Демоны порока

АЛАЯ ЦИТАДЕЛЬ

      Пустой трёп стражников уже давно превратился в успокаивающий белый шум. Нурбану, которую раньше раздражали любые посторонние звуки, с каким-то безумным благоговением прикрыла глаза и прислонилась головой к холодной стене своей темницы. Каждое мгновение, проводимое не в «том проклятом ящике», она смаковала.       Оздемир и его люди даже пальцем к ней не прикоснулись — но то касалось лишь обычных известных видов пыток. Никаких иголок, никаких избиений, вырывания ногтей с мясом — ничего подобного.       Только моральное угнетение и психологическое давление. Раз в день безмолвные стражники-авджи, которые по территории цитадели перемещались в масках, поднимали её за руки, накидывали мешок на голову и отводили в какое-то сырое зловонное помещение. Там они её, перепуганную до того состояния, что она не могла даже шевелиться самостоятельно, опускали куда-то в вертикальный деревянный ящик глубоко под землёй, закрывали за ней крышку и ждали неопределённое время, пока она не начинала кричать и плакать от страха.       Нурбану не могла представить, откуда Оздемир или его люди могли узнать об её обострённой клаустрофобии. Ещё тогда, когда они с Михримах предприняли вылазку в подземелья Ибрагима Паши, она чуть с ума не сошла, чувствуя, как голодные земляные стены сужались вокруг неё. Когда погас свет, она пожелала умереть — и только спасительная ладонь Михримах Султан вытащила её из костлявых рук фобии.       В этом ящике они держали её часами. Она стояла в нём вертикально, и из-за сырости дерево разбухало, прижимая её грудную клетку и делая глубокий вздох невозможным. Её тошнило от ужаса осознания, что она никогда бы отсюда не выбралась: что о ней бы забыли, посчитав ненужной; что она бы попросту задохнулась, просто сошла с ума… Или до неё бы добрались ненавистные ей насекомые. Одно дело — умереть от насильственной смерти, совсем другое — медленно, в удушливом замкнутом пространстве, пока голод и жажда неторопливо не убили бы её. Пока её тело не начало бы разлагаться в сырости, и его не обглодали бы черви.       Стенки давили на её спину и на её живот, хотя сконструирован ящик был так, что она помещалась в него всем телом, и ребёнку в утробе фактически ничего не угрожало. Рационально. Фобии же продолжали сально шептать ей на ухо, что она потеряет разум в этом ящике.       Сегодня в её ящик залили воду, и в безумии кричавшая Нурбану расцарапала до крови стенки ящика. Горящие от саднящей боли пальцы напоминали ей о том, что сегодня за ней уже не должны были прийти. Часы, оставшиеся до завтрашнего дня, были временем блаженного спокойствия.       Нурбану больше не чувствовала совершенно ничего из того, что было ей присуще раньше. Казалось, её мышление разделилось на «до» и «после»: перенесённый колдовской кошмар, оставивший на её теле страшные шрамы, лишения, токсичная беременность, вечно ноющее тело — и вершиной этого стал морок, насланный на неё чернокнижниками. Морок, в котором она заперла себя и в котором раз за разом испытывала, как сердце её разрывали на куски острыми, как бритва, когтями. Со дня смерти отца и своего похищения она пережила и рабство. Сумасшедшая жалость к себе затопила любые другие её эмоции. Она совершенно не понимала, чем заслужила весь тот ужас, что судьба обрушила на неё.       Сколько она уже находилась в этом проклятом месте? И за ней никто так и не пришёл. Несмотря на ребёнка, что она носила в своём чреве, «семья забыла о ней». Все они бросили её. Даже Селим.       Впрочем, почему «даже». Он и не любил её никогда. Избалованный султанский отпрыск, наследник огромной Империи — для него она была всего лишь очередной наложницей, с которой было комфортнее, чем с другими, и которой повезло забеременеть. Теперь Нурбану, избавившаяся от любых иллюзий, застилавших ей разум, осознавала это яснее, чем когда-либо.       Всё, что осталось в её жизни, — это её ребёнок.       Она лежала в углу темницы на голом полу, подложив согнутую руку под голову, положив подбородок на локоть и погрузив расцарапанные до мяса пальцы в грязные, спутанные и лежавшие сосульками волосы. На лифе платья, того самого, в котором она была в Мэноре де Лис, пока её не забрали, растянулось уродливым пятном потемневшее пятно крови. Нурбану приложила ладонь к круглому и большому животу. Шла примерно тридцать шестая неделя беременности, поясницу разрывало от горящей боли, и она чувствовала скорые роды — на то не было никаких толковых причин, но так ей подсказывала интуиция. Только ребёнок давал ей силы, хотя физически должно было быть наоборот. Но Нурбану казалось, что в её сыне — а она чувствовала, что это был мальчик, — росла какая-то необъяснимая сила.       Её мелко дрожавшие пальцы сжали в кулаке ткань платья. Селим говорил, что, если родится мальчик, он назовёт его Мурадом — в честь одного из своих великих предков, как и полагалось. Тогда Нурбану готова была плакать от счастья — у неё наконец-то появилась бы семья, настоящая, полноценная. Теперь эта мысль вызывала у неё презрительное искривление губ и тошноту в глотке. Она никогда не назовёт своего сына османским именем и забудет о том, от кого он зачат. Эти люди бросили её. Дали ей надежду — и бросили на скормление ублюдкам-садистам, которые истерзали её душу. Нурбану понимала, почему они так сделали — не из беспомощности, а из страха. Страха за пятно на своей проклятой драгоценной династии аль-Осман. Нурбану была готова разодрать им лица. И османам, и охотникам, и культистам. Она ненавидела их всей душой.       — Матео… — шептала она тихонько своему ребёнку, поглаживая живот. Её сын будет носить венецианское имя и никакое другое. Он будет её сыном. — Ты ведь не бросишь маму, правда?       На глаза тотчас навернулись горячие истерические слёзы, и Нурбану задрожала всем телом, предвкушая очередной нервный срыв. Поджала под себя ноги, обняла живот руками и опустила подбородок на грудь.       Мамочка…       Услышав любимый тонкий голосок, Нурбану тихо ахнула, и глаза её заблестели от слёз счастья.       Мамочка, мне холодно…       Он снова с ней заговорил! Она слышала голос Матео несколькими днями ранее, но тогда решила, что разум окончательно оставил её. Голос же совершенно не выходил из головы все последующие дни, и Нурбану ощутила тяжесть в груди от разочарования. Она бы хотела, наверное, сойти с ума, лишь бы слышать голос своего ребёнка.       — Матео? О, Матео… — тихо захныкала Нурбану, поглаживая живот. — Прошу тебя, говори со мной ещё…       Она ждала, но голос больше не заговорил с ней.       Издалека послышался лязг доспехов и тяжёлые ленивые шаги стражника. Нурбану уже успела выучить распорядок дня авджи, стороживших её темницу. Судя по всему, было время обеда — тогда авджи менялись.       — О-ох, что за отвратительный день, — ворчливо пробормотал усталый авджи. Нурбану через прутья решётки увидела высокого подтянутого охотника, чьё лицо было прикрыто чёрной маской, закрывавшей его до уровня глаз. В руках он нёс алебарду, которую лениво закинул на плечо. — Я должен был отправиться в «Ракшаси» отдыхать, а вместо этого опять несу вахту!       Стороживший её камеру авджи чуть отодвинулся на деревянном стуле, чтобы повернуться к соратнику.       — А что стряслось? — поинтересовался он.       — Ибрагим Паша сбежал из темницы, куда его посадила Михримах Султан, будь она благословлена Всевышним. Оздемир Паша отправил часть Корпуса на поиски.       — Аллах, покарай… — поджав губы, покачал головой стражник. — Впрочем, Паша Хазретлери всегда отличался невыносимым гонором и отвратительным нравом. В Диване он у всех стоял поперёк горла.       Авджи приставил алебарду к стенке и зевнул, широко раскрыв рот. Протерев рукой в перчатке глаз, он затем дёрнул головой, прогоняя от себя сон. Заметивший это второй стражник недовольно покачал головой и поднялся со стула.       — Давай, брат, садись. Вздремни малость — тебе ещё ночь дежурить. Пойду на обед.       Авджи промычал что-то нечленораздельное и тяжёлой тушей упал на стул, откидываясь на спинку и складывая руки на груди.       — Может, тебе принести чего? — спросил его товарищ с участием в голосе.       — Гёзлеме с сыром. И чего попить. Шалгам, например.       — Понял.       Взгляд оставшегося нести вахту авджи внезапно упал на Нурбану, которая тотчас прикрыла глаза, притворяясь спящей — в тени камеры это ей легко удалось. Цокнув языком, охотник остановил своего удаляющегося соратника:       — Что это за хатун?       — Ты не слышал? — удивился авджи, поднимая брови. — Это Нурбану-хатун. Фаворитка шехзаде Селима. Ребёнка его носит.       Стул, на котором до этого пытался беспечно раскачиваться охотник, с глухим звуком вернулся в своё нормальное положение. Он молча смотрел то на собрата, то на молодую женщину в камере, только моргая с естественной частотой.       — То есть Оздемир Паша держит здесь хатун, которая вот-вот станет султаншей? И которая может родить шехзаде прямо в этой темнице в любую минуту?       — Как видишь, — пожал плечами второй охотник.       — И это не кажется тебе странным?       — Хатун обвиняют в колдовстве. Моё дело — сторожить, чтобы она не сбежала.       — При том, что её обвиняют в колдовстве, охраняешь её только ты? Никто не опасается, что она этим колдовством может и воспользоваться? — русая бровь выгнулась дугой, сделав взгляд серо-зелёных глаз, обрамлённых чёрными ресницами, пристальнее. — Не находишь это вдвойне странным?       Охотник замешкался, но принуждение задуматься над чем-то, стоявшим выше его компетенций, доставляло ему дискомфорт. Авджи раздражённо выпустил воздух из лёгких.       — Брат, я делаю, что мне говорят. Какая мне разница, султанша она, ведьма или хоть сама Марьям бинт Имран, мир ей. Покуда она заперта, мне платят за это.       Авджи закатил глаза, скрестив руки на груди.       — Сегодня к ней приходили?       — Утром.       — И больше не придут, думаешь?       — Не должны. Обычно раз в день. Что с тобой? Первый день, что ли, здесь?       Рука в чёрной перчатке небрежно замахала перед охотником, призывая закончить этот разговор.       — Ладно, брат, иди уже. И не забудь гёзлеме мне принести.       Этот язык был второму охотнику понятнее: напряжение спало с его лица, и он ухмыльнулся.       — Надеюсь, тебе не придётся принимать у хатун роды, пока я не вернусь.       — Не бойся. Не придётся, — заверил его с ехидцей в голосе стражник, после чего лениво снял перчатки с рук и бросил их на стол.       Нурбану уже слушала вполуха: истощение совсем сломало её дух, психика защищалась от переживаний — и женщину клонило в сон. И только новый звук шагов — на этот раз быстрых-быстрых, словно перемещался кто-то шустрый и совсем миниатюрный, — заставил её снова тяжело приоткрыть веки. Взгляд Нурбану вперился в решётку на двери, ожидая увидеть в окне новую фигуру, но за звуком шагов появления тени человека в проёме не последовало.       Нестандартная ситуация заставила венецианку напрячься, и она выгнула шею, чтобы присмотреться. В звонкой тишине звук отодвигающегося деревянного стула показался оглушительным. За ним чуть погодя последовало шебаршение, которое сменилось лязгом ключей. Сердце женщины забилось, как сумасшедшее: эту дверь открывали только тогда, когда собирались отвести её на очередную дикую пытку. Нурбану вжалась в стену, мечтая раствориться в глубоких тенях камеры.       Когда дверь со скрипом приоткрылась, на фоне света из чаш с огнём показались сразу две фигуры. Авджи, среднего телосложения, крепкий, гибкий и высокий, и совсем крохотный ребёнок.       Перебирая короткими ногами, ребёнок шустро подошёл к невольнице и опустился перед ней на колени. Ошарашенная Нурбану, напрягши зрение, разглядела в круглом лице девичьи черты. Взгляд заскользил по пухлым щекам, и глаза венецианки распахнулись от ужаса: правую сторону лица покрывал уродливый шрам от ожога.       — Кто… — в горле её пересохло; от перенесённых криков оно всё ещё саднило. — Кто ты?       Изуродованный ребёнок выглядел физически не старше пяти-шести лет, но огромные глаза, которые девочка от напряжения выпучивала ещё больше, выдавали совсем не детские переживания. Малышка поджала губы и смело встретилась взглядом с женщиной.       — Я Хэди, — ответила девочка тихо. Голос был ещё совсем тоненький, но Нурбану могла расслышать в нём нотки металла. — Мы пришли помочь тебе.       — Что?.. — сердце женщины сделало кульбит, и она приняла более устойчивое положение на коленях, пытаясь удержать равновесие с помощью дрожавших от слабости рук.       Девочка поставила перед Нурбану тарелку с едой: кусок черствого хлеба, пара овощей и вода. Авджи тем временем сделал шаг назад от темницы и осторожно посмотрел в коридор.       — У нас мало времени, Хэди, охотник скоро вернётся… — пробормотал он. Теперь он выглядел заметно тревожнее. В пару широких шагов оказавшись перед Нурбану, он опустился перед ней на одно колено. Женщина испуганно попятилась назад, едва не опрокинув тарелку, и авджи выбросил вперёд руку в успокаивающем жесте. — Прошу вас, мадам Сесилья, не бойтесь меня…       Мадам Сесилья?       В груди похолодело. Сумасшедшая надежда прошлась по её грудной клетке, когда авджи осторожно опустил маску на шею и показал ей своё лицо. На неё глядели серо-зелёные глаза Раймунда, капитана стражи французского посольства.       Она совершенно не знала его — только перемолвилась всего парой слов в Мэноре, пока морок не сломал её душу и не заставил впасть в безумие. Нурбану ещё тогда, в первую их встречу, заметила внимательные взгляды молодого капитана — столь молодого, что старые боевые шрамы, исполосовавшие его левую щёку и протянувшиеся белёсыми кривыми до шеи и ключиц, казались совсем неестественными и пугающими.       Да, он был ей совершенно чужим человеком, но то дикое ощущение счастья от лицезрения первого знакомого лица в кромешной тьме пыток и одиночества затопило её разум всецело и полностью. Она вцепилась руками в ткань его охотничьего доспеха так, словно боялась, что он окажется такой же иллюзией, как и голос её сына, и попросту исчезнет.       — Господи, я так счастлива… Вытащите меня отсюда, умоляю вас…       — Тише, мадам, тише, прошу вас… — зашептал он, охотно окружив её дрожащие руки своими, тёплыми и крепкими. — Я вытащу вас отсюда, обещаю. Но не прямо сейчас.       Услышанное ударило её по солнечному сплетению. Хватка женщины стала крепче, и она подняла на француза глаза, полные сакрального ужаса. Он поспешил её успокоить, придвинувшись чуть ближе и погладив руками её худые плечи.       — Цитадель стоит на ушах из-за побега Ибрагима Паши, — начал объяснять Раймунд, стараясь не шуметь. — Мы можем воспользоваться этим, чтобы скрыть ваш побег.       — Что нам мешает убежать прямо сейчас? — взволнованно спросила венецианка. — Ведь другой охотник ушёл…       — И вот-вот вернётся, это ненадёжно. Вы находитесь в одной из самых охраняемых частей цитадели. Просто так мы отсюда не сбежим.       — И что же нам делать?.. — страх сковывал её конечности.       Нурбану думала, что после пережитого она была более неспособна испытывать такие эмоции. Но жажда жизни и надежда спастись с ребёнком, взволновавшие её кровь, оказались сильнее всего, что она испытывала за свои годы.       — Мы с сестрой помогаем на кухне и носим еду заключённым, — с важным видом пояснила малышка Хэди. — Медина пустила крыс в кладовые. Она сможет сделать так, что все на кухне отвлекутся ненадолго на них.       — Через кухню можно незаметно попасть на задний двор крепостной территории. А далее — проход к акведуку, который меньше всего защищён.       Нурбану только бездумно кивала на каждое его слово. Ей было совершенно безразлично, каким образом он собрался устроить её побег, — она просто хотела оказаться как можно дальше от этого места.       — Да… Да, как скажете…Что мне нужно сделать?       — Обычно ведь вас сопровождают четыре человека, мадам?       При мысли о пытках её горло покрыла корочка льда. Нурбану как-то криво кивнула.       — Мы с Мединой бросили в похлёбку завтрашних караульных крушины и сенны, — пролепетала Хэди, взбудораженно сжав кулачки. Ребёнок ненавидел охотников совсем не детской ненавистью, и Нурбану было даже страшно подумать, в чём заключалась причина этого. Кроха казалась ей слишком невинной для переживания любых страданий, которые вызвали бы такую ненависть.       Услышав о крушине и сенне, знающая толк в травах Нурбану тотчас удивлённо вскинула брови.       — Слабительные растения.       — Так что завтра вас будет сопровождать меньше авджи, мадам, — Раймунд осторожно взял руку Нурбану в свою. Проведя подушечками пальцев по её ногтям, он нахмурился, ощутив запёкшуюся кровь. — Держитесь. С Господней помощью я сумею вытащить вас отсюда.       Капитан стражи французского посла прошёл через весь состав авджи, чтобы помочь ей. Ей, незнакомке, фаворитке османского принца. Беременной его ребёнком. В то время как ни османский шехзаде, ни кто-либо ещё из представителей треклятой династии не шевельнул и пальцем, решив обменять её на собственную безопасность.       Нурбану сжала руку капитана, проявив доверие.       — Кто-то идёт! — зашептала Хэди испуганно, затем взяла в руки кусок хлеба и, поковырявшись в нём крохотными ручками, выудила миниатюрную бритву и протянула её женщине. — Вот, возьмите… Если вдруг они захотят вас обидеть, используйте её!       Раймунд поднялся с места и снова надел на лицо маску. Выйдя из камеры, чтобы встретиться с вернувшимся с обеда «соратником», он замер. По спине Нурбану прошёлся холодок ужаса. По коридору в сторону её темницы направлялись четверо стражников-авджи.       — Братья? — обратился к охотникам Раймунд. — Что вас привело? Разве вы уже не посещали пленницу утром?       — Султанскую ведьму мы ведём на допрос к Оздемиру Паше, — равнодушно отозвался человек, носивший кровавого цвета маску на лице. Это отличало его от остальных, носивших чёрные, более высоким статусом. Пройдя мимо Раймунда, он заглянул в темницу. Нурбану тотчас спрятала бритву в рукаве, поморщившись от пореза, последовавшего за её неосторожностью и поспешностью. — Вставай, хатун.       Её вели на допрос. Впервые за всё время пребывания в Кырмызы Кале её собирались привести непосредственно к Оздемиру. Нурбану затряслась и забилась в угол. Она зря считала, что охотники ограничатся только ящиком, чтобы мучить её? Психологического давления им оказалось мало — и теперь они собирались отвести её к главному душегубу из всего состава авджи и подвернуть пыткам ещё более изощрённым?       Она не могла даже покончить с собой, чтобы не мучаться: материнский инстинкт был сильнее — её ребёнок должен был жить во что бы то ни стало. Поймав растерянный взгляд Раймунда, Нурбану опустила плечи и позволила двум охотникам грубо поднять себя на ноги, накинуть на голову зловонный холщовый мешок и поволочь прочь из камеры.       — Отнеси это обратно, девочка, — приказал капитан авджи Хэди, кивнув на тарелку. Уже на выходе он прогудел: — Это ей вряд ли понадобится.       После этих слов и затопившего её сознание страха Нурбану почувствовала, что оглохла. Желудок её стянуло холодным спазмом.       — Ты. — Палец капитана охотников указал на Раймунда, что стоял напряжённый, как струна. — Что ты делал в её камере?       — Я впустил туда прислужницу, — как можно более спокойным голосом ответил Раймунд.       — Ты совсем идиот? — прорычал капитан. Злобные глаза ужасающе блестели в прорезях алой маски. — А на какого беса нужно это нижнее окошко в двери, по-твоему? Хатун — колдунья. Тебе жить надоело? А если б она тебя сглазила? Или прокляла?       — Простите, больше не повторится.       — Не повторится. Больше ты этот ярус охранять не будешь. Отправляйся в казармы, я с тобой позже разберусь.       Раймунд стиснул челюсти, но сказать что-то против не смог. Он с ужасом видел, как безвольно болталась в руках охотников мадам Сесилья, не имевшая возможности даже устойчиво стоять на ногах. Казалось, из неё новость о допросе окончательно выбила дух. А он только дал ей призрачную надежду на спасение.       Вели её какое-то время молча. Нурбану в водовороте глухих отголосков в этом мешке могла расслышать только ядовитые проклятия, оскорбления и сальные шуточки авджи. Беременную любимицу шехзаде, чей живот недвусмысленно напоминал о скорых родах, воспринимали всё же несколько иначе, нежели обычных хатун, обвинённых в колдовстве. Нурбану ещё не воспринимали как члена династии, чтобы можно было предполагать, что и всю правящую семью коснулась скверна чернокнижия, но и как обычную ведьму — тоже. Будь она простой невольницей, ей бы уже давно вырвали все ногти, исполосовали спину хлёсткими ударами кнута, вырвали язык и прижгли бы калёным железом женские органы, чтобы скверна не распространилась дальше. Сесилья хорошо помнила уроки истории — и отлично была осведомлена о страшных временах Инквизиции.       Нурбану испытывала двоякие эмоции. С одной стороны, она страшно сопротивлялась самой мысли о смерти — никто не хотел умирать. Но с другой… если бы только она могла просить Всевышнего, чтобы Матео покинул её чрево прямо сейчас, а сама она наконец встретила свою смерть в лапах Оздемира, она бы упала на колени и молилась так страстно, пока бы голос не пропал.       Внезапно её сопровождающие остановились. Нурбану пошатнулась на ватных ногах, и авджи грубо дёрнули её вверх, призывая не висеть на их руках мёртвым грузом.       — Аллах, помилуй… — прозвучал голос капитана охотников. Нурбану уловила непонятные нотки страха.       Сесилья невольно прислушалась. Среди белого далёкого шума из шепотков охотников она расслышала женский. И кончики волос её покрылись инеем.       — Тургут Паша. Я слышала, что вы не одобряете методы моего супруга-визиря.        Михримах. Михримах. Михримах.       Имя той, кого она ещё недавно мечтала называть сестрой, проносилось в голове Нурбану, как гулкая мантра. Никаких других мыслей не было. Только её имя.       Из-за мешка она не могла её видеть, но слух подсказывал ей, что голос султанши доносился откуда-то снизу, будто капитан охотников и трое других авджи вели её по верхнему ярусу, с которого можно было наблюдать за первым этажом.       — Как их можно одобрять, султанша? — праведное негодование в голосе паши переливалось через край. Но он всё ещё сохранял видимость искреннего уважения. — Оздемир Паша отправил на плаху и костёр огромное множество мирных людей, верных подданных османской династии! Среди них совсем не было ни ведьм, ни колдунов из Культа!       Михримах действительно находилась ярусом ниже от Нурбану и тех, кто её сопровождал. Одетая в привычное ей чёрное, она хмурила брови, и из-за этого пронзительный взгляд ярко-синих глаз казался устрашающим. Несмотря на то, что всё лицо, кроме глаз султанши, было скрыто под яшмаком, Тургут Паша сравнивал этот взгляд со взглядом дикой пумы, что вот-вот собиралась выпрыгнуть из тени и разодрать ему глотку.       Она стояла так прямо, словно топор был воткнут в её спину, и держала руки вдоль туловища. Из её жестов здесь, в Корпусе, исчезло всё султанское жеманство, уступив место колючему и холодному напряжению в каждом движении. Бронзовые локоны выглядывали из-под яшмака и каскадом падали на грудь. Ткань платка-шейлы на её макушке украшала аккуратная конусовидная корона.       — Вы, получается, точно можете быть уверены в том, что эти люди не были культистами? — выгнула бровь султанша.       Тургут Паша шумно выдохнул и взмахнул руками, которые доселе держал сложенными в замок.       — Оздемир Паша сжёг мою племянницу, султанша! А она была невинна!       — Вы можете поручиться за это? — давила Михримах, которой слова визиря явно не казались убедительными. — Вы готовы поклясться, положив руку на священный Коран, что пребывали рядом со своей племянницей постоянно, от заката до рассвета, чтобы быть уверенным в ложности обвинения?       Тургут стушевался, озабоченно оглядевшись. Он определённо верил в то, что очевидные факты, вроде безразборных казней, могли вызвать у других авджи толику сомнения в действиях Оздемира Паши. Но он забывал о том, что фанатики — особенно в толпе — мыслили совершенно иначе.       — Нет, султанша, я…       — Тогда довольно, Тургут Паша. Пока я не пустила в свою голову мысль, что колдовство и вас лишило последних остатков разума. Мы имеем дело со скверной, что страшнее любой чумы. Она распространяется и дыханием, и простым взглядом. Поэтому мы не можем позволить себе ни в чём сомневаться. — Тут Михримах сделала паузу, во время которой авджи боялись даже громко дышать, с благоговением глядя на супругу своего лидера. — Мой покойный отец, султан Сулейман-хан, возложил на плечи моего супруга непосильную ношу — искоренить всё зло, что отравило наши земли. Если бы он наказывал не грязных культистов и проклятых гяуров, а невинных — тогда это значило бы, что он сам принадлежит к числу предателей, а эти смерти ему на руку. А вы можете утверждать, что это так?       Нурбану опешила от услышанного. Не ошиблась ли она? Как Михримах могла говорить такие вещи? Неужели она успела проникнуться идеями Оздемира и примкнула к нему? Нурбану слышала из разговоров стражи об их браке, слышала, что Оздемиру пророчили должность Визирь-и-Азама, но ей и в голову не могло прийти, что тому способствовала сама Михримах.       Когда они виделись в последний раз, султанша покинула Топкапы, чтобы отыскать беловолосого чернокнижника, Ишкибала, и потребовать завершить обращение в ведьму, чтобы прекратить свои мучения. Теперь же Михримах была здесь, в Кырмызы Кале, и призывала не сомневаться в Оздемире Паше.       Несмотря на всё, в голове Нурбану отчаянно билась мысль, что, возможно, султанша прибыла сюда, чтобы убедить своего мужа её выпустить. Возможно, она строила из себя его союзницу, чтобы её слова возымели вес?       По телу прошёлся жар, и Нурбану, собрав все крупицы сил, что у неё остались, рванулась из рук опешивших стражников и приблизилась к балюстраде. Действуя инстинктивно и на слух, она ударилась животом о перила и едва не перекинулась через них.       — Султанша! Михримах! — закричала Нурбану.       Михримах подняла голову, уставившись прямо на любимицу своего брата. Нурбану, чей взор был закрыт холщовой тканью, словно почувствовала это и поёжилась, ощутив необъяснимую холодную энергию, которая ударила её по грудной клетке.       Капитан в красной маске тотчас схватил женщину за плечи и попытался грубо оттащить назад.       Теперь у Нурбану были все предпосылки вырываться, словно это было последнее, что она могла сделать перед смертью, чтобы спастись. Она ёрзала в стальной хватке и вертелась, не переставая кричать.       — Михримах Султан! Михримах Султан, скажи им! Михрима-ах!!! — голосовые связки сдавило спазмом, и Нурбану снова заплакала, когда тяжёлая ладонь охотника схватила её сзади, на затылке, за ткань мешка, захватив и часть волос, и резко дёрнула на себя.       — Гнусная ведьма! Не посмотрю, что ты обрюхачена, — выстегаю тебя, дрянь такую! — рычал охотник. Его взгляд встретился с непроницаемым взглядом синих глаз султанши. — Простите, госпожа моя. Я научу эту гяурку молчать, когда надо.       Нурбану, дрожа крупной дрожью в объятиях капитана авджи, ожидала услышать всё, что угодно.       Но воцарившееся тугое молчание, после которого она услышала только ровные удаляющиеся шаги султанши, выбили из неё весь дух. Она просто ушла. И вместе с тем, как госпожу с низкими поклонами провожали охотники, шёпотом выражая ей своё восхищение, она ощущала, как ноги её подкашивались, а сердце покрывалось корочкой льда.       Она не помнила, как капитан в красной маске грубо потащил её по пути в кабинет Метина Оздемира; не помнила, как оказалась внутри и как её усадили на стул посреди комнаты; не помнила, как с головы сняли мешок, и в лицо ей ударил тусклый свет от ламп.       — Как ты себя чувствуешь, Нурбану-хатун?       Нурбану молчала. От пережитого ужаса её всё ещё промозгло потряхивало.       — Что за неотёсанные ублюдки. Никакого уважения к беременной женщине, — Оздемир расстегнул кандалы Сесильи, и она поморщилась от боли в запястьях, которые оказались покрыты лиловыми синяками.       Голос его тихий, вкрадчивый, почти ласковый, но от него веет холодом, словно бы он пытался ослабить её восприятие и проникнуть к ней в голову. Лицо Оздемира находилось на расстоянии согнутого локтя от её глаз, и пристальный немигающий взгляд чёрных глаз парализовывал её.       — Вот, возьми, съешь, — уголок его губ выгибается в подобии милой улыбки, и рука охотника протягивает к трясущимся ладоням венецианки кусок халвы.       Бери, бери, не укусит же он тебя.       Страх, что это была ловушка, за которой могло бы последовать жестокое наказание, не позволял ей даже шевельнуть пальцами. Но под воздействием его проникающего взгляда она всё же вытянула вперёд правую руку, коснувшись пальцами халвы. Ощущение шершавого лакомства показалось ей удивительно приятным, в противоположность стальной хватке, которая последовала за этим: Метин Паша резко обхватил запястье женщины свободной рукой и стиснул пальцы крепче. Нурбану тотчас покрылась ледяным потом от ужаса.       Но Оздемир продолжал смотреть на неё из-под бровей, легонько улыбаясь какой-то сумасшедшей улыбкой.       — Съешь, — эти слова уже прозвучали как тихий приказ, которому не стоило сопротивляться. Сесилья послушно вложила халву в рот и надавила на неё зубами, пережёвывая. Приступ тошноты мгновенно сковал её гортань: она до дрожи в коленях ненавидела халву. — Вкусно, не так ли? Не то что те отходы, которыми тебя кормили.       Она пережёвывала, борясь с рвотными позывами, но скрыть то, как подрагивала её шея, было практически невозможно. Но Нурбану старалась, как могла: она боялась, что если не скроет этого, то её тотчас убьют. Старалась подыгрывать своему мучителю, но и не выказывать на лице первородного ужаса, что обуревал её внутри.       Оздемир освободил свою руку от перчатки и прикоснулся к подбородку женщины.       — То, что ты носишь в своём чреве, проклято, ты ведь знаешь об этом?       Он назвал её ребёнка «то». Проглотив халву, не прожевав её от омерзения до конца, она скупо кивнула, продолжая трястись, как ветка чинары.       Нурбану лишь на мгновение упустила из виду вторую руку охотника, которая протянула ей халву, — но этого ему хватило, чтобы завести пальцы за спину и вытащить кинжал. Увидев блеск острия, она вздрогнула и инстинктивно дёрнулась назад, но Метин не дал ей шевельнуться, крепко сдавив её подбородок. Нурбану только что-то тихо пискнула, когда ледяное острие медленно опустилось с уровня её глаз до её живота. С каждым дюймом, как нож опускался, а Оздемир неотрывно наблюдал за её реакцией, сердце Нурбану колотилось всё сильнее, перекачивая кровь, смешанную со страхом.       — Нет… Нет! — взвизгнула она глухо, тотчас лишившись голоса от страха, когда острие резко вспороло ей платье и легонько коснулось кожи.       Сесилье показалось, что она умерла в ту секунду, когда посчитала, что кинжал охотника рассёк её чрево.       Но в тот миг он ограничился лишь тканью платья. Нурбану задрожала крупной дрожью, тихо заплакав.       — Прошу вас… Хватит… Умоляю, не троньте моего ребёнка… — бессвязно шептала она, в безумии молясь Богу про себя, чтобы убили её, но не тронули малыша. — Матео… О, Господи… Матео… не троньте моего сына!..       — Матео? — Метин изобразил некое подобие приятного удивления на лице. — Когда я родился, отец назвал меня Мирцеусом. Должно быть, ты слышала об этом. Это валашский вариант имени Матео.       С глухим звуком командир корпуса опустился на одно колено перед стулом, ртутным взглядом разглядывая большой живот перед собой. Дыхание Метина касалось кожи, и сердцебиение Нурбану грохотало в её ушах. А когда он крутанул кож в руке, направив лезвие к себе, зажал рукоять и коснулся двумя ладонями живота женщины, паника вскипела в её грудной клетке.       — Это будет первый очищенный от скверны ребёнок, — он нарисовал пальцами несколько кружочков на коже. — Ты слышишь мой голос, дитя?       Гудящая тревога прошлась по её телу, когда Матео в её чреве уверенно толкнулся вперёд, к рукам охотника. Оздемир надменно хмыкнул.       — Слышишь. Я очищу тебя от проклятия… Тебя и всех, чьё сердце ослабело пред ликом этой чернокнижьей скверны.       Что он собирался сделать с её сыном? Забрать его у неё? Подвергнув затем невыносимым мысленным пыткам, а её предварительно убив? Или заставив её за этим наблюдать день ото дня, не в силах вмешаться?       — А ты станешь моим духовным сыном, — совсем тихо произнёс Мирцеус, и Нурбану не сдержала хриплого стона боли.       Он был сумасшедшим! Полностью выжившим из ума душегубом!       — Не бойся, хатун, — спокойнее произнёс Мирцеус, поднимаясь на ноги и протягивая ладонь к подбородку Нурбану. — Я тебя не трону. Никто не причинит тебе вреда в стенах этой цитадели.       — Уже причинили, — слова вырвались у неё прежде, чем она их осмыслила и остановила.       Мышцы сковало спазмом от нахлынувших воспоминаний в тёмном ящике.       — Это было необходимо для того, чтобы ты… стала мягче. Податливее. — Улыбка стала колючей и холодной, глаза Метина сверкнули унизительной насмешкой. — Чтобы была благоразумнее.       — Благоразумнее для чего? Что вы задумали сделать со мной и моим сыном?       — Я уже сказал, — пожал плечами командир охотников, убирая руки за спину и выпрямляясь. — Я освобожу его от проклятия, которое постигло его, и воспитаю как того, кто продолжит моё дело. А вот что касается тебя… здесь уже всё в твоих руках, Нурбану-хатун.       Сесилья моргнула, проглотив комок в глотке.       — Ты ведь видела мою супругу, Михримах Султан? — Оздемир плотоядно ухмыльнулся. — У нас с ней был разговор незадолго до того, как ты увидела её. Я предложил ей отдать тебя обратно в Топкапы после того, как ты бы освободилась от бремени, — взамен, милостью её брата, султана Мехмеда, я бы вступил в должность Визирь-и-Азама. Ведь, как известно, это место пустует: Ибрагим Паша был освобождён от должности и отправлен в темницу по приказу Михримах Султан. Правда, он недавно сбежал, но к сути это не относится, Машаллах. Мне лишь остаётся надеяться, что за грязные связи с культистами его покарает Всевышний до того, как он попадёт в мои руки.       — И что ответила султанша? — нетерпеливо переспросила Нурбану, чуть подавшись вперёд. Ореховые глаза округлились ещё больше от выражения щенячьей надежды, что отразилась на её лице.       Метин опустил подбородок, смерив наложницу лукавым взглядом. Паузу он выждал тягучую, чтобы насладиться тем, как выражение надежды медленно гасло на лице женщины.       — Боюсь, нашей султанше нет до тебя никакого дела. Ты сама это видела. Правда, строго говоря, ты не могла её видеть, поскольку была в мешке, но, уверяю, тебя бы это больше расстроило.       Плечи венецианки поражённо опустились, и она окончательно сникла духом. Она надеялась до последнего, попросту жаждала услышать, что Михримах пришла в Корпус, чтобы вытащить её — а внизу не повела и бровью, потому что не могла выражать при охотниках симпатий к той, кого обвиняли в колдовстве.       Но теперь последний пазл сложился. Крупные горячие слёзы брызнули из глаз и увлажнили щёки. Казалось, что последние крупицы души выбили из её груди. Нурбану сквозь пелену слёз увидела, как ноги охотника двинулись куда-то в сторону и затем снова вернулись к ней. Перед её опущенной головой оказался кубок с щербетом.       — Выпей, хатун. Нам предстоит с тобой насыщенный разговор.       Нурбану приняла кубок из рук охотника, который фривольно расположился в кресле напротив стула, где сидела пленница.       Конечно, она была не так глупа, как надеялся Оздемир — и сердце подсказывало ей, что он мог умело манипулировать событиями и словами, сказанными ей, чтобы выудить из неё нужную информацию. Но рацио Сесильи, хоть и давало о себе знать, но всё же лишь где-то отчаянно билось с чувствами на задворках сознания. А её обуревали страх, обида, отчаяние — эмоции достаточно сильные, чтобы заставить её, в силу беременности, избрать для себя и своего дитя самый безопасный путь. В конце концов, она хорошо знала, каким лжецом и подлецом оставался Метин Оздемир.       И точно так же она хорошо знала о непроходимом эгоизме Михримах Султан, который, как Нурбану надеялась, она никогда бы не обратила против своей названной сестры, с которой они вместе росли последние несколько лет.       — Как ты попала в Стамбул? — спросил Оздемир, испивая из своего кубка. — Тебя выкрали пираты?       — Люди Хайреддина Барбароссы, — мрачно и тихо поправила Нурбану, не поднимая глаз на охотника.       — Ты была ещё так юна, должно быть. И как это было? Они вторглись в твой дом, убили отца и изнасиловали мать? На твоих глазах? Ты видела, как холодный меч пронзал их плоть, а из глаз высекалась последняя искорка жизни?       Услышанное заставило Сесилью снова задрожать, губы её поджались от сдерживаемых рыданий, и она взглянула на Метина. Тот наблюдал за ней с меланхоличным выражением, поглаживая чёрную бороду свободной рукой. В чёрных маленьких глазах плескалось необъятное удовольствие от происходящего — казалось, расспрашивая её об этой трагедии, он наслаждался тем насилием, что представляло его воображение. Мирцеус наклонил голову так, что Нурбану разглядела тот самый белый безволосый шрам, протянувшийся по левой части его черепа. Нурбану сглотнула.       — Отца, — голос её был сухим и грубым от саднившего горла, и она прокашлялась. — Они убили моего отца.       — Где же была твоя мать?       — Далеко.       — Значит, ты бастард, как и я, — хмыкнул Мирцеус, качнув головой. — Как я и предполагал, мы похожи, Нурбану-хатун.       От этой мысли её замутило. Быть похожей на человека, который изуродовал и сжёг добрую часть Стамбула, по большей части невиновную ни в каких прегрешениях с колдовством, было отвратительно. Чего он вообще добивался, раскланиваясь перед ней в душещипательных беседах по душам? Пытался втереться к ней в доверие? Но зачем ему это было нужно?       — Моя мать была валашской певицей. Бардом, если по-простому, — лицо Мирцеуса выразило смесь комизма и трагизма; взгляд его направился куда-то сквозь Нурбану. — Когда пришли османы, среди них был мой отец. Он изнасиловал её, после чего она понесла. Меня, — он глухо хмыкнул. — Она пыталась избавиться от меня чаще, чем справить нужду в течение дня. Отец держал её взаперти, чтобы сохранить плод, а она пыталась от раза к разу избавиться то от него, то от меня, то от себя. Я родился в отхожем месте у одного из самых грязных борделей города. Именно там сбежавшая мать собиралась избавиться от нас обоих в последний раз. Но, к сожалению, не успела. Впрочем, Господь был милостив к ней — и она скончалась от кровотечения после того, как её чрево выплюнуло меня на свет. Прямо там, у отхожего места.       Метин сменил позу и наклонил корпус вперёд, оперевшись локтями о колени. Взгляд его вперился в лицо остолбеневшей Сесильи.       — Мать бросила меня одного. А мой батюшка бил меня кочергой всякий раз, когда я перечил ему. А потом я однажды отрезал ему язык. И руку. Впрочем, у меня не раз возникало желание отрезать ему и детородный орган — за то, что он насиловал мою мать и многих других девушек.       Глаза Оздемира были воспалёнными, а её — отёкшими, красными, с тёмными кругами под веками. Между ними было расстояние в вытянутую руку, но Нурбану казалось, что холод, который шёл от охотника, будто взаправду кусал её кожу.       — А потом я выяснил… что отец втайне помогал подпольному Культу чернокнижников, отростку того, что разносит холеру здесь, в Стамбуле. И не просто требуя серебра взамен за свою протекцию, но и посвящения в какие-то грязные таинства этой секты. Так батюшка перетравил половину своих врагов — и князь перед ним бегал, словно собачонка… Я всегда догадывался, что моя мать мечтала избавиться от меня и себя, потому что была проклята Культом. Молодая, светящаяся, как солнце, по словам её подруг-бардов, — почему бы ей хотеть покончить с собой и своим ребёнком? — Мирцеус несколько секунд вкрадчиво вглядывался в бледное лицо Нурбану, но, не заметив в её глазах того сочувствия, которое ожидал, поднялся с места. — За время службы князю Раду Паисию я выяснил, что корни Культа пустили свои ростки даже там, где я и представить не мог. Всего лишь по ростку, но и этого им было достаточно, чтобы распространять своё влияние на важных господ Европы. От севера до юга. Именно поэтому Культ всегда был неуловим.       Нурбану выгнула бровь.       — Совпадение ли, что вы оказались здесь, когда Культ ворвался в Стамбул?       — А ты смекалистая. Нет, не совпадение.       — Откуда вы знали, что они будут здесь? Вы ведь... — Глаза Нурбану округлились в ужасе, губы венецианки мелко задрожали. — Я вас помню... Вы были начальником бостанджи в нашем дворце в Конье... А затем вас назначили куббе-визирем незадолго до нашего прибытия в Стамбул. И вы вернулись сюда.       Оздемир кивнул с совершенно невозмутимым видом. Он даже не собирался делать вид, будто всё происходящее было случайностью.       — Я выслеживаю их с того дня, как узнал о сборище колдунов, которые отравили разум моего отца, — объяснял он, глядя в окно. — В любой части Европы, где я находился, я чувствовал их присутствие. Я перевесил и пережёг сотни приверженцев Культа, лишь бы добраться до их главарей — но всякий раз они ускользали от меня, словно тени. Но когда один из моих осведомителей сообщил, что ключевой клан Культа под руководством Сандро ищет в землях старой Византии человека, который занимался переводом какого-то манускрипта, я понял, что наступление дня, когда бы они начали пускать своих шпионов в Стамбул, было вопросом времени.       Сесилья нахмурилась, сопоставляя в голове воспоминания в логическую цепочку.       — Но падишах даже назначил вас командиром Корпуса охотников. Почему именно вас, а не Ибрагима Пашу?       — Государь знал, — равнодушно ответил Оздемир, повернув голову к Нурбану. Он наслаждался её реакцией. — Я рассказывал ему о чернокнижниках, но он мне не верил. До первых диверсий в городе.       Теперь Нурбану начинала понимать, почему султан так яростно начал истреблять Культ, передав все полномочия в руки Метина Оздемира, словно его совершенно не удивило присутствие в священных землях Аллаха тех, кто практиковал незнакомое его логике колдовство. Получается, он был готов к этому.       Значит, Культ Сандро и Ксаны орудовал в Стамбуле уже длительное время. Видимо, сначала они действительно засылали в города Империи шпионов, которые и докладывали им о слабых местах Оттоманской Порты. Тогда это тем более объясняло, как Нурбану и Михримах умудрились наткнуться именно на Ишкибала ещё за год до первых диверсий в Стамбуле и получить от него Гримуар на хранение. Он и был одним из тех шпионов — и прятался он, по всей видимости, от ассасинов, если, по словам Нади, Братство уже долгое время искало книгу, написанную предвестниками. Несладко Культу пришлось — но даже при этом им удалось стравить сразу несколько давно противоборствующих сил в одном городе и почти сравнять его с землёй. Чудовищное стечение обстоятельств.       Женщина погрузилась в тяжёлое молчание. Что она должна была делать? Она чувствовала на себе пронзительный выжидающий взгляд охотника и, конечно, понимала, чего он от неё ждал — содействия в истреблении тех, кто связался с Культом. В его понимании это наверняка была и правящая семья: Оздемир наверняка спал и видел, чтобы захватить власть в Империи. Но разве он мог рассчитывать, что она взаправду могла ему чем-то помочь? Даже при условии, что она была брошена династией, она всё ещё имела кое-какие грешки за собой — она занималась алхимией и ворожбой. Вскройся это — и её первым же делом отправили бы на костёр без суда и следствия. О чём же, в конечном итоге, могли договориться Михримах и Оздемир, если она встала на его сторону и отказалась помогать ей? Возможно ли, что всё это было спектаклем? Возможно ли, что Мирцеус ожидал услышать от неё какие-то тайны султанской семьи, после которых он отправил бы Нурбану на костёр, потому что Михримах в целях сохранения своей семьи выдала ему её собственный секрет?       Она запуталась и не понимала, кому должна была верить.       И должна ли была вообще.       Он заметил её замешательство — и заметил, что она заколебалась. Криво улыбнувшись, охотник приблизился к стулу, где сидела Нурбану, и возвысился над ней, загородив свет от ламп. Красный цвет его охотничьей мантии резал ей глаза, внушая трепет и ужас.       — Я не солгал тебе, хатун: твоё будущее — в твоих руках. Сейчас у тебя есть два варианта: содействовать мне в поимке тех, кто согрешил, — и тогда я позволю тебе и ребёнку очистить свою совесть и жить дальше; или же ты можешь отказаться и умереть на костре, как колдунья, — он наклонил к ней голову. — Огонь охватит юбки твоей сорочки, обожжёт мясо до кости, а когда он начнёт подниматься выше и выше — ты запрокинешь голову, разрывая лёгкие от крика, алча вдохнуть напоследок холодного воздуха. Твои чёрные локоны вспыхнут, как сухой пергамент, и огонь пожрёт твой череп, плавя его и обугливая. И ты замрёшь с открытым в немом крике ртом, сожалея о своём решении.       На его острую улыбку она ответила дрожащими губами и вновь увлажнившимися, широко распахнутыми от страха глазами.       Что-то дикое промелькнуло в его взгляде, когда она, ведомая чудовищно нелогичным инстинктом, оттолкнулась назад, уронив за собой стул, поднялась и резко отбежала к стене. Трясущимися пальцами она вынула бритву, выданную ей маленькой Хэди, и окровавленной с внутренней стороны запястья рукой приставила его к своей сонной артерии.       — И что это ты задумала? — вмиг успокоился охотник, взглянув на венецианку со смесью жалости и раздражения. — Ты думаешь, что я сейчас выставлю ладони перед собой вот так, — он вторил своим словам, — и начну с перепуганным видом умолять тебя «не делать этого»?       Оздемир рассмеялся над своими же словами, и это дезориентировало и без того перепуганную и не помнящую себя Нурбану. В следующий миг охотник оказался напротив неё. Взвизгнув от резкого удара по лицу, она выронила бритву из рук, и Оздемир, схватив женщину за плечи, с силой швырнул её в сторону, куда упал стул. Споткнувшись об него, Нурбану упала грудью на выступающую деревяшку ножки и застонала от боли.       Метин нагнулся, поднял бритву и рассмотрел её, зажатую между большим и указательным пальцами.       — Откуда же ты взяла её, хатун? И зачем ты её держала в рукаве? Убить меня хотела?       Глухие всхлипы начали сопровождаться глухим рыданием. Она попросту не могла этого вынести.       Мамочка…       Он снова с ней говорил!       — Матео… — тихо зашептала она, инстинктивно отвечая голосу в своей голове.       Она бы мечтала сейчас умереть и не испытывать больше этой боли. За что она заслужила всё, что с ней происходило? Сквозь пелену слёз она разглядела медленные шаги приближающегося к ней Мирцеуса.       Каждый гулкий удар её сердца шёл в унисон с тяжёлой поступью охотника. Нурбану обессиленно лежала на полу, окончательно сдавшись.       Переступи черту, мамочка…       — Глупая шлюха, — с омерзением в голосе прорычал Оздемир, глядя на Нурбану сверху вниз. — Я дал тебе шанс спасти себе жизнь. Больше милости от меня можешь не ждать.       Живи, мамочка! Ты должна жить! Встань же!..       Чуть повернув голову на холодном полу, она сквозь ту же пелену увидела, как Метин направил к ней растопыренные пальцы, украшенные тяжёлыми перстнями. Она почувствовала, что он собирался схватить её за волосы. Было очевидным, что он решил с ней сделать после такого…       УБЕЙ ЕГО, МАМОЧКА.       Нежный младенческий голос Матео внезапно срезонировал с совершенно ей незнакомым мужским голосом, и эта полифония в её голове расширила её зрачки и влила силу в вены, когда рука Нурбану, ведомая чудовищным наитием, резко взлетела и схватила Мирцеуса за запястье.        Жить. Жить. Убить Оздемира, чтобы она и её ребёнок жили. Тысячи странных мыслей, озвученные в её голове такой же тысячью неизвестных голосов, носились в голове, словно вихрь, и она не могла их различить. Не могла — и не хотела. Всё, что она чувствовала, глядя на опешившего Мирцеуса, это сумасшедшая жажда убить его прямо здесь за всё то, что она пережила, и за всё то, что он собирался сделать с её сыном. Всё это породило в её теле дикую ярость, которая переливалась в её жилах, словно кипящая лава, и именно она в следующий миг подняла её на ноги и заставила второй, окровавленной, рукой схватить Метина Оздемира за горло.       — Какого дья… — прошипел он, и голос его наполнился хрипом, когда Нурбану с нечеловеческой силой надавила на его горло, перекрывая кислород.       Ореховые глаза наполнились кровью, и она могла почувствовать, как под этим взглядом бесстрашный душегуб скукожился, словно жухлый лист, а морщинка ярости между бровей медленно сменилась морщинкой страха.       Пока стремительно краснело от удушья лицо парализованного баш-авджи, грудь Нурбану наполнялась торжеством. Ей доставляло невообразимое удовольствие чувствовать, как собственные слёзы наконец высыхали на щеках, а в теле не чувствовалось той слабости от бессилия, в которое её загнали династия и Корпус охотников.       Сейчас она убьёт его. Сесилье в голову пришла странная, но очень приятная мысль о том, что Метину Оздемиру пришлось бы по душе наблюдать такую смерть со стороны: должно быть он, как в случае с сожжением на костре, прокомментировал бы это действо во всех отвратительных красках.       И когда глаза Мирцеуса начали закатываться вверх, Нурбану резко почувствовала, как у неё спёрло дыхание, будто кто-то ударил её по солнечному сплетению. В следующее мгновение дикая головная боль сковала оглушительным спазмом её голову, и она закричала от агонии. Отпустив горло и запястье охотника, она вцепилась в волосы пальцами и скрючилась напополам.       — Мразь… — Метин разъярённо смотрел на женщину, схватившись за горло и принявшись неистово откашливаться. — Отродье дьявола… Ведьма!..       — Командир! — в момент, когда Мирцеус, сгорбившись, направился к венецианке, корчащейся от боли в паре шагов от него, в дверях показался один из авджи. — Командир, это срочно!       — Вышел вон! — взревел Мирцеус не своим голосом, подлетев к Нурбану, влепив той с размаху пощёчину и схватив за волосы.       — Мой командир, на Корпус напали!       Обезумевшее от гнева лицо наконец более осмысленно взглянуло на подчинённого. Верхняя губа охотника дёргалась от едва сдерживаемого гнева, обнажая клыки на плотно стиснутых челюстях. Нурбану крутилась вокруг своей оси, одной рукой держась за голову, а другой — за предплечье Оздемира, что держал её за чёрные волосы.       — Как?! Кто посмел?!       — Неизвестно, бей-эфенди, — потупив взор, отрапортовал охотник. — На них неизвестные доспехи.       — Сколько? — он тяжело дышал, грудь быстро вздымалась и опускалась. — Сколько этих ублюдков?       — Двое, господин.       — Двое?       — Двое. Они уже убили по меньшей мере дюжину наших воинов.       Нервно наполнив воздух кислородом, Мирцеус в следующую секунду разразился звериным рыком, по ярости не уступающий животному. Такого своего командира ещё никто в Корпусе не видел. Метин Оздемир в своём садизме и фанатизме перед глазами других всегда представал по-змеиному спокойным.       Швырнув, словно падаль, Нурбану в руки охотника, Мирцеус сжал руки в кулаки, забегав глазами по своему кабинету.       — Неизвестные доспехи, значит… — рычал он себе под нос; плечи охотника вздымались в такт его разгорячённому дыханию. — Я поймаю этих ублюдков. Эту, — он указал пальцем на скорчившуюся напополам в руках авджи Сесилью, — отправить к Айсун-хатун и Тюрк-хатун. Пусть разрежут ей чрево и вытащат из неё плод. А хатун отправьте на костёр. Я лично подожгу его.       Бросив уничтожающий взгляд на венецианку, которая, казалось, оглохла от разрывающей её голову боли, Метин Оздемир схватил свой ятаган и направился вон из своего кабинета.       Открыв глаза, Нурбану увидела перед собой полупрозрачную темноту, словно её мозгу недоставало кислорода. Боли не успокаивались, а мышцы горели спазмами, будто испытали огромную нагрузку и резко в ней потеряли. Закрыв свободной рукой дверь, охотник осторожно обнял дёргающуюся женщину поперёк талии.       Ей было так больно, что никакого сопротивления она и не думала демонстрировать. Ей было безразлично, кто её держал. Всё, чего она хотела, это чтобы боли прекратились.       — Мадам Сесилья, это я… — негромко позвал женщину охотник, опуская маску с лица. Нурбану крутила головой, отказываясь даже смотреть на него. Раймунд усадил женщину на пол, сел на колени и, оперев её спину на своё плечо, наклонил лицо к себе, надавив на щёки. — Мадам, взгляните на меня… Вы в безопасности… Всё хорошо… Мадам!       Когда слух уловил знакомый голос, а в голове сложилась картина, что она в руках своего спасителя, боли слегка притупились. Нурбану неловко замерла. Красные глаза взглянули на Раймунда и тотчас наполнились влагой.       — Господи… — только и произнесла она севшим голосом, обессиленно опустив подбородок. Лицо её спряталось за копной чёрных волос.       — Мы сейчас уйдём отсюда, мадам, не волнуйтесь… На Корпус кто-то напал, и это шанс, который нельзя упустить. Давайте, я вам помогу подняться.       Капитан поднялся сначала на одно колено и, придерживая Нурбану за плечи, помог ей встать на ватные ноги. Её всю трясло, и она вцепилась мёртвой хваткой в плечи французского солдата. Она всё ещё не могла поверить, что за ней кто-то пришёл. По ощущениям это было похоже на то, как она ухватилась, словно утопающая, за тоненькую соломинку надежды.       — Как мы сбежим?.. Тут повсюду охотники…       — Я выведу вас, — Раймунд надел на лицо маску, и голос его стал глуше за тканью. — Хэди и Медина отвлекут работников кухни, а я проведу вас туда как пленницу. Заведите руки за спину, мне придётся вас связать для правдоподобия.       Нервно закивав, Сесилья развернулась спиной к Раймунду, позволяя тому аккуратно надеть ей на запястья кандалы. На случай, если бы их остановили, он застегнул их.       — Мне тяжело идти… — прошептала она обессиленно. — Мне едва хватает сил стоять…       — Я поддержу вас, не волнуйтесь, — успокаивающе произнёс он ей на ухо, окружив пальцами предплечье и мягко поведя в сторону двери. Оказавшись снаружи, они разглядели, в каком хаосе находилась башня, где они были. На верхнем и нижнем ярусах носились охотники, входящие в боевую готовность, а издалека доносились крики и лязг мечей. — Пойдёмте, мадам, осторожнее.       Головные боли всё ещё давали о себе знать, и Нурбану было тяжело не то что ходить, но и даже видеть из-за резей в глазах, но тот крохотный лучик надежды, что теплился в её душе, всё ещё придавал ей сил. Пока они шли, минуя копошившихся солдат Оздемира и стараясь не привлекать к себе внимания, у неё было время подумать о том, что случилось в кабинете Мирцеуса. Теперь она не думала, что голос Матео был простой слуховой галлюцинацией — она могла поклясться, что слышала его голос так же ясно, как обычный человеческий над своим ухом. И то, как налились кровью мышцы, как какая-то неведомая сила заклокотала в её сердце, стоило ей сознательно окунуться с головой в патоку этого сладкого голоса, не было никаким совпадением. По ощущениям это походило на ту силу, которую она чувствовала, робко прикасаясь к искусству алхимии, которую зачастую принимали за ворожбу.       Теперь в голове воспоминаниями проносились даже слова Михримах, которая описывала раз за разом своё состояние, когда Ишкибал связал её с собой ханом и начал её обращение в ведьму.       Но Нурбану никто не обращал. Не было никакого смысла в происходящем… Впрочем, если подумать, и Михримах удавалось влиять на реальность вокруг себя, следуя заветам из Гримуара, ещё до установления связи хана с чернокнижником. Возможно ли, что Колдовство, как и говорил Мирцеус Оздемир, витало в воздухе и передавалось через дыхание? Соблазняло каким-то образом и заставляло «пересечь черту»? Мог ли голос её сына быть голосом этого самого Колдовства?       — Кухня свободна, какая удача, — с толикой радости произнёс Раймунд, заглядывая в проём двери. Распахнув её, он завёл туда венецианку и затем зашёл сам, прикрыв за собой дубовую дверь. Для верности закрыл её на засов. — Это задержит ненужных свидетелей и позволит нам выиграть время.       — Далеко до акведука? — Нурбану вспомнила о плане француза. — Из-за нападения там сейчас может быть больше охраны, чем раньше.       — Будем надеяться на лучшее, мадам.       Пробираясь между столами, они зашли за дверь поменьше и оказались перед лестницей в кладовую.       — Так мы пройдём без происшествий. За погребами внизу будет ещё одна дверь, которая выведет к заднему двору. А там за домиками и зарослями мы сможем без лишнего внимания добраться до выхода к акведуку.       Алая цитадель была окружена крепостными стенами и заканчивалась на небольшом обрыве, с которого и устремлялся акведук к водоёму. Подле него располагался водопад, который когда-то, помнится, так мечтала увидеть Нурбану. Он ей напоминал тот, который она видела дома.       Удача была на их стороне: дорога в погреб оказалась безлюдной. В тени, куда не падали лучи ламп, Раймунд нагнулся, чтобы расстегнуть кандалы на запястьях женщины. Прикосновение к синюшной от гематом коже приносило боль, и Нурбану поморщилась, проводя пальцами по ней. Раймунд выкинул кандалы за бочки.       — А что с той девочкой? Хэди, кажется, — спросила Нурбану, когда они направились дальше по кладовой.       — Она с сестрой отвлекли работников кухни на крыс в другой кладовой, где хранится зерно. Сверху такой хаос, что сделать это было несложно.       — А что с ними станет? Они ещё такие маленькие.       — Не беспокойтесь за них, мадам. Они здесь сравнительно давно, и им ничего не грозит.       — Как же они тут оказались? И как вы тут оказались?       — Давайте обсудим это, когда окажемся в безопасности, мадам…       — Стой! Кто там? — донёсся испуганный мужской голос сзади, и беглецы затравленно оглянулись.       Прямо на них с факелом в руке смотрел какой-то мужчина в фартуке и тюрбане. Судя по виду, один из заблудившихся поваров. Приблизившись к замершим от неожиданности людям, мужчина недоумённо оглядел их в свете своего факела и нахмурился.       — Это что это вы тут делаете, а?       — Какое твоё дело? — огрызнулся металлическим тоном Раймунд, раздражённо махая рукой. — Проваливай и занимайся своими делами.       Мужчина сощурил глаза. Ему хватило крохотного ума догадаться, что дело было нечисто: перед ним стояли бей в форме авджи и хатун, по своему разлохмаченному и оборванному виду походившая на одну из заключённых.       — Это вы что, убежать вздумали? — он ахнул и попятился назад, чтобы успеть отступить достаточно и с разбегу убежать доложить караульным. — Эй! На помощь!       Раймунду хватило реакции закалённого солдата, чтобы быстро вытащить из ножен ятаган и прицельно швырнуть его в доносчика. Меч крутанулся в воздухе несколько раз, когда не вонзился в плоть мужчины, проткнув тому насквозь грудь. Сесилья вздрогнула, приложив ладонь ко рту, но то был не страх, а лишь отвращение. Повар от вонзившегося ятагана мгновенно отрыгнул кровью и упал по инерции на землю, выронив факел.       — Бежим, мадам, скорее, — Раймунд, недолго думая, схватил женщину за предплечье и поволок дальше. — Где-то здесь должна быть лестница наверх. А там уже недалеко…       — Стойте, — Нурбану резко остановилась и повернула голову, чтобы посмотреть туда, где лежал труп повара.       — Мадам, мы не можем задерживаться.       Но Нурбану слова солдата совершенно не волновали. Её глаза налились кровавой яростью, и она, чуть хромая, доковыляла до трупа мужчины и подняла с земли факел. После чего бросила его в сторону деревянных ящиков и полок. Поняв, что собралась сделать венецианка, Раймунд вмиг оказался подле неё, вытащил заодно ятаган из спины мужчины и снова потащил Нурбану за собой.       — Пусть это место сгорит к чертям, — выругалась с ненавистью женщина, позволяя Раймунду увести себя прочь. Краем глаза она заметила, как голодный огонь облизал дерево на своём пути, обугливая и поджигая всё, до чего дотягивался. — Пожар быстро разгорится.       Дверь позади них с громким хлопком закрылась, и они оказались снаружи. Издалека они заметили, как суетливо носились авджи, но по их виду нельзя было сказать, что они за кем-то гнались. Скорее, кого-то искали.       — Это они нас ищут? — испуганно спросила она.       — Откуда им знать, что вы сбежали? Вряд ли Оздемиру сейчас до этого. Думаю, они ищут нападавших, — он поволок её в сторону сараев. — Пойдёмте, нам сюда.       Бесшумно двигаясь в зарослях позади складных домиков, они добрались вдоль крепостной стены до двух небольших сторожевых башен, между которыми расположилась огороженная каменным мостом небольшая смотровая площадка. От неё куда-то вниз, к неровному ландшафту, вели две длинные винтовые лестницы, а за ними располагалась дорога к акведуку в виде подвесного деревянного моста.       Едва оказавшись у смотровой площадки, холодный ветер ударил Нурбану в лицо, развевая спутавшиеся волосы. Она вдохнула блаженный запах свободы полной грудью, и это ощущение вскружило ей голову. Саднящие пальцы, ноющие мышцы и пульсирующая боль в голове показались такими несущественными в этот миг. Шум водопада неподалёку показался ей слаще любого звука.       — Неужели мы на свободе…       — Ещё нет, мадам, — Раймунд, в отличие от женщины, не поддавался чувствам и был насторожен и внимателен, словно зоркий орёл на охоте. Он всё ещё преграждал руками Нурбану любой путь к своевольному движению, но та лишь с блаженным видом вдыхала сладостный воздух, не обращая внимания на носившихся неподалёку авджи, которые могли их заметить. — Так, вроде никого. Давайте, можем идти. Теперь пересечём мост, а дальше, за акведуком, нам уже нечего бояться.       Блестящие ореховые глаза заблестели детской радостью, и она несколько раз кивнула, последовав за Раймундом, держась за рукав его охотничьего плаща за спиной. Уже ступив на камень, из которого была выложена смотровая площадка, Нурбану и Раймунд резко остановились. Солдатское чутьё заставило капитана со скоростью молнии схватить венецианку поперёк талии и вместе с ней упасть на землю. Ровно тогда, когда уже на коленях инстинктивно обхватила голову руками, Нурбану только и услышала, что свист пролетевшей над ними стрелы.       — Промазал, — с фальшивой досадой в голосе пропел неизвестный голос. Раймунд и Нурбану оглянулись. — Эй, юноша, у тебя что, глаза на затылке?       Стрелок держал в руке лук, из которого была выпущена стрела. Капюшон упал с его головы, явив их взору огненно-рыжие волосы, но на лице всё ещё была надета чёрная маска с прорезями для глаз. Броня, показавшаяся авджи незнакомой, была тёмной, покрывала всё тело и на вид была сделана из качественной упругой кожи. За спиной убийцы развевался чёрный плащ, позволявший ему передвигаться незаметнее и бесшумнее. Нурбану интуитивно догадывалась, кто перед ней стоял.       — Салаций! — голосом, полным бушующего гнева, окликнул его кто-то второй.       Судя по звуку, голос доносился с крыши одного из тех деревянных сараев, за которыми только что прошли беглецы. Соплеменник стрелка, сгруппировавшись, спрыгнул с крыши и пружинисто приземлился на землю. В долю секунды оказавшись подле своего товарища, он импульсивно схватил его обеими руками за грудки и с силой встряхнул. Его облачение ничем не отличалось от доспехов стрелка, за исключением капюшона, который полностью покрывал голову незнакомца.       — Ублюдок! А если бы ты её задел?!       Глаза венецианки широко округлились. Она узнала бы этот голос из сотни других.       — Шехзаде Баязид? — неверяще прошептала она; брови её сошлись на переносице.       Услышав своё имя, второй ассасин резко повернулся. Стрелок воспользовался замешательством товарища и грубым движением отбросил от себя руки.       Но Баязиду Салаций вмиг стал безразличен. Напряжённо вглядываясь в лицо Нурбану, он попытался распознать, какие эмоции испытывала женщина при его виде: радость и надежду или же разочарование и досаду — и не смог. Лицо венецианки оставалось мертвенно непроницаемым, и это выражение пронесло дрожь по его позвоночнику. Баязид опустил маску с лица и откинул капюшон с головы.       — Нурбану… — он не смог ничего другого придумать, кроме как назвать её по имени.       Он прорвался сюда через все запреты, через ненавистную ему ложь, лишь бы вытащить её отсюда. Он ожидал, что ему и Салацию пришлось бы по пути вырезать весь Корпус каким-то чудом, чтобы добраться до темницы, где держали женщину, но какая-то судьба завела их именно в эту часть цитадели в попытках скрыться от преследователей.       Но Нурбану смотрела на него со смесью недоверия и отторжения. И стоило Баязиду сделать к ней неуверенный шаг, как она тут же отползла назад, вжавшись спиной в грудь капитана Раймунда. Тот был похожего мнения с мадам Сесильей, а потому бережно сжал её плечо, второй рукой покрепче перехватив рукоять ятагана.       — Что с тобой, Нурбану? Это же я.       Сейчас он чувствовал себя идиотом, но даже не это заставляло его грудь вибрировать от непонятной тревоги. Он ощущал, что что-то выходило из-под контроля, но что — он не понимал. Так не должно было быть. Точно не после того, что произошло между ними в её сне. И точно не после того, как он, невзирая ни на что, пришёл за ней.       Баязид старался не думать с ненавистью о том, какого дьявола рядом с Нурбану забыл капитан стражи Мэнора де Лис. Баязид помнил, как в день её беспамятства он слонялся вокруг её покоев, словно наседка, и шехзаде не составляло труда догадаться о причинах этого.       Заметив, как Раймунд и Баязид смотрели друг на друга, стрелок разрезал молчание, цокнув языком.       — Куда ни плюну в этом городе, везде любовные треугольники, — хмыкнул Салаций, изобразив плотоядный оскал. — Чувствую себя, конечно, паршиво, что приходится заканчивать такие душераздирающие истории.       Плечи шехзаде напряглись, и он взглянул на товарища через плечо.       — Что ты там бормочешь?       Салаций изобразил вселенскую усталость на лице. А затем рассмеялся странным смехом.       — Говорю, поворковали и будет. Второй раз я не промахиваюсь.       Со скоростью выстрела из пушки Жан Леон поднял лук, вытащил стрелу и натянул тетиву. Баязид оскалился и с рёвом подался вперёд, стремясь выхватить у Салация лук и помешать ему выстрелить. Но несмотря на то, что шехзаде со всей силы толкнул в сторону ассасина, стрела всё же успела вылететь и задеть плечо Баязида. Острие мгновенно рассекло ткань рукава и задело плоть. Зашипев, шехзаде оказался на земле, придавив заодно и Салация.       Раймунд вновь успел среагировать и уклониться вместе с Сесильей от смертоносной стрелы. Поняв, что шехзаде Баязид собирался сцепиться с ассасином, он шустро поднялся на ноги вместе с венецианкой.       — Скорее, мадам, мы должны успеть сбежать, пока на шум не сбежались авджи!       На сей раз Нурбану замешкалась. С одной стороны был Баязид, с другой — Раймунд, и она не сразу поняла, с чем должна была остаться. Но инстинкт самосохранения успел всё решить за неё, и женщина, придержав одной рукой мешавший подол, позволила капитану потянуть себя в сторону лестницы.       Шехзаде, в попытках задержать своего собрата, вмиг обратившегося во врага, отчаянно пытался обездвижить его и воспользоваться усыпляющим порошком. Но Салаций, виртуозно уклоняясь на земле то от одного, то от второго удара, лишь заливисто потешался над потугами раненого Баязида. Кровь, хлеставшая из раны, успела перепачкать обоих, и чем её было больше, тем веселее становилось Жану Леону.       — Ублюдок, какого дьявола тебе её убивать?! — между ударами чеканил Баязид сквозь зубы, чувствуя накатывающее отчаяние от мастерства Салация, ощутимо превышающего его собственное. — Мы шли сюда освободить её!       — Это ты сюда шёл освобождать свою chéri, а не я. Я сюда пришёл исполнять приказ Мастера, — Жан с силой ударил шехзаде по голове железной частью своего наруча, и тот, дезориентированный, на секунду отвлёкся, чем и воспользовался ассасин. Перекинув его через плечо, Салаций наступил коленом на грудь Баязида. — Ты, жалкий беспомощный щенок…. Думаешь, Мастер не догадывается, что твоя девка, за которой ты сюда, как олень, прибежал, — ведьма?       — Она не ведьма!.. — выплюнул кровью Баязид, водя глазами и пытаясь сфокусироваться на ассасине, который сильнее надавил коленом тому на солнечное плетение. — Мгмх… слезь с меня, сукин ты сын!       — Не ведьма, значит? А что же тогда она делала в тюрьме у охотников, а? — Салаций приложил палец к подбородку, состроив задумчивый вид. — Может, брала уроки фехтования? Или влажный воздух и крысиный писк хорошо способствуют развитию плода в её пузе?       — Закрой рот, пёс!       — Какие мы нежные, — оскалился Жан Леон, после чего флегматично взглянул на то место, откуда убежали Раймунд и Нурбану. — Что ж, ладно, я дал им достаточную фору. А теперь сыграем в догонялки. Я всегда был очень хорош в выслеживании дичи…       Баязид хрипло зарычал, и Жан Леон точечным ударом вырубил шехзаде, после чего поднялся и пнул тело собрата в кусты, спрятав того от посторонних глаз.       — Мало ли, заметят ещё, — он театрально отряхнул руки. — Не хватало подставить братьев. Полежи и отдохни-ка тут, мой принц, я скоро за тобой верну-усь.       Раймунд и Нурбану суетливо бежали по лестнице в сторону деревянного моста, который и должен был вывести к акведуку. За ним водопад — и свобода. Нурбану постоянно боязно оглядывалась, чем существенно сбавляла темп, заданный французским солдатом.       — Не оборачивайтесь, мадам Сесилья.       — Но Баязид остался там…       — Принц сейчас не ваша забота. Сейчас самое важное — это вы и ваш ребёнок.       Что-то в его голосе, связавшись в узел с её подозрениями и тревожностью, заставили её резко остановиться и вырвать руку из захвата Раймунда. Тот недоумённо посмотрел на неё из-за плеча. Они оказались прямо перед деревянным мостом. Впереди уже виднелся водопад, над которым и пролегало деревянное перепутье.       — Что с вами, мадам? — из-за шума воды приходилось говорить громче.       Растрёпанная Нурбану напряглась всем телом.       — Почему вы меня спасли? Отвечайте.       Выражение лица капитана смягчилось, и он порывисто вздохнул, будто говорил с ребёнком.       — Мадам, я же сказал: сейчас не лучшее время для объяснений.       — Я останусь здесь, если вы мне не ответите, — она упрямо скрестила руки на груди, старательно сдерживая дрожь в теле.       — И что же вы сделаете, если сейчас нас нагонит этот Салаций? — выгнул бровь Раймунд. От былой тактичности в голосе не осталось и следа — она уступила место жёсткости и холоду. — Позволите ему убить и себя, и ребёнка? И ради чего тогда был весь этот побег?       Она подняла подбородок.       — Вы меня не знаете ведь. И вы рисковали жизнью, чтобы пробраться в Корпус Оздемира, завладеть доспехами авджи, вышколить хороший турецкий, чтобы не вызывать подозрений… И всё ради меня? — Нурбану сузила глаза. — Простите, но мне тяжело вам верить. Так что объяснитесь.       Раймунд стремительно терял терпение. Ветер трепал его волосы и мантию, словно они находились на краю обрыва перед бурей. Он раздражённо развёл руками по сторонам.       — Здесь? Вы ждёте объяснений здесь? Почему вы не можете дождаться, когда мы пересечём акведук и будем в безопасности? Я буду в полном вашем распоряжении.       — Безопасность может обернуться ловушкой для меня, — холодно заметила она.       — Господи, мадам, чем я заслужил ваше недоверие? — в голосе зазвенело отчаяние. — Я действительно рисковал жизнью, чтобы вытащить вас отсюда! Чем это не гарантия, что я никоим образом не причиню вам вреда?       — Почему вы рисковали жизнью? — давила она упрямо. — Откуда такой альтруизм?       Сумасшедший ветер продувал уши и грозился разорвать их одежды к чёрту. Над Стамбулом снова собирались грозные сумеречные тучи. К тому же, стояла зима — оттого и ветер был пронзительный: только теперь, стоя там, Нурбану могла ощутить, как продрогла до костей.       Молчание немного затянулось. Раймунд в какой-то момент пригвоздил Сесилью к месту обвиняющим взглядом.       — Я влюбился в вас сразу же, как только увидел ваше лицо, — обречённо заявил капитан, бросив руки вдоль туловища, словно сдаваясь. — Что я могу сказать, чтобы вы мне поверили? Я покинул своего хозяина, месье де Лабома, чтобы вызволить вас отсюда. Мне невыносима мысль, что вам могут причинить вред. Именно поэтому прошу же вас, мадам, пожалуйста, доверьтесь мне и давайте скорее покинем это место.       Морщинки напряжения и недоверия исчезли с бледной кожи венецианки, уступив место широко распахнутым глазам и приоткрытым губам. Когда Раймунд подошёл к ней, она позволила ему снова поволочь себя в сторону деревянных дощечек хлипкого по виду моста.       — Ку-ку! — донёсся громкий вульгарный голос позади них. Повернувшись, они с ужасом увидели Салация, который с показной радостью махал беглецам рукой. — Куда собрались, голубки? Пустите к себе в шалаш пожить?       Страшная мысль пронзила голову Нурбану, как ослепительный спазм: если Салаций был здесь, а Баязида не было с ним, то он…       Не может быть.       Из груди Нурбану выкачали кислород, и она только выпустила ртом последний клубок воздуха, когда Раймунд дёрнул её за руку на себя.       — Бежим, мадам, скорее!       — Господи, Баязид! Он же не убил его? — с отчаянной надеждой выкрикнула она капитану, подобрав полы юбки, чтобы те не мешали, и стараясь осторожно, но шустро переступать через дощечки моста.       — Мадам, не время!.. — он оглянулся и изобразил яростный оскал. — Вот же хитрый дьявол!       Салаций, видя их суетливость, потешался всё больше, словно хищник, надвигающийся на добычу, что со всех ног неслась в холодный тупик. Он бодрым шагом переставлял ноги в сторону моста и, когда ступил на него, заметил, что один раз беременная женщина даже умудрилась опустить стопу не на дощечку, а чуть ранее — и нога её провалилась.       — Ma chérie, будьте осторожнее, — покачал головой Салаций, погрозив её спине пальцем. — Так и кости все себе переломаете. А мне никакой радости не оставите.       Нурбану похолодевшей от страха спиной чувствовала, будто Жан Леон облизнулся от этой мысли.       Мост шатало от бега, и Нурбану старалась не вспоминать о том, что боялась высоты.       — Может, вы побыстрее побежите? А то мне скучно так, что рот порву, — крикнул им Салаций, и Нурбану, в очередной раз обернувшись, увидела, как заблестел в его руке длинный острый кинжал. Она прибавила шагу. — Я ведь ещё даже не бегу.       Раймунду и Нурбану хватило смекалки догадаться, что стрелок не лгал — вышколенный ассасин физически был сильнее и гибче, а потому в два счёта догнать их на шатающемся мосту для него не было проблемой. Сесилья чувствовала себя загнанной в угол мышью.       — Давайте так, — манерно протянул Жан сзади, повышая голос для того, чтобы они его отчётливо слышали, невзирая на шум воды. — Я считаю до ста, а после этого догоняю вас и делаю всё, что захочу.       Молчание беглецов, которые только прибавили шагу, разожгло невиданный азарт в крови ассасина. Он пальцем провёл по лезвию кинжала, продолжая делать чёткие выверенные шаги по доскам моста.       — Сочту за согласие. Итак, — подавив мерзковатую ухмылку, он прокашлялся. — Один, два… десять, двадцать…       Нурбану словно со стороны услышала свой отчаянный всхлип, смешавшийся с рыданием.       — Ублюдок, — прошипел Раймунд, и нога его провалилась между дощечек, которые, не выдержав его веса, развалились и со свистом полетели в воду. Он выпустил руку Нурбану, чтобы быстро схватиться за верёвки. Сесилья испуганно взвизгнула и обернулась.       — Trente… quarante… — продолжал как ни в чём не бывало Салаций, борясь с желанием ещё и весело что-то подпевать себе под нос.       Нурбану, видя, как начало непозволительно быстро сокращаться расстояние между ними и ассасином, попыталась помочь капитану подняться.       — Раймунд, поднимайтесь!.. О Господи, спаси нас!..       Наконец француз, натужившись, поднял своё тело и подтянулся дальше, чтобы вытащить ногу из пропасти.       — Cinquante, soixante… — между Салацием и беглецами оставалось ничтожно мало расстояния.       — Мадам, мы должны прыгать, — заявил Раймунд, вцепившись в предплечье женщины. — Мы не сбежим от него.       Собственное сердцебиение грохотало в ушах. Инстинкт самосохранения кипятил кровь в её мышцах, и чем ближе был ассасин, тем больше её тело импульсивно требовало от неё что-то сделать, чтобы спасти себя. Она боялась высоты, боялась воды и замкнутых пространств. Но её фобии могли сейчас ей стоить жизни.       А главное — её ребёнку.       — Soixante-dix… quatre-vingt… — счёт приближался к страшным «девяносто» и «сто», после которых они были бы не жильцами.       Салаций прекратил крутить кинжал в руке, словно приготовившись накормить его их кровью.       — А как же моё дитя? — нервно пробормотала она, дрожа. — Если я упаду…       — Ваше дитя и так погибнет, если мы не прыгнем. А так… шанс есть. Здесь не так глубоко. Мадам, решайтесь скорее!       — Девяносто… — протяжно и с огромным удовольствием по-турецки пропел Салаций предпоследний счёт, наслаждаясь реакцией загнанной в угол дичи.       Раймунд и Нурбану только в последний раз с ненавистью взглянули на ассасина, после чего сжали крепче свои переплетённые руки и, оттолкнувшись, прыгнули в воду.       — Ст… — голос Салация быстро утонул в вое ветра от падения и шуме воды, мгновенно поглотившей французского солдата и венецианку.       Господь был избирательно милостив к Сесилье: забрасывая её к людям, грозившим ей пытками и мучениями, он затем вырывал её прямо из их костлявых пальцев. Так и сейчас, чувствуя, как паника от неумения плавать, перемешалась с оглушительной тревогой за жизнь сына, скрутилась в один спазм и выбила из её лёгких кислород. Чувствуя, как течение воды всё несло её куда-то вперёд, она бултыхалась под водой и чем больше размахивала руками, пытаясь всплыть, тем быстрее слабела.       Но игрища Всевышнего и здесь не изменили своим правилам: стоило венецианке почувствовать, как в глазах её потемнело, а грудь сдавило спазмом, она ощутила, как сильные и настойчивые руки потащили её наверх.       Она не помнила, как ей давили на грудь поступательными движениями, заставляя сердце биться, а лёгкие — выплюнуть из себя воду, но помнила, как жизнь вновь с разгону врезалась в неё, заставив с громким хлюпом выплюнуть смерть из себя и перевернуться на бок.       Приоткрыв глаза, она увидела два размытых тёмных силуэта. Левый силуэт склонился над ней, принявшись ощутимо болезненно бить её по щекам.       — Давай, Нурбану-хатун, давай, дыши.       Может, у неё двоилось в глазах? И начались новые слуховые галлюцинации?       Скорее всего, она попала в ад. Потому что только в таком случае она могла услышать именно этот голос.       Сквозь водную пробку в ушах она слышала глухой звук голосов и громкий шум воды.       — Вы её знаете, месье? Кто вы такой? — это точно был голос Раймунда. Значит, людей действительно было двое, и в глазах у неё не двоилось.       — Скорее, это я должен задать такой вопрос, — прозвучало в ответ.       Зрение постепенно возвращалось к Нурбану, и она уже чуть более осмысленно смотрела на двоих мужчин, склонившихся над ней.       — Из нас двоих не я наткнулся на вас с мадам Сесильей, а вы — на нас. Поэтому всё-таки потрудитесь объяснить.       — Что за остолоп… — прошипел сквозь зубы мужчина с донельзя знакомым ей в своей манерности голосом. — Я уже какое-то время наблюдал за тем, что происходило на мосту.       — И что же вы тут делали?       — Не много ли вопросов, ты?       Назревавшую перебранку прервал тихий стон окончательно пришедшей в себя Сесильи.       — Что… что случилось? — ослабевшим и невнятным тоном спросила она. — Я попала в ад?       — Нет, хатун. Ты между Раем и Адом, а я тут привратник, — саркастически заметил мужчина, сбрасывая со своих плеч верхнюю одежду. — Мерзко. Весь промок из-за вас, идиотов.       — И… Ибрагим Паша? — Нурбану до конца не могла поверить своему слуху, решив довериться зрению, и теперь во все глаза смотрела на мрачное лицо опального Визирь-и-Азама. — Что вы здесь делаете?       — Сторожу беременных хатун и её загадочных спутников с французским акцентом: вдруг они решат спрыгнуть с моста и поплавать в местных водах. Я сын рыбака как-никак, и вылавливать что рыбу, что людей — моё любимое занятие.       Оркестр сарказма, звучавший в голосе паши, резал слух и Нурбану, и Раймунду, но сама венецианка понимала, что Ибрагим сейчас был последним, кого она не хотела бы видеть. Можно сказать, она была даже рада.       Облегчение отразилось на её лице.       — Я слышала, вы сбежали из темницы, — Нурбану приняла более устойчивое положение на земле и осторожно огляделась: кусочек суши, на котором они расположились, находился прямо за водопадом и под густо заросшим склоном утёса, где и возвышалась Алая цитадель Оздемира. Повернув голову и взглянув наверх, сквозь пробел между склоном и водопадом, она увидела чуть поодаль пустующий деревянный мост. Салаций куда-то исчез.       — Милостью нашей Михримах Султан, — Ибрагим расставил руки ладонями вверх, изобразив поклон. — Сама посадила, сама и организовала побег.       — Что? Зачем ей это?       — Светлейшая султанша наказала мне разыскать артефакт, который ищет Сандро. С этой целью она вручила мне карты подземелий, где и было указано это место, — визирь указал пальцем на заросли позади себя. — Проигнорировать такое я не мог.       Раймунд непонимающе выгнул бровь.       — И что там?       — Тяжело тебе думается, — Ибрагим закатил глаза и поднялся с места, каждым своим жестом показывая, как ему осточертело иметь дело с тугодумами.       Подойдя к зарослям, он лёгким движением отодвинул их в сторону и позволил беглецам лицезреть гладкую каменную стену. Снова повернулся к Нурбану и Раймунду, ожидая увидеть воодушевление на лице. Но его не было.       — Всё ещё тяжело?       Увидев только глупо моргающие глаза, визирь, скрипнув зубами, закрепил густые ветви деревьев чуть подальше и затем, что-то нащупав за зеленью, потянул это что-то вниз. С характерным мягким звуком гладкое каменное препятствие начало отодвигаться в сторону, пока не скрылось за зарослями, являя нетерпеливым зрителям тёмный проход. Перед ними открылась пещера.       Воцарившееся тупое молчание Ибрагим посчитал своим менторским долгом прервать.       — Поясняю, если и это необходимо: город наших неуловимых культистов расположен здесь, прямо под Алой цитаделью Оздемира. Город еретиков под городом инквизиторов — что за потрясающая ирония, — он пригладил мокрые волосы на голове, глубоко вздыхая. — Никаких длинных и витиеватых ходов из заброшенных в Стамбуле домов. Это, можно сказать, центральный вход. Только таблички не хватает.       — Откуда у Михримах карты культистов? — Нурбану проглотила комок в горле. — Какую цель она преследует?       — Не имею ни малейшего понятия, — пожал плечами Ибрагим, потерявший в своём сарказме и принявший привычный холодный вид, полный плохо скрываемой злости. — Султанша вся в свою валиде — такая же безрассудная. Только вот ума, присущего матери, ей явно недостаёт. Небось думает, что хитрее всех, а потому пытается, готов поклясться, играть на несколько фронтов. Глупый птенец.       Раймунд помог Нурбану подняться с места, и она, чтобы удержаться на ногах, охотно опёрлась на его руки.       — И что вы собираетесь делать? — спросила венецианка. Первая вспышка радости уступила место холодному рассудку: она вспомнила, по какой причине они с Михримах ополчились против Визирь-и-Азама. — Это ведь вы виноваты в исчезновении Хюррем Султан, верно?       Угрюмый вид Ибрагима Паши усугубился выражением беспощадной жестокости, блеснувшей в его глазах.       — Ни слова о ней.       — Значит, я права?       — Нурбану-хатун, — цедил каждое слово визирь, едва сдерживая гнев, — не пытайся своим ограниченным умишкой понять мои мотивы.       — Как ваше воспитание позволяет вам так разговаривать с мадам? — выдавил сквозь зубы напрягшийся, как струна, солдат.       Ибрагим окинул его презрительным взглядом.       — Молоко на губах не обсохло меня поучать, щенок. Таких, как ты, я раскалываю с закрытыми глазами, словно фисташки.       Раймунд оскалился и инстинктивно потянулся за своим мечом, но лишь провёл рукой по воздуху — ятаган остался в воде. Увидев его замешательство, Ибрагим мрачно хмыкнул.       — Что, без заточки в руке вся спесь и слетела, да? — он скрестил руки на груди.       Раймунд не успел разозлиться и ответить зарвавшемуся опальному визирю, который выглядел гибким и подтянутым, несмотря на тронувшую его волосы седину, поскольку шорох шагов, раздавшийся рядом, отвлёк их.       Жан Леон, сухой и невредимый, размеренно направлялся к ним, всем своим видом демонстрируя, будто находился на прогулке.       — И заставили же вы меня спускаться сюда. Ненавижу мокнуть, знаете ли.       — Что-то многовато французов в одном месте, — угрожающе сощурился Ибрагим Паша, напрягши плечи и вытащив из-за пояса короткий загнутый меч.       Казалось, Салация совершенно не взволновал этот жест. Осмотрев пещеру за спиной визиря, он присвистнул.       — Под самым носом… Ну кто бы мог подумать, — он удовлетворённо вздохнул полной грудью, и выражение задорного равнодушия на его лице сменилось какой-то фанатичной, блаженной радостью. — Мастер Шерали будет мной доволен… Я не только убью ведьму с её отродьем, но и открою нашим братьям дорогу в логово ублюдков-культистов.       Увидев, как медленно голова Салация повернулась к вздрогнувшей венецианке, Раймунд закрыл за собой Нурбану и отвёл её в сторону. Ибрагим Паша размял плечи и хрустнул шейными суставами.       — А ты кем будешь? — вежливо попросил представиться опальный визирь.       Салаций скучающе оглядел Ибрагима.       — Жан Леон, старик. Отойди в сторону и не мешай. У меня сегодня не то настроение, чтобы развлекаться убиением такой рухляди, как ты.       Оскал Ибрагима отсвечивал яростью, и он, воспользовавшись паузой, выхватил другой рукой спрятанный на всякий случай кинжал и ловким отточенным движением швырнул его в ассасина. Тот мгновенно уклонился, словно ожидал этого.       — Неплохо. Для старика.       — Ненавижу рыжих. Иди сюда, крысёныш, — Ибрагим издевательски поманил Салация пальцем. — Если не боишься получить промеж глаз от старика.       Салаций громко расхохотался, запрокинув голову и уперев руки в бока. Наконец он отдышался и взглянул на Нурбану, что пряталась за спиной у Раймунда.       — Подождите меня, ma chérie, я о вас не забыл, — кровожадный ассасин ужалил её своей улыбкой-оскалом, затем выдвинул скрытый клинок из наруча и обнажил короткий меч-танго.       Раймунд, с точки зрения закалённого в многочисленных сражениях солдата, с горечью признавал, что, несмотря на всю опытность и отточенность движений, Ибрагим Паша заметно уступал Салацию в манёвренности и гибкости. В ход шли самые грязные приёмы, которые помнил искусный воин Ибрагим, но Жан Леон безо всяких усилий парировал их с виртуозностью смертоносного вихря, танцующего со своими клинками, как со смертью.       Капитан чувствовал, что должен был как-то помочь Великому визирю, но сделать это так, чтобы не оставить мадам Сесилью без присмотра.       — Раймунд… — простонала она за его спиной.       — Что с вами, мадам? — он повернулся и тотчас поймал ослабевшее тело, которое грозилось упасть на холодные камни. Женщина с простреленным спазмом лицом держалась за живот.       — Мне больно! Господи, как мне больно!.. — стонала она в агонии.       Они снова опустились на землю.       — Что… что мне сделать?       — Воды… воды ещё не отошли… А-а! — она сипло закричала, чувствуя, как что-то внутри неё расширялось с характерной болью. Пережитый ужас и нахождение под водой простимулировали преждевременные роды, Нурбану хватало знаний это понять. — Ещё рано… е-ещё… р-рано!       Ложный захват, который собрался использовать Ибрагим Паша, чтобы запутать, дезориентировать и оглушить соперника, был полностью предсказан Салацием. Визирь совершенно не понимал, каким образом ассасину удавалось с такой нечеловеческой точностью предсказывать его манёвры. Каким бы он ни был искусным воином, такое было попросту невозможно!       Озадаченный и измотанный, Ибрагим начал терять в своей уверенности. А несколько прицельных ударов кинжалами Салация в действительности лишали его сил. Чувствуя, как по лицу, правому ребру и левому плечу текли струи крови, визирь попытался отскочить на несколько шагов, чтобы восстановить дыхание, но снова действия его были странным образом предсказаны: Салаций резко подался вперёд, совершил выпад, дождался, когда Ибрагим инстинктивно его заблокирует, после чего танцующим движением зашёл ему за спину и рукоятью меча ударил его по затылку. С характерным стоном визирь потерял равновесие и упал на камни.       Он чувствовал, как сознание грозилось покинуть его, но многолетний опыт и выдержка не позволяли ему потерять контроль над собой. Он повалился ничком на землю, притворившись поверженным, чтобы обмануть Салация и восстановиться. Жан Леон опустил сапог на спину грека и отдышался.       — Занятно. И правда неплохо… всё для того же старичка. Так, что же у нас там дальше… — ассасин прислонил ладонь козырьком ко лбу, сделал вид, что осмотрелся, и обнаружил в десятке шагов от себя стонущую Нурбану. — Ах, ma chérie, не плачь: я уже иду к тебе.       Раймунд мгновенно ощетинился, развернулся и закрыл Нурбану своим телом.       — Через мой труп, — послышалось гудящее рычание из-за стиснутых челюстей.       Они перешли на родной французский для большей экспрессивности высказываемых мыслей.       — Это можно устроить, — мрачное веселье Салация внушало животный страх, и даже Раймунд, готовый отчаянно защищать даму своей грудью, чувствовал, как все его внутренние инстинкты кричали о том, что он бессилен был её спасти. — Сколь же безмозглым я тебя нахожу, земляк. Vous risquez votre vie pour cette poupée stupide.       Раймунд постарался как можно незаметнее проглотить комок в горле.       — Ferme ta bouche, goule. Если тебе известны понятия о чести, тогда давай сразимся на мечах за её жизнь. Как мужчина с мужчиной.       — Сразимся на мечах по понятиям о чести? А что, похоже, что мы находимся на рыцарском турнире, mon ami? — Жан Леон глумливо рассмеялся.       Салаций постепенно терял в своём задоре. С каждым словом в его глазах всё чаще блестела примитивная жажда убийства.       — В конце концов… — Салаций остановился на пару долгих мгновений с приоткрытым ртом, после чего упал прямо на Раймунда, который даже не успел подготовиться к такому.       Его взгляд сразу же упал на стрелу, пронзившую середину задней части шеи ассасина, и мгновенно проследил направление полёта стрелы. За камнями утёса показался шехзаде Баязид. Шум воды сделал его поступь неслышной для Салация, как и звук пролетевшей точно в цель стрелы.       Не веря тому, что убийца, угрожавший их жизням, был мёртв, Раймунд бросил тело Салация на землю рядом с собой и с отвращением на лице прикоснулся пальцами к ярёмной вене. Пульс не прощупывался.       — Мёртв, — заключил он с огромным облегчением в голосе. Подавшись назад, капитан прикрыл глаза. Но стоны Нурбану вновь вернули его к реальности.       — Ещё бы не был мёртв, — прозвучало со стороны водопада.       Шехзаде Баязид отбросил от себя лук, который обнаружил на том месте, где его оставил Салаций за предполагаемой ненадобностью. Ему не стоило большого труда выследить своего бывшего товарища, поскольку был хорошо осведомлён об искусстве следопыта, которому их учили в Братстве. Баязид, несмотря на всё, был талантливым учеником.       Впрочем, колючий голос рацио напомнил ему о заслуге Руха, который без усилий отыскал члена Братства и вывел своего хозяина на заросшую пещеру за водопадом. И на дорожку, которой воспользовался Салаций, не желавший вплавь добираться до места, где спрятались Раймунд и Нурбану.       Тело, ничком лежавшее на земле, внезапно зашевелилось. Ибрагим Паша приподнял голову и с недоумением воззрился на мёртвого Салация, чьи безумные остекленевшие глаза безжизненно смотрели куда-то вбок, а из затылка всё так же торчала стрела. Приподнявшись на локтях, он затем повернул голову в сторону Баязида и удивился ещё больше.       — Шехзаде?       — Дядя? — с тем же удивлением обратился к визирю ассасин. — Что вы тут делаете?       — Отдыхаю, — процедил с нескрываемым сарказмом Ибрагим, демонстративно оглядев себя, всё ещё лежавшего на холодных камнях и опиравшегося на локти.       Известная издёвка, которая звучала в речах Визирь-и-Азама чаще, чем что-то серьёзное, именно сегодня не вызвала у Баязида негативных эмоций. Ему было не до этого.       Пройдя мимо дяди, Баязид опустился на колени перед Нурбану. Лоб её покрылся влажной испариной.       — У неё начались схватки, — объяснил Раймунд взволнованно. — Должно быть, из-за испытанных переживаний.       Баязид нахмурился и нежно погладил венецианку по лбу. Взгляд его упал на мёртвое тело Салация.       — Если этот ублюдок тронул её хоть пальцем…       — Не успел, — заверил Раймунд. — Всё обошлось. Но мадам нельзя оставить без присмотра. У неё вот-вот могут начаться роды.       — Наверх мы её не поднимем — подъём слишком крутой и требует изворотливости, — Баязид стиснул зубы. — К тому же, её и тебя ищет вся цитадель. Проклятье, и что делать?       Ибрагим Паша тем временем поднялся с места и отряхнулся. Нанесённые клинком Салация раны кровоточили, но закалённый битвами османский сераскер воспринимал их как царапины.       — Не хотелось бы прерывать ваш консилиум, — с придыханием произнёс опальный визирь, — но, боюсь, мне придётся откланяться.       — Куда вы собрались, паша? — осведомился с ненавистью в голосе Баязид.       — В Иншалост, — отрезал Ибрагим в ответ, подойдя к своей небольшой сумке, оставленной великодушной Михримах Султан, и набросив её на плечо.       Баязид резко выпрямился во весь рост, сжав руки в кулаки.       — Это вход в город Культа? Откуда вы знаете?       Визирь закатил глаза.       — Шехзаде, Аллаха ради, избавьте меня от необходимости пересказывать эту историю заново. Всё, что вам нужно знать, — это что я собираюсь вытащить отсюда вашу дражайшую валиде.       Баязид опасно оскалился, услышав о матери.       — Сами её отправили в мучительное заточение, сами же и решили вытащить оттуда?       — В нашей семье это, по всей видимости, передаётся по воздуху. Ваша сестра точно так же посадила меня за решётку, после чего сама же и организовала мой побег. Передав до кучи сумку с едой, картами подземелий Культа и месторасположением артефакта, который ищет Сандро. Так что дел у меня полно, прошу меня извинить, шехзаде хазретлери, — Ибрагим изобразил поклон и направился во тьму пещеры.       Хмурый Баязид пару секунд смотрел на спину удаляющегося дяди. Нурбану снова застонала от новой волны схваток.       — Теперь у неё отошли воды! — крикнул Раймунд, придерживая Нурбану за затылок. — Всё будет хорошо, мадам…       Наверх им нельзя было. К тому же, Баязид осознавал, что смерть Салация, который направился в Алую цитадель с ним с позволения Шерали, не останется незамеченной. Он должен был вернуться в Братство и замести следы — в противном случае, искусные следопыты отыскали бы это место и выяснили, что случилось. Он не мог этого допустить.       Шехзаде оскалился, переводя напряжённый взгляд покрасневших глаз с Нурбану и Раймунда на дядю и обратно, что-то сопоставляя в своей голове. После чего промычал какое-то проклятие и вздохнул.       — Паша, стойте! — он дождался, когда визирь устало повернётся полубоком к племяннику. Сдавив пальцами плечо Раймунда, он процедил ему: — Возьми её с собой в Иншалост и береги, как зеницу ока. Упадёт хоть волос с её головы — печень лично тебе вырву, понял?       Раймунд угрожающе сощурил глаза и, скрипнув зубами, поднял тело венецианки на руки.       — Что вы задумали? — донеслось от опального визиря. — Вам мало показалось быть сегодня кучу раз на грани смерти? Решили исправить это недоразумение, спустившись в логово врага?       — Она проклята, — спокойно объяснил Баязид, пусть и это стоило ему всей его выдержки. — И плод её проклят. К тому же… есть вероятность, что она, как и Михримах, занималась колдовством.       — Какой сюрприз, — издевательски процедил Ибрагим.       Баязид постарался скрыть презрение на лице.       — Поэтому, возможно, именно там она и будет в безопасности. Культ её не тронет.       Визирь криво усмехнулся.       — А нас, значит, можно пустить в расход?       — Постарайтесь не допустить этого. И вызволите оттуда мою мать. Я вернусь в Братство и постараюсь скрыть следы убийства Салация.       Даже шум водопада не смог скрыть пронзительный и такой знакомый клёкот. Обычно спокойный Баязид внезапно почувствовал непонятную тревогу из-за того, что увидел Руха, влетевшего в щель между утёсом и водопадом. Пролетев над ними, умная птица внимательно разглядела мёртвое тело члена Братства и открытую пещеру.       Баязид, игнорируя интуицию, с готовностью выставил вперёд руку, ожидая, что верная птица привычно опустится на его предплечье.       Но Рух только издал новый клёкот и, покружив ещё немного, вылетел вон из тайного места.       Чего он вообще ожидал? Эта птица была ему подарена Братством и верна она оставалась именно Братству.       — Идиот… Какой я идиот… — начал сокрушаться Баязид, напрягшись всем телом. — Рух сообщит Шерали об этом месте. Я должен торопиться.       — Что ты собираешься делать? — спросил Ибрагим, которому передалась тревога племянника.       — Братство придёт сюда — мой орёл приведёт их. Я спрячу тело Салация и постараюсь выиграть для вас время, — он замолчал, и тишина наполнилась искрами, когда взгляд шехзаде прожёг лицо дяди. — Для вашего же блага будет вытащить из Иншалоста мою валиде. Тогда я вам, возможно, подарю быструю смерть.       — До меня уже обещала добраться Михримах Султан, — визирь беспечно сложил руки на груди, всем своим видом демонстрируя безразличие к словам зарвавшегося и поверившего в себя племянника; видимо, вера в своё всемогущество была у них в крови. — Так что вам придётся как-то между собой договориться.       Баязид оставил без ответа слова Визирь-и-Азама, после чего поднял с земли тело Салация и скрылся за камнями. Нурбану всё ещё пребывала в полубессознательном состоянии на руках у Раймунда, который с недоверием взирал на Ибрагима Пашу. Тот привычным жестом облизал губы, на его скулах загуляли желваки, свидетельствуя о подавленной агрессии.       — Ну пойдём, герой. Времени у нас немного, как и шансов выжить, так что, если веришь в богов, начинай им молиться.