушь проклятие.       — Думаешь, если бы я могла, не сделала бы этого? — спросила она гневно. — О том, как разрушить проклятие, знает только Ксана, верховная ведьма Ковена. Но она вряд ли расскажет о нём просто так. Сначала до неё нужно добраться.       Мехмед устало погладил лицо ладонями в жесте бессилия.       — Ряды корпуса янычар поредели. У нас нет армии, чтобы силой взять подземный город.       — И не получилось бы, — покачала головой султанша. — Даже если мы проникнем в подземелья всей объединённой армией со всех сторон, огромная часть будет уничтожена ещё на подходах к Иншалосту дозорными культистами и колдовскими барьерами, которые они поставили.       Мехмед задумался, сжимая и разжимая руку. Михримах заметила, что на троне он сидел в точности в той же позе, что и их отец.       — Тогда нам нужны предвестники, — наконец произнёс он, погладив короткую бороду. — Но их слишком мало для целой армии, даже будь у нас такая.       — У нас есть предвестники, кроме Нади?— недоумённо спросила Михримах.       Брат не успел ей ответить, будучи прерванным стуком в дверь.       — Войдите.       Зашедший в покои привратник поклонился.       — Шехзаде-регент, к вам Турхан-хатун.       Глаза Мехмеда заблестели, лицо его посветлело, хоть он и попытался это скрыть за своей привычной сдержанностью.       — Пусти.       Михримах выгнула бровь, услышав незнакомое имя.       — Что за Турхан?       В следующий миг в комнату ворвался настоящий ураган в лице бывшей пленницы ассасинов, Нади. Светловолосая предвестница выглядела так, словно убегала от самого дьявола. Волосы её были убраны в хвост и растрёпаны, обычно мягкие черты лица — напряжены до предела, руки тряслись и нервно пытались развязать тесёмки на плаще. Вбежав и почувствовав присутствие колдовства, Надя вздрогнула, словно увидела призрака, и едва не встала в боевую стойку. Затем взгляд её стал более осмысленным.       — Михримах?       — Здравствуй, Надя.       Казалось, тысяча совершенно противоречивых мыслей проносились в ту секунду в голове у предвестницы, поскольку на лице её мелькали то недоверие, то радость, то надежда, то снова опасение. Она переводила вопросительный взгляд от Мехмеда до его сестры, как бы пытаясь понять, как ей себя вести. Стояла ли перед ней ведьма, пособница Ксаны и Сандро, лишённая собственной воли и отравленная идеями Культа, или это была та же Михримах Султан?       Михримах решила ей помочь, позволив неловкой улыбке проявиться на губах.       — Я рада тебя видеть.       И Надя вздохнула с облегчением, подходя ближе более смело. Оглядев султаншу с ног до головы, она напружилась, как струна.       — Обращение, вижу, прошло… хорошо. Ты в порядке?       — Лучше, чем когда-либо, — спокойно ответила Михримах.       — Ты нашла моего брата?       Это было непросто для «усмирённой» новообращённой, но всё же природной хитрости ей хватило, чтобы из тонких ниточек узнанной у адепток и ведьм информации сплести нужную картину.       — Его нет в Иншалосте, — Михримах выглядела более чем уверенно. — Кажется, он сбежал.       — Как сбежал? Когда? Что же с ним теперь? — казалось, новость об исчезновении её брата взволновала Надю не на шутку. Возможно, узнай она, что брат всё ещё был жив-здоров в логове Культа, новость бы эта порадовала её больше.       Так ведь она хотя бы могла знать, что он точно там находился. А теперь — новый виток неизвестности.       — Мы найдём его, — вступил в разговор Мехмед, поднявшись со своего трона. — Ты ведь чувствуешь, что он жив?       — Да.       — Значит, всё хорошо, — он положил ладонь ей на плечо, и Михримах даже без ведьминской интуиции могла понять, что за картина перед ней разворачивалась.       И испытала двоякие эмоции.       Они встретились: лёд и пламень, осторожность и импульсивность, мнительность и холодность — встретились, столкнулись и взволновали кровь. Михримах с интересом поглядывала то на славянку Надю-Турхан, которая со смешанными чувствами смотрела на Мехмеда, то на своего старшего брата. Оба смотрели друг на друга осторожно и, конечно же, «ничего не значаще», с полной уверенностью, что второй ничего не поймёт.       Оба израненные первой любовью, недоверчивые, но страстные натуры.       Михримах немного ревновала. Конечно, она ревновала: брат Мехмед оставался холодным и безразличным почти к каждой наложнице, которая была в его гареме. Возможно, это было связано со смертью его первой любимицы, Шемсишах, которая, по словам проницательного Селима, была так похожа внешне на неё, Михримах. Брат пылинки сдувал с этой девицы, ведя себя порой, как дитё взбалмошное, потому что наложница была неглупа и, несмотря на отсутствие к шехзаде каких-либо чувств, успешно делала вид, что тот ей небезразличен. И проблема была в том, что и Мехмед был неглуп — и чувствовал отсутствие ответа со стороны Шемсишах. И когда она умирала от тифа, маска её спала, и то, с какой неприязнью она смотрела на принца, чьим вниманием была одарена сторицею, очень задело его за живое.       Султанша ненавидела глупую, но жестокую в своей женской сути Шемсишах. Меркантильная, но красивая, обладавшая совершенно безобидным выражением лица, наложница тем не менее крепко завладела вниманием её брата, и ей ничего не оставалось, кроме как закрыть на это глаза — так или иначе, а счастье брата было ей дороже любых своих личных неприязней.       Эта Надя — или Фема, как она просила её называть, — была другой, как чувствовала Михримах, чьи ощущения и интуиция из-за колдовства усилились многократно. Внешне она была противоположностью Шемсишах, по своей сути была не особо разговорчива, предпочитала сидеть тише воды, ниже травы — и ей удавалось пустить этим пыль в глаза не слишком разбиравшимся в людях обитателям дворца. Но Михримах интуитивно понимала, что на самом деле из этой славянской девчонки так и рвались наружу жизнь и боль.       Глядя на неё, Михримах не могла определиться с впечатлением. Что могла чувствовать, помимо благодарности и уважения к её знаниям, она не знала. Мехмед мог сколько угодно держаться стороной любых девушек, кроме своей сестры, но его глаза начинали блестеть знакомым огоньком, когда он смотрел на Надю. И Михримах понимала, что было лишь вопросом времени и обстоятельств, когда терпение оставило бы его.       И Михримах хотелось бы узнать эту Надю получше, чтобы быть уверенной в том, что её брату не причинят новой боли.       — Новое имя? — спросила она, прерывая момент слабости стоявших перед ней людей.       Те вздрогнули и отвернулись друг от друга, возвращая хладнокровие на лицо.       — Это придало бы Наде должного статуса здесь, — объяснил Мехмед, убрав руки за спину. — Как икбал шехзаде-регента. Не хватало нам ещё дешёвых гаремных интриг.       — А религия?       — Ничего не изменилось, — покачала головой Надя.       — Это хорошо, — Михримах одобрительно закивала. — Тебе нужно укрепить своё положение во дворце, Мехмед. Раз ты теперь… старший наследник.       На лице Мехмеда проступила тень. Лишние слова были не нужны: Михримах лучше всех знала о противоречивости отношений двух первенцев Хюррем Султан и Махидевран Султан.       — Конечно, в идеале тебе бы хорошо забеременеть каким-то образом, — попыталась пошутить Михримах. Выражение праведного ужаса, проступившее тотчас на лице покрасневшей Нади, и то, как прочистил горло Мехмед, заставило её позабавиться. Но на лице её тут же выступила серьёзность. — Я без шуток, на самом деле. Нам нужна единая армия, нам нужен султан, а не регент султаната.       — И что ты предлагаешь? — Мехмеду, кажется, совершенно не нравилось, к чему клонила его сестра.       — Мы должны объявить о смерти нашего отца-Повелителя и сделать тебя новым султаном.       Она ожидала гневных речей с плевками и проклятиями, очередных увещеваний о предательстве, размахиваний руками, но Мехмед лишь глубоко вздохнул и со скорбным выражением кивнул.       — Другого выхода нет.       — Есть ещё кое-что, — вдруг что-то вспомнила Надя. — Ради чего я и пришла.       Мехмед и Михримах посмотрели на предвестницу.       — Селим. Он отправился к принцу Генриху, чтобы просить того организовать побег Нурбану.       — Что за побег? Что случилось, пока меня не было? — заволновалась султанша, напрягшись. — Где Нурбану и остальные?       Шехзаде-регент помрачнел. Слово взяла Надя.       — Когда ты ушла, в Нурбану проснулось насланное ранее проклятие. Она обезумела, Баязид усыпил её, и Нурбану заперла себя в мире собственных кошмаров. Мы с моими родичами-предвестниками помогли вытащить её оттуда. Пока Нурбану приходила в себя, на особняк совершил налёт Оздемир и взял её под стражу, как ведьму.       — Как… — Михримах потеряла дар речи, зашептав угрюмо. — Она же не ведьма!       — На ней осталось клеймо после того кошмарного сна, — объяснила Надя и сжала губы с неприязнью. — Для Оздемира никаких других доказательств не нужно.       — Кто-то навёл его на неё… Но кто?       В голове Михримах, словно жуки, заползали неприятные мысли о каком-то человеке, которому начали доверять её младшие братья. Она могла поклясться, что наводка охотникам была его рук дело.       — Под подозрением целый Мэнор де Лис, — произнёс Мехмед. — Мы никому из тамошних слуг не можем доверять. Но факт фактом: Нурбану — заложница охотников, и мы не можем лишний раз пошевелиться.       Михримах затрясло от гнева, взгляд её наполнился тьмой.       — Я убью этого сукиного сына…       Ругательства из уст сестры прозвучали остро для слуха Мехмеда, но он смолчал, прикрыв веки. Ситуация, на самом деле, заслуживала куда более грубых слов. Правда, помочь это ничем не могло.       — Где Баязид сейчас?       — После того, как Нурбану забрали, он исчез, — пожала плечами Надя.       Мехмед вскинул глаза к потолку.       — Зная его, он, должно быть, поднимет всё Братство на уши, лишь бы сравнять Корпус с землёй.       — С каких пор его так заботит судьба Нурбану? — выгнула бровь султанша. Впрочем, ответ ей пришёл в голову раньше, чем она осознала его.       Фема же его просто озвучила.       — Выяснилось, что он к ней неравнодушен.       — Селим знает?       — Знает, — кивнула предвестница.       — Они пытались убить друг друга?       — Даже не посмотрели друг на друга с той ночи, как Баязид вытащил Нурбану из когтей её сознания.       Михримах тяжело вздохнула, подошла к маленькому столику, где стоял кувшин с вином и налила себе немного в кубок. Смочила горло. Новые факты значительно усложняли ситуацию, но она ни в коем разе не собиралась сдаваться. Корнем зла так или иначе оставался Метин Оздемир — и, как ни парадоксально, чем больше рычагов давления на её семью он получал, чем теснее переплетал свою судьбу с ними, тем уязвимее он становился.       И она собиралась этим воспользоваться.       — Сегодня вечером мы с ним поженимся, — заговорила Михримах тёмным голосом. Снова пригубила кубок. — Это будет его самой большой ошибкой.       — Михримах, не глупи, — напрягся Мехмед, подходя ближе к сестре. — Помимо того, что у него в руках Нурбану, сейчас Оздемир в глазах города стоит на ступеньку ниже только пророка Мухаммеда и самого Аллаха. Если с ним что-то случится, обвинят нас.       Разумеется, она это хорошо понимала.       — Его разум очень силён, — продолжила Турхан, скрестив руки на груди и принявшись задумчиво измерять шагами ковёр в центре покоев. — Вряд ли даже Ксане удалось бы овладеть им.       Михримах шумно вдохнула воздух носом.       — Неприкосновенных нет. — После этих слов в покоях повисла тяжёлая и мрачная тишина, давившая на виски. Михримах обдумывала свой план. — Ты говорила, что вытаскивала Нурбану со своими родичами-предвестниками, Надя. Где они сейчас?       — Всё ещё в Мэноре.       — Хорошо, — губы её исказила жестокая улыбка. — Перед своей свадьбой я бы хотела сделать ещё кое-что. Стража!       Привратники с поклоном вошли в султанские покои.       — Слушаем, султанша?       — Схватите Ибрагима Пашу и бросьте в темницу.       Аги замешкались и посмотрели на шехзаде-регента. Тот опешил от слов сестры и открыл рот, чтобы что-то возразить, но взгляд Михримах против воли заставил его сказать совсем другое:       — Делайте, как говорит султанша, — когда стражники скрылись за дверью, он словно очнулся от дурмана. — Михримах, что это такое? Что ты задумала?       Но его сестра уже преспокойно шла к выходу, не собираясь продолжать этот разговор.       — Делаю то, что надо было сделать уже давно.       — Михримах, каким бы ублюдком и предателем ни был наш дядя, он сейчас последняя линия обороны нашего дворца! Он командует последними верными нам янычарами! Если мы бросим его в темницу…       — …Этих янычар возьмёшь под прямое командование ты, как и нужно было сделать с самого начала. Довольно этих игр, — отозвалась она хладнокровно и тотчас покинула покои.              Её кровь кипела. Едва поспевавшие за ней евнухи опасливо переглядывались, боясь даже слово сказать султанше, вышагивавшей перед ними не так, как они помнили. Раньше Михримах Султан ступала по мрамору Топкапы гордо, как маленькая львица, копируя походку родной матери, её мимику и жесты, шлейф насмешки и высокомерия заставлял относиться к ней с осторожностью и пренебрежением.       Теперь же от былой Михримах Султан не осталось ничего. Эта молодая женщина шла прямо, громко выстукивая каждый свой шаг, держа голову прямо, взгляд её был серьёзен и мрачен, бесследно исчезли высокомерие и павлинья манерность. Одевавшаяся ранее в невинные или игривые светлые оттенки, нацепляя причудливые, почти детские украшения, сейчас она отдала предпочтение величавой короне и тёмным оттенкам, которые ознаменовывали её высокий статус и огромную силу.       Возможно, поэтому стражники темниц даже не спросили султаншу о причинах её присутствия там, где держали важных политических заключённых. Молча расступились, опустив головы.       Судя по яростным хриплым проклятиям, издававшимся из камеры, Паргалы Ибрагим Паша был, мягко говоря, озадачен таким внезапным решением прибывшей во дворец дочери султана. Визирь-и-Азам бил ногами деревянную дверь, осыпал угрозами рядом стоявших охранников и всеми силами старался выбить злосчастное препятствие на своём пути.       — Оставьте нас, — приказала она страже.       Увидев Михримах Султан, вставшую на расстоянии вытянутой руки перед деревянной дверью, визирь замер. И тотчас издал нервный смешок, обхватив руками железные прутья маленького окошка в верхней части двери.       — Это была очень хорошая шутка, Михримах Султан, — он пытался говорить с надменным весельем, будто всё происходящее и впрямь веселило его и ничуть не волновало, но взбухшие вены на алом от гнева лице выдавали его с потрохами. — Я бы даже сказал, вполне убедительная демонстрация вашей силы. Вполне в духе вашей дражайшей матушки. А теперь довольно игр в Валиде Султан — выпустите меня отсюда.       Раньше Михримах привычно сложила бы ладони на животе, подняла подбородок и посмеялась в лицо своему врагу. Но нет. Михримах с тем же непроницаемым выражением подошла ближе к клетке.       Молчание действовало Ибрагиму на нервы. Его затрясло от сдерживаемой ярости.       — Это месть за вашу Валиде, я понял. Тогда отдайте приказ казнить меня, к чему мелочиться, Михримах Султан? Вы знаете, что из-за меня ваша мать оказалась в лапах Культа. Именно из-за меня она умирает там каждый день в муках, я чувствую это даже отсюда… Её стоны, её слёзы… — он продолжал низким голосом провоцировать её по непонятным ей причинам. — Впрочем, держу пари, вы видели это своими глазами, раз я нахожусь в этой крысиной яме, а вы стоите по ту сторону двери… Так что? Где же ваша обычная импульсивность? Под стать вашей Валиде, а?       В следующий миг Михримах схватила Ибрагима Пашу за горло и притянула к себе, заставив больно удариться о железные прутья клетки. Визирь тотчас замолк, шокированный. Глаза ведьмы наполнились чёрным, как само колдовство, гневом.       — Я не моя Валиде, дядя. Я не стану разбрасываться словами и плести интриги, чтобы добиться вашей казни. Я могу взмахом руки свернуть вам шею — и Аллах мне свидетель: одна эта мысль доставляет мне невероятное удовольствие…       Глухое понимание обрушилось на него. Визирь чуть приоткрыл рот в изумлении.       — Так это правда… — прохрипел он.       — Что я ведьма? — её брови поднялись. — О, да. Вы это знаете. И знаете теперь, что мои слова правдивы. А не убью я вас, потому что вас и мою Валиде связывает проклятие. Умрёте вы — умрёт она, а я не могу этого допустить.       Хватка на горле его исчезла, и Михримах опустила руку.       — Что теперь? — Ибрагим заговорил без прежнего высокомерия. Теперь в его голосе сквозила опасливость. — Вы собираетесь продержать меня взаперти до конца моих дней, султанша? Сожалею, но я единственный оставшийся человек с реальной властью в этом государстве, который на вашей стороне.       Михримах тихо рассмеялась.       — На нашей стороне? На нашей стороне не может быть тот, кто при первой же возможности воспользовался помощью наших врагов, чтобы избавиться от нашей Валиде. Из-за вас и вашей жажды мести отец-Повелитель оказался уязвим и проклят. Теперь садист-предатель становится тенью Аллаха в Империи. И во многом по вашей вине.       — Знаю, — он удивил её этой фразой. — И ненавижу ублюдка Оздемира не меньше вас, султанша. Может, и больше.       Ибрагим придвинулся ближе к прутьям, чтобы показать Михримах искренность в своём взгляде.       — Это вы отправили свою Валиде в моё сознание в последний раз, султанша. Вы через неё передали мне информацию об артефакте, что ищет Культ. Потому что знаете… что она доверяет мне. Почему бы и вам не последовать её примеру?       — Моя Валиде доверяет вам отчасти из-за проклятия, отчасти из-за отчаяния, — она сложила руки на груди. — А ваша «реальная власть», Ибрагим Паша, — это ныне пых, ничто. Но как бы там ни было… Невзирая на то, что я мечтаю сделать с вами, я в последний раз в отношении вас буду руководствоваться разумом. Извлеку максимальную пользу.       Ибрагим сощурил глаза, продолжая молчать. Михримах заметила, как он нервно сглотнул, но постарался это скрыть за воротником кафтана.       — Вот как мы поступим, — она улыбнулась, наклонив голову. — Вы отправитесь в подземелья дворца и прочешете их вдоль и поперёк, пока не отыщете Коготь Шабаша и не принесёте его мне.       Испытав его последующим молчанием и собственным злорадным предвкушением на лице, она добилась того, как краснота на его лице сменилась бледностью. Казалось, он не понимал, что было страшного в решении Михримах. Вернее, в чём был подвох.       — А затем… — тон её стал тише, лицо ведьмы приблизилось к прутьям. — Поверьте мне, когда всё это закончится, я разорву проклятие. И после… вы будете молить о смерти.       Миг — и все внутренние барьеры Ибрагима Паши, из-за которых ей было тяжело ощущать его истинные эмоции и мотивы, рухнули, разбились, превратились в пыль, выпустив наружу последовавший за оглушительным осознанием её слов страх.       Это было самым прекрасным зрелищем, которое она видела в своей жизни. Оно наполнило её небывалой энергией, и теперь даже далёкий лёгкий смех Мола Фиса не смущал её, не злил. Ей хотелось смеяться вместе с ним.                     Часы после начала торжеств по поводу своего никяха Михримах Султан проводила в одиночестве. С благословения шехзаде-регента большая часть ненужных плясок и помпезностей были исключены. Шейх-аль-Ислам в присутствии свидетелей закрепил брак Михримах Султан и Метина Оздемира Паши, после чего новоиспечённый муж Династии отправился праздновать к своим товарищам из Корпуса, а султанша, облачённая в алые брачные одежды, вернулась в покои Хюррем Султан.       Запахи родного дворца казались ей чужими, и это ощущение ей совсем не понравилось. Если раньше она была мерзлячкой, то теперь ревущий морозный ветер из распахнутого окна не щипал кожу, а приятно охлаждал. Михримах закрыла глаза и тяжело вздохнула.       Внутри что-то с силой бухнуло.       — Персефона?       Невозможно.       Султанша обернулась, сохраняя равнодушное лицо. Окинула взглядом зашедшую женщину с ног до головы: черноволосая, в редком свете канделябров блестели незнакомые зелёные глаза, тело было обтянуто простецким платьем рядовой наложницы, на плечах накидка. В горле пересохло. Может, провокация охотников?       — Ты с кем-то перепутала меня, хатун. Я велела оставить меня одну, ступай, — сдерживая возникшую дрожь в теле, султанша снова отвернулась к окну, соединив за спиной руки.       Судя по шороху платья, незнакомка преспокойно проигнорировала приказ и опустилась в кресло у её окна. Ранее там, помнится, сидела всегда Михримах, общаясь за чашкой чая с любимой Валиде.       Которая отреклась от её за то, что она хотела спасти их семью.       Как долго ещё эта мысль будет жалить её при упоминании матери?       — Вам с Ишкибалом удалось нас одурачить, — голос был вкрадчивый, прохладный, тихий, он гулял по коже, словно маленькая ядовитая змея, но не кусал. — Непривычное чувство для таких интриганов, вроде нас. Но всё же… не думала же ты, что твой побег останется незамеченным?       Михримах похолодела от корней волос до кончиков ногтей. Она не могла предположить, что её исчезновение спишут на побег, что обман Ишкибала насчёт усмирения так быстро вскроется, что придут так быстро — и что теперь? Её убьют? Сожгут?       — Я не расслышала твоё имя, — она постаралась сделать так, чтобы голос не дрожал, и повернулась вполоборота к незнакомке.       — Не расслышала, всё верно, — кивнула лженаложница, не отрывая внимательного взгляда от султанши. — Не волнуйся. Не будет никакой мести: ни за ваш обман, ни за твой побег. Я пришла сюда просто поговорить.       — Откуда такая щедрость? — голос всё же дрогнул, когда Михримах перебила женщину. — Кто ты такая?       — Я спасла твою жизнь, когда Ишкибал притащил тебя почти бездыханную в Чертог. Так что… с твоей стороны было бы тактичнее не перебивать меня, девочка.       Михримах приоткрыла рот, не в силах совладать с образовавшейся внутри смесью страха, недоверия и непонимания. Она во все глаза изучала женщину перед собой, пытаясь вспомнить, не видела ли она её в Иншалосте. Никаких совпадений: разве что Ишкибал упоминал о какой-то Каллисто. Но по его словам, ей не было до неё никакого дела.       — Кто-то нас стравливает. Твою семью, нас, охотников, ассасинов, предвестников. Усложняет всё — и тем самым выставляет наш Культ в нелицеприятном свете. Изначально всего этого ужаса не должно было случиться. Мы собирались отвлечь ненадолго внимание, найти нужного человека в этом дворце, а затем проникнуть в подземелья и забрать Коготь Шабаша. Ты уже, должно быть, слышала о нём.       Султанша осталась стоять молчаливой статуей.       — Затем вмешалось Братство. Из ниоткуда появились охотники во главе с твоим… — женщина изобразила жалость и насмешку, — супругом. Потом на запах тлеющей Империи слетелись Лжепалеологи. И появились так, будто кто-то их надоумил. Всё это — хаос, которого мы не желали. И ты можешь положить этому конец. — Женщина нагнулась чуть ближе, оперевшись руками о подлокотники. — Поставить в глупой войне точку. Потому я и пришла к тебе сюда с предложением о сделке.       Прозвучал саркастичный смешок.       — Я знаю, как сладки речи Культа. Знаю, как никто другой, как вы искусны в обмане и совращении. И знает ли Ксана о твоём присутствии здесь? — яд срывался с губ Михримах бесстрашно, но вся сила его испарялась в том, как дрожали её пальцы.       Женщина с жалостным видом покачала головой.       — Не играй передо мной лицом, деточка. Я вижу, как у тебя дрожат руки.       — Ты пришла сюда ко мне втайне от верховной. Не попыталась убить за обман, — перечисляла она почти со злостью. Ей осточертели интриги Культа. А также то, как она сама во всех них запуталась. — А сейчас ты ещё и предлагаешь мне сделку? Нет, я не могу больше доверять Культу.       Михримах взяла со стола стакан с водой и попыталась сделать пару глотков — глотать было очень тяжело.       — И всё же… — вздохнула незнакомка так, словно ожидала такого ответа. — Сейчас ты здесь, в месте, которое больше никогда не станет твоим домом, только потому, что ты полезна своей семье. Лишь поэтому они терпят твоё присутствие. Ты для них предательница. А мы дали тебе новое имя. В твоих жилах течёт наша кровь. Ты доверилась одному из нас.       «Ты мне не дочь», — промелькнуло тотчас в голове у Михримах. Глаза наполнились неконтролируемым гневом, и она сделала глубокий вдох через нос, чтобы успокоиться.       — Но ты всё ещё можешь спасти свою семью, раз лишь этого ты желаешь по-настоящему. Если научишься доверять правильным людям.       Из широких рукавов платья незнакомка достала маленький пузырёк с прозрачной жидкостью и потрёпанную толстую тетрадь, перевязанную тонкой верёвкой. Изящно покрутила её в руках и рассмотрела со всех сторон.       — Много-много лет назад, когда мы начали искать артефакт, в наш Культ попал юный швед с необычными способностями, лишённый любых эмоций. Он искал, как исцелиться от своего проклятия. Но с некоторых пор его начало тянуть к тебе… что оказалось взаимно, — добавила со смешком женщина. В суженных глазах же не было ни капли веселья. — И когда он явил тебе свой истинный облик, у тебя в голове наверняка возникли вопросы о его прошлом: кто он такой, кто его проклял, чего он желает?       Михримах не желала показывать, что была совсем несведущей в хитросплетениях истории Культа. Или своего ментора. Ей действительно вспомнился один из уроков верховной, посвящённый, иронично, усмирению и прочим мощным проклятиям.       — Ксана рассказывала, его прокляли. Какая-то Колдунья с Севера. Но эта история давно в прошлом.       — Ох, — женщина изогнула губы в довольной улыбке. — Что ж, если я переоценила твои амбиции и любознательность, нам более не о чем разговаривать. Ты можешь продолжать барахтаться в том болоте, в которое тебя затянули внешние силы, пока не утонешь со всей семьёй. Любопытно, надолго ли хватит твоей смелости, когда Ксана и Сандро узнают о вашем обмане? Если же нет… думаю, мы можем прийти к соглашению.       Чего же добивалась эта культистка? Михримах долго изучающе всматривалась в её глаза, пока та терпеливо выдерживала её взгляд. Судя по уверенности в себе и словам о спасении её жизни, перед ней сидела важная персона из Культа. Возможно, кто-то из ближайшего окружения Ксаны.       — И что же ты предлагаешь мне? — вопросительно выгнула бровь султанша, скрестив руки на груди. — Перерыть подземелья и отдать Культу Коготь Шабаша?       Ведь, в конце концов, именно этот вариант приходил и ей самой в голову.       — Ни в коем разе. Я убедилась в том, что само существование этого артефакта — яблоко раздора, то, из-за чего рушится наш Культ. Я хочу, чтобы, найдя артефакт, ты уничтожила его.       — В этом и заключается твоё соглашение? — вариант, предлагаемый ей этой женщиной, был слишком удобным и лёгким для всех сторон конфликта. В чём-то был подвох, но Михримах не могла понять в чём. — Как только артефакт исчезнет, корень зла будет вырван — и война прекратится?       Улыбка спала с лица женщины. Она мрачно посмотрела на Михримах.       — Прекратится. Но последствия будут страшными для нас. Культ будет уничтожен, а твоя страна — разорена. Придётся приложить много усилий, чтобы восстановить утраченное. Но поверь мне: это — меньшее из зол.       — Так в чём же выгода для тебя?       Наконец незнакомка поднялась с кресла и поравнялась с султаншей, показав ей своё лицо в лунном свете. Овальное, с пронизывающим взглядом зелёных глаз — казалось, будто она смотрела сквозь Михримах.       — Когда всё закончится, ты сделаешь так, чтобы я и мои сородичи покинули Стамбул живыми и невредимыми. Взамен я скрою ваш обман перед Ксаной и Сандро. И, возможно, раскрою тебе несколько тайн, которые от тебя тщательно скрывают.       Взгляд прожигал насквозь, почти парализовывал. Михримах чувствовала каждым дюймом кожи, что покрылась мелкими мурашками, как сильна была ведьма перед ней. Ей ничего не оставалось, кроме как промочить слюной горло и едва-едва заметно кивнуть, не разрывая зрительного контакта.       Лица женщины коснулась лёгкая ухмылка.       — Договорились, значит? — прозвучал тихий пугающий голос. Михримах вздохнула в ответ на это. — Не смотри так, Персефона. Меньшее зло, помнишь? Ксана, Сандро, даже Ишкибал — все они хотят лишь хаоса и власти.       Не услышав ответа, культистка ещё раз оглядела лицо султанши перед собой и, покрыв голову капюшоном, медленно зашагала прочь из покоев. Уже почти на выходе её догнал внезапный вопрос Михримах:       — А чего тогда хочешь ты?       Женщина обернулась.       — Персефона, настоящий Культ всегда хотел жить спокойно, — медленно выговорила она. — Всё это — лишь вынужденное насилие. Положи же ему конец.       Взгляд Михримах упал на тетрадь и прозрачный пузырёк, которые ведьма оставила на столе.       — Что это?       — Подарок. В знак нашего соглашения, — уголок губ женщины изогнулся в подобии лукавой улыбки. — Используй, как посчитаешь нужным.       Тень скрылась за дверьми так же бесшумно, как и появилась. В тетради поражённая султанша разглядела… карты подземелий Иншалоста, а также чьи-то переводы и заметки о том, как отыскать местонахождение Когтя Шабаша. И пока Михримах с оглушённым видом рассматривала их и сосуд с тем, в чём она рассмотрела какой-то яд, покои её посетил тот, кого она бы ещё полчаса назад меньше всего желала бы видеть.       Оздемир Паша, её новоиспечённый супруг, закрыл за собой двери и смерил Михримах плотоядным взглядом.