Демоны порока

ТОПКАПЫ

      Надя не поняла, когда заснула. Последним, что она помнила, было умиротворённое лицо Мехмеда, который в очередной раз повернулся на бок и подложил ладонь под подушку. Султан выглядел таким спокойным, когда знал, что она находилась рядом и неотлучно охраняла его от злого колдовства своим присутствием.       Чего греха таить, это чувство безопасности было совершенно взаимным. Ночью Фема сидела на смятых шёлковых простынях, подогнув под себя ноги и натянув тёплое одеяло до подбородка — падишах всегда велел оставлять дверь на террасу приоткрытой, чтобы в покоях было как можно прохладнее. Так она и сидела, не в силах заснуть после разговора с Михримах, измождённая ядовитой тревогой, которая противным сосущим волнением проходилась по её груди.       Турхан чувствовала себя так, будто одну неделю не спала, а другую неделю до этого пряталась от бабаек под одеялом, как в детстве.       Сердце колотилось, глухо ударяясь о рёбра. Фема прислонилась затылком к дубовому изголовью кровати, вглядываясь в удивительно гармоничное и пропорциональное лицо султана Мехмеда, да так и уснула, по всей видимости.       Проснулась она от негромкого разговора, доносившегося с другой части покоев. С трудом разлепив свинцовые от недосыпа глаза, Турхан разглядела, что на террасу едва пробился утренний зимний свет. Сама она лежала на стороне Мехмеда, где, очевидно, было теплее, чем на её стороне, укутанная по уши во все одеяла и покрывала. Высунув нос, она услышала запах свежеиспечённой сдобы с корицей — любимого лакомства Повелителя.       — …поэтому новостей не так много, государь, — виноватым тоном отчитался прислужник падишаха. Турхан сощурилась, чтобы разглядеть гостя султана, но тот стоял к ней затылком, а голос она никак не узнавала.       — Докладывай о том, что есть, Адиль, — сумрачно отозвался Мехмед, всё ещё одетый в ночную одежду. Полы его тёплого халата были распахнуты — видимо, ему было вовсе не холодно. Султан всё ещё опирался на свою трость: Фема замечала, что в моменты сильного волнения он забывал о ней, а после раны вновь давали о себе знать, словно боль никуда и не уходила.       Упомянутый Адиль, высокий, с длинными чёрными волосами, убранными в три толстые косы, следил за нервными перемещениями своего господина с прохладным и суровым взглядом. Когда он чуть повернул голову, Фема разглядела узкие тёмные глаза и типичные для тюркских казахов острые скулы, которые добавляли его широкому лицу мужественности. Накидка из лисьей шкуры делала плечи воина ещё шире, и в целом дорогая шерстяная отделка на его одежде причисляла его к явно знатной касте. Но рядом с султаном Фема видела этого Адиля впервые.       — Разведчики не обнаружили шехзаде Селима Хазретлери. Но и принца Генриха — тоже. В последний раз их видели не так далеко от северной границы города, там они разбили лагерь. Солдаты всё ещё находятся там, но шехзаде они не видели уже некоторое время. Я бы на вашем месте отправил туда доверенного человека, дабы волнения не поднялись.       — Проклятье, только пропажи Селима не хватало… Ещё и с наследником французской короны, — выдавил султан, гневно блеснув голубыми глазами. — Что ещё?       — Закончили строительство тюрбе Мурадийе для шехзаде Мустафы Хазретлери. И… солдаты вашего брата прибыли в Стамбул.       — Причина? — Мехмед напряжённо замер, внимательно посмотрев на Адиля. Он хорошо слышал о крепкой привязанности армии к его старшему брату, к которой ему, Мехмеду, можно было всю жизнь только стремиться.       Густые чёрные брови сошлись на переносице, воин сложил руки за спиной.       — Али-ага, командир янычар, преданных шехзаде, встретился с моим человеком в таверне. Разумеется, он не знал о том, что говорил со шпионом. Он сказал, что воины жаждут отмщения за гибель своего господина, — казах опустил голову. — Теперь от вас многое зависит, государь. Если вы не пойдёте на диалог с Али-агой, то все внушительные силы армии шехзаде Мустафы перейдут под знамёна Метина Паши. Думаю, о прибытии янычар он тоже в курсе.       Услышав имя охотника-душегуба, Фема окончательно проснулась, приподняв голову от подушки.       — Они не уважают меня. К тому же, они всегда считали меня главным соперником Мустафы.       — Как считали, так и перестанут считать, — отозвался Адиль с высокомерной ухмылкой. — Да и теперь ваш брат в руках Аллаха — и солдатам нужен новый светоч. Новый лидер. У вас сейчас есть шанс взять инициативу в свои руки, и люди Али-аги, считающиеся искуснейшими среди искуснейших, могут дать вам хорошее преимущество. Это может повлиять даже на тех янычар, которые решили вступить в Корпус. Подумайте об этом.       Мехмед задумчиво провёл взглядом по потолку и кивнул.       — Сообщи Али-аге, что я желаю встретиться с ним. Но пусть он не рассчитывает на распростертые объятия и радушный приём. В конце концов, он без дозволения падишаха прибыл в столицу. Ему придётся заплатить за такую дерзость.       Адиль уважительно поклонился падишаху и, рукой отодвинув полы тяжёлого мехового плаща, развернулся и двинулся в сторону выхода из покоев. Заметив заинтересованный и настороженный взгляд Нади, казах мгновенно остановился и заметно смутился.       — Повелитель…       Мехмед повернулся и увидел свою сонную икбал. Та всё ещё была по подбородок укутана в одеяло. Подумав, что ей подразумевалось не встречаться взглядом с другим мужчиной, она отвела глаза.       — Всё в порядке, Турхан, — улыбнулся ей падишах и кивнул на казаха. — Адиль — мой друг, он всё знает.       Лицо предвестницы тотчас вернулось к своему обычному выражению, и та снова смогла внимательно оглядеть нового знакомого. Чтобы недоверчивый Мехмед назвал человека другом — это говорило о действительно глубоком доверии между ними.       — Он спас меня, когда меня пытались заразить оспой несколько лет назад. Ильяс-ага, один из моих янычар, был подослан кем-то из врагов моей валиде, чтобы втереться ко мне в доверие и убить меня. Адиль, — падишах подошёл к другу и похлопал его по плечу, — был в те дни подослан ко мне Всевышним, не иначе. Открыл мне глаза. С тех пор ближе него у меня нет человека.       — Я раньше не видела вас при дворе, — заметила Турхан, поднимаясь с постели и надевая мягкие туфли с острыми носами. Взяв халат, она накинула его на плечи и скрестила руки на груди.       — Мой долг — защищать султана Мехмеда от врагов, которые не видны невооружённым глазом, — важно заметил Адиль. — А для этого обо мне никто не должен знать. Пока стоишь на свету — не видишь тех, что скрылся в тени.       Фема заметила, что казах ни разу за всё время беседы не изменился во взгляде: брови его были расслаблены, подбородок — чуть тщеславно приподнят, а веки — припущены, будто он постоянно сохранял совершенно равнодушный и хладнокровный вид.       — Адиль возглавляет мою личную разведку. Фактически, её создала ещё моя валиде, когда я впервые отправился в санджак. Разумеется, никаким организованным органом это не было — просто шпионы моей матери, бдевшие день и ночь. Но и они не справились. Из числа тех людей осталась лишь пара человек после того покушения. Ныне бо́льшая часть — люди Адиля. Они малочисленны, незаметны, не являются прямыми подданными Османской Империи, а потому на них никто из моих врагов не подумает.       — Очень разумно, — заметила Надя, улыбнувшись. Тут ей вспомнилась молва среди наложниц. — С таким надёжным тылом и впрямь никакого нового хасодабаши не нужно.       Мехмед хмыкнул, на что Адиль вздохнул, закатив глаза.       — Вообще я уже которую неделю пытаюсь уговорить его вступить на эту должность. Но он упрямый, постоянно отказывается.       — Государь мой, я покроюсь плесенью, если буду торчать в соседних покоях круглыми сутками. Разжирею на стряпне Шекера-аги и, когда к вам нагрянут враги, не сумею оторваться от дивана.       Лицо Мехмеда просветлело впервые за долгое время.       — Да, дядя заметно поднабрал в весе, когда из главного охотничьего стал хранителем покоев. О нём тебе ничего не известно, к слову говоря?       — Как сквозь землю провалился, — хмуро покачал головой Адиль. — Но Ибрагим Паша хитёр и отличается смекалкой. Он много лет был ловчим на службе у вашего отца, так что неудивительно, что он сам научился прятаться.       — Хорошо. А насчёт Ишкибала тебе что-нибудь удалось узнать?       Фема тотчас превратилась в мрачную тучу. Губы её сжались в тонкую линию, и она закусила щёку, чтобы сдержать ненависть. Слова о предателе Культа, в котором внезапно проснулась совесть, пробудили в ней ещё и память о разговоре с Михримах Султан. Наде предстояла беседа с Сюмбюлем-агой и встреча с человеком, о существовании которого она так жаждала забыть.       Только бы это не оказался он. Только бы не он.       Потому что Фема искренне не знала, что собиралась сделать с ним. Предвестница старательно в голове рисовала картины, на которых она встречает этого незнакомца, а им оказывается какой-то совсем неизвестный ей купец с донских земель, искусившийся персидской модой на сапфировые серьги. И тем хуже ей было от свербящего ощущения в груди, предзнаменовавшего, что её желаемому не суждено стать действительным.       — С того самого дня, когда беловолосый чернокнижник убил Капудана Пашу, его не видели в городе. Думаю, он залёг на дно.       — Этот упырь совратил и околдовал мою сестру, — выплюнул Мехмед. Кудрявые бронзовые волосы упали на его лоб, сделав взгляд ещё мрачнее. — Я не успокоюсь, пока не найду его и не заставлю ответить за это.       — Отказываетесь верить, что ваша сестра сама этого захотела? — спросил Адиль, выгнув бровь. По его лицу Фема не смогла определить, был ли это искренний вопрос или вопрос, подразумевающий ответ.       Судя по тому, как свирепо сверкнул глазами в сторону друга Мехмед, они это уже обсуждали.       — Отказываюсь. Михримах своенравна и отличается страстью к рискованным авантюрам, но даже для неё это слишком.       Фема едва удержалась, чтобы не хмыкнуть. Слепая любовь брата к сестре была трогательна, но он и впрямь не позволял себе судить объективно. Стоило Михримах ночью услышать об Ишкибале и о той роли, которую он сыграл в убийстве семьи Нади, как она побледнела и помрачнела — так, словно поверить в такое не могла. Всё тут же стало ясным, как день.       Но убедить Мехмеда в том, что насильно привлечь к колдовству было невозможным с точки зрения законов этого самого колдовства, было непосильной задачей, судя по всему. Он до сих пор жалел о том, что наговорил сестре в тот день, когда она вернулась живая и невредимая в Топкапы. Ненависть к Культу и такое количество переживаний из-за семьи и вверенного государства настолько застелили султану глаза, что он попросту растерялся и выплеснул всю злобу на самых близких.       И, увидев, как отстранилась от него сестра после того случая, так и потонул в собственном горе. Не знал, что с ним делать дальше. Не знал, как извиниться, не знал, как по-иному посмотреть на положение дел. Он должен был быть всемогущим падишахом, хладнокровным и рассудительным, как его отец, султан Сулейман. Но, как и венценосный родитель, новый падишах уязвимее всего оказался именно в делах семьи.       После короткого стука и позволения зайти в дверях с поклоном показался привратник.       — Повелитель, к вам Сюмбюль-ага.       — Пусти, — вздохнул султан.       Казах засобирался уходить.       — Я пойду, государь.       — Я свяжусь с тобой позже, Адиль. Нам надо обсудить военную кампанию на юго-востоке.       Поклонившись господину, шпион направился к другому выходу из покоев, который бы позволил ему покинуть дворец как можно более незаметно для чужих глаз. Когда в султанских покоях показался старший евнух, Фема напряглась всем телом.       — Мой Повелитель, светлейшего вам утра!       — Спасибо, Сюмбюль-ага. С чем пожаловал?       — Я всего лишь хотел бы узнать, не желаете ли вы и Турхан-хатун чего-то особенного на завтрак. И есть ли у вас какие-то иные пожелания…       Пока Мехмед задумчиво рассматривал накрытый калфами стол, евнух направил на Надю пронзительный взгляд, от которого по её спине прошлись мурашки. Да, он пришёл по приказу Михримах, и им явно было что обсудить.       А ей бы хотелось верить, что ночная беседа была лишь кошмарным сном. И никакой призрак из прошлого не ищет её прямо сейчас в городе.       Этот грязный предатель…       — Нет, Сюмбюль-ага. Наш завтрак уже на столе. Прикажи моему камергеру принести парадный костюм: я буду готовиться к аудиенции с Али-агой.       — Как прикажете, мой Повелитель, — растянуто прощебетал евнух. Затем снова многозначительно зыркнул в сторону Нади.       — А где сейчас моя сестра? — вдруг спросил Мехмед, резко перехватив взгляд побледневшего Сюмбюля. — Она у себя?       Тот не сразу нашёлся, как ответить, и это колебание не укрылось от взора падишаха.       — Где она, Сюмбюль? — уже темнее произнёс он.       — Султанша… — его язык заплетался, — покинула дворец этим утром…       Рука Мехмеда, которую он величественно держал за спиной, вдруг ослабела и безвольно повисла вдоль туловища. Другая ладонь его крепко сжала набалдашник трости, задрожав от напряжения.       — Она поехала в вакуф нашей валиде? — вопрос подразумевал страстное желание услышать утвердительный ответ на него. — Она взяла с собой охранение? Зюмрют-ага с ней?       — Мне не известно это, Повелитель… Султанша отправилась куда-то одна и ни о чём мне не сообщила… — он проглотил комок в горле и отвёл глаза, не в силах встретиться взглядами с падишахом. — Её стража осталась во дворце.       В покоях повисла угнетающая тишина. Султан медленно подошёл к Сюмбюлю-аге, и в его наполнившихся каким-то отчаянным блеском глазах Надя разглядела уже знакомую ей тьму.       Фема могла прочитать в его эмоциях всё, что он испытывал.       Сестра, и без того далёкая от него, как никогда, снова испарилась. Без его ведома. Без его совета. Без него. Бросила, как и тогда. И Мехмед догадывался, куда именно она ушла. И именно эта мысль разбудила всех демонов в его крови.       — Куда она отправилась? — он навис над задрожавшим всем телом агой. В следующий миг крепкие пальцы падишаха обхватили воротник кафтана евнуха. — От тебя ни один её шаг не укроется, Сюмбюль! Говори же! — султан тряхнул его. — Говори, пока я не приказал убить тебя!       Брови его были опущены, веки подняты — взгляд обычно размеренного и хладнокровного падишаха был наполнен чистой злостью. Фема видела в этом взгляде отчаянную любовь к сестре, которая никак не могла найти разумного выхода — отношения между ними так быстро испортились, что вся сила чувств попросту не успела испариться. Теперь, сменив оттенок, любовь обратилась в тревогу, подозрение, ревность и обиду — эмоции столь оглушительные, что становилось не по себе.       — Она пошла к тому культисту, не так ли? Говори, ага!       — Аллах мне свидетель, мой Повелитель… Клянусь, я не знаю! Не знаю!       Решив спасти евнуха, из которого один взгляд разъярённого падишаха чуть не выбил весь дух, Турхан быстро оказалась рядом и положила пальцы на плечо Мехмеда. Напряжённые мышцы были каменными.       — Мехмед, прошу тебя, успокойся. Михримах знает, что делает…       Мехмед отдёрнул её руку, смерив пробирающим до костей взглядом. Фема вспоминала разговоры девок из гарема, которые, обсуждая характер нового султана, подмечали колоссальную разницу между ним в хорошем и плохом расположении духа. Лишь немногим удалось увидеть, как злился Мехмед, но те минуты, по их словам, они запомнили на всю жизнь: в своём гневе он был похож даже не на своего отца, а на своего жестокого деда, султана Селима.       Но на Турхан этот взгляд не действовал. Она видала и страшнее.       Проигнорировав его грубый жест, она настойчиво обняла его горячее лицо обеими ладонями, оказавшись между султаном и старшим евнухом.       — Турхан, не вмешивайся, — Мехмед прожигал её злобным взглядом. Он тяжело дышал, ноздри его яростно раздулись. Он отпустил перепуганного евнуха и вцепился стальной хваткой в запястья своей икбал.       — Просто успокойся. Ты этим ничего не…       — Я сказал: не вмешивайся! — повысил голос он, усилив хватку и задрожав от гнева. От его пальцев должны были остаться синяки. — Я многое тебе здесь позволяю, но не смей — слышишь, не смей — вставать между мной и моими слугами, когда я разговариваю с ними. Не смей!       Турхан прищурилась и тут же довольно резко убрала руки от лица падишаха. Его слова задели её за живое: в конце концов, заслужила ли она, чтобы он так грубо с ней говорил?       Поджав губы, Фема заговорила прохладнее:       — Она действительно отправилась к нему, — предвестница отошла на шаг. Сюмбюль-ага боязливо наблюдал за падишахом и его фиктивной икбал, подмечая про себя, что ни разу не видел их противостояние. — Мы ночью говорили с ней. Она узнала, что Ишкибал вернулся в Стамбул. Скорее всего, она отправилась искать его.       Мехмед задрожал от гнева.       — И ты мне не сказала?! — зарычал султан. — Как ты могла от меня такое скрыть? Вы говорили за моей спиной, решили свои дела, после чего ты как ни в чём не бывало забралась ко мне в постель?! Да что ты о себе возомнила?       Задетая гордость Нади жгла хуже любого змеиного укуса. Она чувствовала себя уязвимой в этом дворце, и единственный человек, который с пониманием и принятием относился к её шаткому положению, теперь собирался этим манипулировать? Это было ударом в спину.       — И что бы ты сделал? — бросила она с вызовом. — Ворвался посреди ночи к Михримах и запретил ей покидать покои? Она бы всё равно поступила по-своему, а ваши отношения ухудшились бы ещё больше!       Она зашла на тонкий лёд. Лицо Мехмеда наполнилось гневом и раздражением.       — Выйди вон, Сюмбюль! — не своим голосом приказал он, указав пальцем на выход из покоев. Евнух несколько раз низко поклонился и задним ходом буквально выполз из султанских покоев. Не дождавшись, когда двери закроются полностью, Мехмед продолжил ещё грубее: — Турхан, ты забываешься. Ты всё ещё в моём дворце, не забывай об этом.       Она скрестила руки на груди, грозно поджав губы.       — Я не забываю об этом ни на секунду, как ты видишь.       — Ты спишь в моей постели почти каждую ночь, — он указал на свою кровать дрожащим от гнева пальцем, — и я из благодарности за своё спасение из кошмара ни разу не позволил себе лишнего. Я, султан, падишах на трёх континентах, ни разу не прикоснулся к тебе, хоть по гарему и ходит молва, будто ты бесплодна. Будто ты околдовала меня и помыкаешь мной. Да, я знаю, о чём говорят в моём дворце, не делай такое лицо. Во имя того, чтобы ты здесь выжила — из всё той же благодарности, — я терплю эти грязные слухи в свой адрес, порочащие честь мою и моей семьи! А ты скрываешь от меня такие вещи? Ты знаешь, как я переживаю за Михримах! Неужели я зря тебе доверяю?       Голубые глаза предвестницы, пока она слушала речи Мехмеда, то широко распахивались от удивления, то вновь щурились — от злости. К чему он ей об этом говорил? Она прикусила язык, чтобы не сказать что-то грубое, сдержалась. В конце концов, он был прав: за ней охотились — и он не просто приютил её в своём доме, он и возвёл её в статус своей единственной фаворитки. Тем самым отделив от других наложниц, чтобы защитить от жестоких хатун.       Но и что она сделала такого?       — Чем я заслужила такие слова? — выдавила она, наплевав, с какой постыдной горечью это прозвучало. — Я оскорбила тебя при Сюмбюле-аге? Посмеялась над тобой при пашах Дивана или при остальном гареме? Я выучила правила этого дворца ради того, чтобы не смущать твой двор, и живу по ним, пока не уеду отсюда. Сначала ты сказал, что не хотел бы, чтобы я уехала, а теперь выставляешь это всё так, будто я сама напрашиваюсь — а ты едва терпишь меня, потому что благодарен за спасение!       Она говорила это со всей накопившейся в ней обидой, со всей горечью. Но слова, которые она произносила, на деле разнились с тем, о чём она по-настоящему хотела сказать, в чём думала упрекнуть. В её израненном первой любовью сердце наружу рвался яд, копившийся уже долгое время. Она страшилась любых чувств, любых близких отношений, потому что не хотела, чтобы потом любовь, выраженная внешне чувственными касаниями и тем более так называемым хальветом, внезапно обратилась предательством.       И всякий раз одна назойливая мысль билась в её голове, словно мрачный шепоток, слышимый как будто со всех сторон.       Ведь Надя бы не так сильно ненавидела дядю Фёдора за предательство её семьи, если бы… не испытывала к нему того порочного чувства. И если бы он не вздумал играться с её сердцем так нагло и жестоко. Ей было бы проще, ненавидь она его такой чистой ненавистью, как Ишкибала — чернокнижника-энтропанта она могла бы раздавить, не моргнув и глазом. А Фёдор…       Сложно было сказать, кого она ненавидела больше — его или себя саму.       И потому злость вперемешку с обидой сейчас так пульсировали в её висках, когда она с непрошеными слезами в уголках глаз взирала на султана.       Было ли его благородство фальшью? Может, эта благодарность и тактичность тоже были ложью? Даже когда он успокаивал её тогда, в тот злополучный вечер, когда она встретила родного отца и злейшего врага?       Говорил бы он такие беспощадные слова сейчас, если бы она — до тривиального просто — позволила бы прикоснуться к себе?       Из чёртовой взаимной благодарности.       Неужели всё возвышенное в этом мире на деле спотыкается об такие примитивные вещи?       Фема резко смахнула ненавистные слёзы с щёк и поняла, что султан Мехмед уже некоторое время просто молча смотрел на неё.       — Что мне сделать? — прошептала она колко, ненавидя себя за дрожащий от подавленных слёз голос. Затем подняла на него глаза, полные разочарования и обиды. — Родить тебе ребёнка? Этого будет достаточно ради того, чтобы не слышать такие слова в свой адрес?       Обида, переживания из-за встречи с призраком прошлого, одиночество, тоска и огромная дыра в сердце после рандеву с Ишкибалом и родным отцом наконец выплеснулись наружу. Надя дрожащими руками сбросила с себя халат и откинула его в сторону, как нечто отвратительное, после чего принялась нервно развязывать ленты на своём ночном платье. Горло её сдавило спазмом. С каждой развязанной лентой она испытывала к себе ещё большее отвращение — просто потому что вообще вела себя так постыдно, как сейчас, но совсем ничего не могла с этим сделать. Не могла себя остановить. Не хотела. Ей было плохо.       И если Мехмед думал, что она попросту не имела права чувствовать себя плохо, раз уж была окружена его вниманием и всякими дворцовыми побрякушками, то она сильно в нём разочаровалась — и, раз уж так вышло, что она находилась под его крышей, пусть он получит ту плату, которую, видимо, просит.       Платье сползло на предплечья дрожащей предвестницы, в одночасье лишая её всей той скорлупы из хладнокровия и силы, в которую та завернулась. Как только её плечи и грудь оголились, а на ключицы упали капли слёз, вся уязвимая Надя предстала перед Мехмедом во всей красе.       Султан снова вцепился в запястья Фемы, останавливая её от дальнейших действий.       — Остановись. Хватит. Оставь меня.       Плечи её затряслись, губы задрожали. Она вела себя отвратительно, но не могла остановиться. Мехмед был вторым человеком, который мог вызывать у неё такие эмоции, который мог вытащить из неё эту жалкую и уязвимую часть.       Кажется, история повторялась.       Освободившись от его захвата, Турхан, не поднимая глаз, неловко поклонилась и быстрым звонким шагом вышла из его покоев, на ходу натягивая на плечи платье. На выходе заплаканную икбал увидел Сюмбюль-ага. Старший евнух ходил взад-вперёд около дверей, озабоченно потирая пальцем подбородок.       — Турхан-хатун, почему ты в таком виде? Что случилось?       — Ничего, — сухо отрезала Надя, дёргаными движениями стирая тыльной стороной ладоней слёзы с щёк. — Сообщи девушкам в гареме, что настал их счастливый день: теперь их султан меня вряд ли к себе позовёт. Пусть раздадут сдобы и щербет. Или как там у вас полагается.       — Аллах-Аллах, — он приложил ладонь к щеке, манерно выставив окружённый перстнем мизинец в сторону. — Я Повелителя с детства знаю и никогда таким не видел. Нет, разумеется, они ругались с Михримах Султан, но таким злым я его не помню…       — Раз впервые, то загадывай желание, Сюмбюль-ага, — безрадостно хмыкнула Турхан, отведя взгляд в сторону и облизнув пересохшие губы. — Ладно… Я так понимаю, тебя султанша прислала ко мне? Поговорить по поводу того эфенди, который ищет меня на рынке.       Сюмбюль-ага кивнул и, взяв Надю за локоть, поволок прочь из коридора.       — Негоже о таких важных вещах разговаривать в коридорах, Турхан-хатун. Здесь повсюду глаза и уши. Запомни это на будущее.       — Какая теперь, в сущности, разница? — обречённо произнесла она. — Даже если меня уличат в связях с кем-то вне дворца и вынудят «уйти», это ничего не изменит. Я и так уйду.       — Не думай так. Повелитель злится из-за Михримах Султан. Остынет — забудет о том, что случилось. Знала бы ты, какие фокусы показывала молодая Хюррем Султан, — лицо евнуха осветила светлая улыбка, — то не считала бы вашу маленькую ссору чем-то смертельным. В этом дворце такое в порядке вещей.       — Такие порядки мне не по душе, — тихо произнесла она с мрачным видом так, чтобы никто не услышал, кроме её спутника. — Я здесь икбал лишь формально и временно. Мне не ради чего со всем этим пытаться учиться жить.       Почему-то на эти слова Сюмбюль-ага только по-доброму улыбнулся.       — Я повторю слова, однажды сказанные Хюррем Султан Нурбану-хатун, когда та простой озлобленной рабыней попала в Топкапы: «Этот дворец — единственное место, где ты, придя рабыней, можешь стать великой султаншей», — евнух выставил указательный палец вертикально вверх, как бы указывая на важность цитаты. — Так что не говори такое — будущее ведомо только Аллаху.       Турхан невольно прислушалась к своим ощущениям: хотелось ли ей этого? Хотелось ли чувствовать своё величие, свою власть? Скажет «нет» — слукавит.       Каждый презирает власть, пока ему её не предложат.       Но какими средствами? Выслушивая подобное порицание? Засыпая на ложе из гвоздей? Чувствуя себя так зависимо от воли султана?       — К тому же, Повелитель по-настоящему выделяет тебя из других рабынь, Турхан-хатун, — туманно заметил Сюмбюль-ага, когда они добрались до её комнаты. — Будь ты капельку мудрее, уже давно бы сотворила из своей истории сказку.       Оказавшись внутри, Надя устало вздохнула.       — Он благодарен мне. Доверяет мне больше, чем другим, по той же причине. Но на этом всё.       Евнух тихонько прыснул, издав при этом странное протяжное «пз-пз-пз», словно искренне потешался над её словами.       — Ах, хатун-хатун, как же ты ещё молода и глупа. Я в этом дворце повидал больше, чем ты можешь себе представить. Я видел столько султанш и рабынь, слышал и лицезрел своими глазами столько историй, что меня ничем уже не удивишь. В этом дворце бывали и принцессы, и крестьянки, и даже несчастные хатун, чьих женихов сражало османское войско, — и каждая открывала своё израненное сердце этому месту. И каждое из этих сердец испытывало и боль, и утрату, и скорбь, и жажду мести — и я всё это видел. И в твоём вижу. А потому даю тебе совет: отпусти свои обиды и умерь гордость. Они отравят твою жизнь в этом дворце. А послушаешься — твоя жизнь навсегда изменится.       От его слов что-то непонятное пронеслось жаром по её груди.       Предвестница в ответ просто посмотрела воспалёнными глазами на Сюмбюля, и в этот долгий взгляд вложила всю свою усталость и уязвимость к таким разговорам. Евнух, который и впрямь достаточно повидал женских чаяний на своём веку, понимающе кивнул и посерьёзнел.       — Расскажи мне про того купца с моих земель, которого ты видел на рынке, — слова давались ей с трудом; на её горло будто легла чья-то костлявая рука. — Михримах Султан сказала, что он искал кого-то, похожего на меня.       Она мечтала услышать о том, что купец был необъятных размеров, старый, низкий и с глуповатым взглядом.       — Ах, да-да. Тодор-эфенди его зовут, я забыл назвать султанше имя, когда рассказал об этом.       Кожа Нади покрылась инеем. Сердце с болезненным спазмом ухнуло вниз.       — Черноволосый, высокий, очень опрятный эфенди… Правда… внешность у него, ей-богу, как у персидской хатун, — Сюмбюль-ага задумчиво погладил подбородок, поводив глазами по потолку. — Лицо гладкое, мраморное такое, просто идеальных пропорций, а глаза — большущие такие, серо-голубые — цвета сапфировой серьги, которую он в ухе носит. А смотрит, как лиса и овца одновременно. Клянусь Аллахом, ненароком засмотрелся на него, как добрая половина рынка. А глаголет он как…       — Я знаю его.       Надя прослушала половину описаний, которые красочно излил старший евнух. Мыслями она была уже далеко от Топкапы — на Аксайских холмах, где картина за картиной проносились её воспоминания. Чувственные касания дяди, который ей годился в старшие братья, ослепительная ревность, жгучее чувство вины, безжалостные муки совести за столь порочные страсти — и всё это в одночасье перемешалось с оглушительной ненавистью, когда она увидела его предательство и последующее сожжение Ишкибалом её деревни.       И теперь он искал её. Он был здесь, в Стамбуле. Смерть её семьи скромно постучалась в её убежище — и зачем? Забрать и её душу? Напомнить о том, как постыдно порочно она глядела в глаза гибели своей семьи, ища там поддержку и взаимную любовь? Напомнить о том, как она была противна самой себе по сей день?       Или же он ожидал расплаты за своё предательство? Возможно ли, что и в нём проснулась совесть? И он хотел её очистить теперь?       Да будь она трижды проклята, если это так. Тодор Гладышевич был слишком эгоистичным и порочным существом, чтобы мыслить так. В конце концов, это он отравил её своими двусмысленными намёками.       Или ты сама позволила ему себя отравить.       Внезапно Фема подумала о том, что совсем не осуждала Михримах Султан за её влечение к такому существу, как Ишкибал. Как можно осуждать, если и сам грешен?       — Я встречусь с ним, — произнесла мрачно Турхан. — Найди его, Сюмбюль-ага. Пожалуйста. Это очень важно.       Услышав просьбу, евнух замотал головой.       — Что ты, хатун, сюда нельзя! Увидят — казнят и тебя, и меня. Повелитель небось не знает, что тебя ищет кто-то из твоего туманного прошлого?       — Не знает, — кивнула Турхан. — Но дело в том, что он не простой человек. Это может быть ловушка, которая обернётся для меня гибелью. Я бы не хотела сейчас покинуть дворец и попасть прямо в лапы к тем, от кого столько времени бежала.       История явно заинтриговала любопытного евнуха, но страх его пересилил. Он задумчиво поводил перстнем по нижней губе.       — Я приведу его в мраморный павильон, Турхан-хатун, — согласился со вздохом старший евнух. — Это самая дальняя часть ансамбля дворца. Приходи туда через пару часов.

…

             Физическая и психическая боль отличались друг от друга. Психика была многограннее, сложнее, а потому душевные муки порой причиняли боли во сто крат больше, чем телесные. Они наступали постепенно, накатывали волнами, чья высота с каждым разом угрожающе увеличивалась, — и полностью окружали человека, подчиняя его мысли, чувства, восприятие окружающей действительности.       И приглушали некое призрачное чувство реальности, отражающее здоровье души.       Турхан с ледяными от волнения ладонями до последнего не желала поворачивать головы. До последнего верила, что всё это происходило не с ней. Что описание этого мужчины ей попросту послышалось — вот-вот она обернётся и увидит совершенно незнакомого ей человека.       Но всё же она не удержалась и повернулась в сторону выложенной камнем дорожки, окружённой длинными арками, в остальные сезоны пышущие густой зеленью душистых плетистых роз. Сейчас на их месте были лишь сухие ветви, укутанные в толстый слой пушистого снега. Эта дорожка вела куда-то направо, не позволяя ей за сухими ветвями многочисленных чинар и вишнёвых деревьев видеть тех, кто вот-вот должен был появиться.       Это ожидание сводило её с ума в прямом смысле.       То самое вожделенное чувство реальности, за которое она так цеплялась, испарялось на её глазах. Словно вода утекала сквозь пальцы.       А когда огромная чёрная шуба с роскошным воротником из соболиного меха, в которую укутался высокий черноволосый мужчина, показалась за аркой, сердце Нади и вовсе на пару долгих мгновений остановилось.       И та самая разница между физической и психической болью показалась ей самой очевидной вещью в мире.       Глядя на то, как изменилось лицо дяди Фёдора, когда он увидел свою племянницу, стоявшую на входе в мраморный павильон, Турхан чувствовала, как в её теле сначала начала жечь та самая физическая боль. Поступательно. Сначала закололо в ногах, затем в окоченевших руках, затем спёрло дыхание, обожгло лёгкие, сдавило спазмом горло, к глазам подступили истерические слёзы, а прямо под висками невыносимо загудело.       А Фёдор медленно — или ей так казалось? — выступал свою величественную поступь, будто редчайшего вида павлин. Без саркастического подтекста — настолько он был удивительно красив, даже несмотря на все те эмоции растерянности и отчаяния, что отразились на идеальном лице. Даже огромная шуба, которая смотрелась бы так глупо и неестественно на любом другом худом теле, на плечах Тодора смотрелась удивительно гармонично и совсем не вычурно. Словно вот так именно и надо.       Турхан стало тошно от себя за такие мысленные замечания, над которыми у неё не было власти, и она поджала губы.       Ей захотелось отвернуться, закрыть глаза и уши руками и разрыдаться от неприязни к самой себе. Потому что она так хотела при виде его тотчас окатить его огромной волной всепоглощающей ненависти, обозвать его самыми мерзкими словами, какие только смогли бы прийти в её голову.       А на деле же — не смогла даже скрыть на лице гримасу удушливой боли. И смотрела на него точно с таким же выражением, как когда он иногда не обращал на неё внимания годами ранее.       Тодор замер на расстоянии десяти шагов от Турхан, и предвестница даже не сразу поняла, что выставила перед собой ладонь, призывая остановиться. Оказывается, тело тоже раньше её чувств осознало, что предателя надо было держать от себя подальше.       Ресницы польского купца дрогнули, будто он едва мог моргнуть, глядя на неё с таким потерянным выражением лица. Рот его робко приоткрылся.       Лицо Мирославы, чей последний взгляд был направлен на дочь. Даже если приёмную.       Огонь. Яростное пламя, пожирающее плоть её семьи и испаряющее их кровь.       По его вине. По вине этого предателя, который втёрся в доверие к ней именно благодаря этому овечьему взгляду. Тодор не был бы таким богатым купцом, если бы не был столь искусным лжецом.       И выставленная ладонь Турхан сжалась в кулак. Она снова сложила руки на груди, всем своим видом отстраняясь от дяди. До этого в её душе бурлили обида и разочарование, после сменились болью — а теперь она чувствовала, как снова та самая Тьма поднималась из чертогов её существа прямо к горлу. Так непозволительно близко.       Повисшее молчание прервал предатель.       — Соловушка… — осторожно произнёс бархатный медовый голос.       Губы Турхан презрительно дёрнулись, и она опустила подбородок, показывая ему, чтобы даже не помыслил называть её ласковым прозвищем из детства. Прозвищем, которое узнал ублюдок Ишкибал и которым её и называли в проклятом Культе.       Фёдор, помнится, так в шутку назвал ребёнка, который весело голосил себе под нос какую-то детскую песенку, сидя на утёсе, пока его не прервал надрывный смех дяди. А смеялся он, потому что ребёнку, видимо, медведь на ухо наступил — да и петь бесполезное дитя клана предвестников совершенно не умело.       — Надя, ты… Я очень рад, что ты жива. Бог уберёг тебя.       — Не божье провидение, так твоя недоработка, — прошипела Турхан с напускным и насквозь фальшивым равнодушием.       — Я знаю, ты думаешь, что это я виноват в гибели нашей семьи, но ты ошибаешься…       Турхан задохнулась от нахлынувшей злобы, засвербевшей в груди.       — Я язык тебе вырву, если ты ещё раз заикнуться подумаешь назвать мою семью своей! — она угрожающе выставила указательный палец перед собой.       — В тот день я потерял жену и двоих детей, Надя, — лебезящий тон наполовину испарился, и лицо Фёдора переменилось, став более ожесточённым. — По-твоему, я настолько бездушный дьявол, чтобы продать собственную плоть и кровь Культу?       — Да, — выдохнула она с невероятной лёгкостью, широко распахнув глаза. — Ты именно такой. Хитрый и бездушный дьявол. Ты же купец! Ответь, сколько тебе заплатил Ишкибал, раз ты расхаживаешь в дорогих шубах, причёсанный и накрашенный, пока обугленные останки твоих «плоти и крови» покоятся в земле на Аксайских холмах? — она с отвращением, сморщившим её нос, кивнула на его одежды.       Гладышевич шумно выдохнул, и выражение лица его смягчилось, став снова более заискивающим. Судя по всему, купеческие инстинкты были гораздо сильнее его совести. Собирался лгать до последнего, как рассудила Турхан.       — Мне понятны твои скорбь и боль, Надя. Но позволь мне объясниться.       — Хочешь исповедаться, прежде чем дать мне убить тебя и заплатить часть цены за гибель моей семьи? — она подняла брови в издевательской манере. — Сожалею, но я не поверю ни одному слову из той лжи, что ты извергнешь из себя. Даже не надейся.       — Тогда зачем ты позволила найти себя? Зачем дала этому своему евнуху привести меня сюда? — он пренебрежительно кивнул в сторону Сюмбюля-аги так, словно тот был ненужной мебелью. Ага так и рассвирепел от гнева — но новый поток мыслей купца не дал ему высказать всё своё недовольство.       — Мне хотелось воочию увидеть границы твоей наглости, — выдавила она сквозь зубы. Брови Турхан были опущены, верхние веки приподняты, нижние — напряжены до предела. Она едва могла сдерживать свой гнев. — Теперь я убедилась, что у тебя нет ни чести, ни совести.       Этому предателю ещё хватало наглости покрывать себя. В стремлении любыми способами выставить себя жертвой обстоятельств Тодор был искуснее любого ей знакомого человека.       Поняв, что Надя была непоколебима, Фёдор замолчал, задумчиво оглядывая племянницу с ног до головы. Внезапно во взгляде Гладышевича промелькнул какой-то вовсе не здоровый блеск. Губы его изогнулись в ангельской улыбке.       — И тем не менее тебе придётся меня выслушать, Соловушка. Поскольку, как ты и заметила, я купец — и у меня есть, что тебе предложить.       Турхан брезгливо хмыкнула. Такого дядю она узнавала. Такая реакция была ей более понятна. Она высекала из неё искры ещё большей ненависти, которые теперь не нужно было глушить под давлением такого потерянного вида Тодора.       — Собираешься предложить мне ещё одного родного отца вместо убитого на Аксайских холмах? — она наклонила голову вбок. — Ишкибал тебя уже опередил, увы.       Брови купца так и взлетели.       — Как? Этот ублюдок добрался до тебя? Он рассказал тебе о твоей русской семье? Привёл Данилу Романовича?       — Ты знал? — она потрясённо приоткрыла губы.       Тодор сделал пару медленных шагов к ошарашенной Турхан.       — А кто же, по-твоему, девочка моя, навёл Романа и Далмата на тебя, пока ты носилась с Андреем от культистов Ишкибала?       Фема почувствовала, будто её ударило обухом по голове. Она замолчала, не в силах свести весь хаос мыслей в упорядоченный вид. Воспользовавшись растерянностью на лице племянницы, Тодор осторожно подошёл ещё ближе и заговорил вкрадчивым тоном:       — Соловушка… месяц мой ясный, не гневайся на меня, пока не выслушаешь мою историю, — полов синего платья Турхан, что бездумно смотрела себе под ноги, коснулся мех шубы Тодора. — Культисты, эти псы, меня обманули. Выставили убийцей. Я ничего этого не хотел, я просто… ошибся.       Между бровей Фемы, на лице которой не было ничего, кроме чистой злобы, залегла глубокая тёмная морщинка. Под скулами её загуляли желваки, когда она увидела, как мех шубы снова коснулся ткани её платья — когда он снова вошёл в её личное пространство. Челюсть её застыла с напряжённо опущенными уголками губ.       Она спрашивала себя мысленно: как ей не стыдно было стоять и просто слушать его?       Как она посмотрит в глаза матери, Мирославе, когда окажется на том свете?       — Меня всегда тянуло к вашему клану, ко всему колдовскому. Моя родня давно сваталась к вам, чтобы предложить Агнии выйти за меня… Я так страстно желал постичь ваши таинства, стать одним из вас, что… алчность моя сыграла со мной злую шутку, — купец решил попытать удачу и едва ощутимо коснулся плеча Фемы. Та не шевельнулась, и он посчитал это за позволение продолжать. — Однажды я услыхал разговор старухи Присциллы с Витольдом Иаковичем, они говорили о тебе. О том, что в тебе сидит какая-то тьма, что ты неродная им — привезли, мол, тебя из Московии, чтоб злые языки не испортили тебе жизнь. Эта глупая ведьма всегда ненавидела меня и думала избавиться, когда узнала, что я такое подслушал, но я сказал, что расскажу тебе всё… Путь в проводники предвестников мне был закрыт отныне. И тогда на меня вышел Культ. Ишкибал.       Фема с издевательским видом скривилась.       — Позволь угадаю. Они искали бабушку Присциллу, но не могли — потому что предвестие не позволяло увидеть провидческие сны о нашем клане. Но, как сказал мне Ишкибал, они размыто могли видеть какую-то полукровку, вроде меня, и зацепились за этот шанс. И тут появился ты, они предложили тебе могущество тех таинств, в которые была посвящена моя семья, в обмен на информацию о том, где мы прятались, — и ты тут же согласился, сказав, что и сам хотел это предложить?       Тодор явно был растерян. По всей видимости, она лишила его возможности выставить свою историю как нечто оправдательное и удивительное. На самом деле, и Тодор, и его легенда были просты и примитивны, как серебряная монета.       — Я даже не мог предположить, кто это такие! Я был зол! Зол на Присциллу и твою семью, зол за то, что вы не доверяли мне! Я всего лишь хотел стать одним из вас.       — И, видно, не ошибались, — Фема отдёрнула руку и окинула Тодора презрительным взглядом. — Как ты мог не знать о зле, от которого пряталась моя семья? Как мог не знать о чернокнижниках, которые всегда были нашими страшнейшими врагами?       — Я знал лишь общие вещи, но в детали меня никогда не посвящали, — произнёс нараспев поляк, вычурно сложив руки на груди. — Ежели бы посвящали, а не использовали как осеменителя для твоей тётки — этого бы не случилось. Я всего лишь сказал Ишкибалу, что знал, где ты. Они сказали мне, что хотят изучить тебя, что остальным предвестникам они бессильны навредить… Ему просто нужна была твоя кровь… Потому я и говорю тебе, что не виноват. Я же не знал этого!       Она вспомнила о том, как ей почудились окровавленные губы Тодора, когда тот прикоснулся к её шее.       Значит, в тот день это не было простым видением. Так её предупреждало предвестие.       В следующий миг гримаса обиды испарилась с лица Тодора, уступив место страху, когда Турхан, не помня себя от злости, вцепилась ему пальцами в горло и сдавила со всей силы. В глазах её потемнело: Тьма, которую она такое долгое время подавляла в себе, старалась вытеснить и заменить другими болезненными, но всё же безопасными эмоциями, выступила наружу. Теперь у этой Тьмы хотя бы было имя — чернокнижие, грязное колдовство, впитанное её новорождённым телом в первые сорок дней жизни.       Неизвестного боишься больше, чем известного.       И если эта грязь дала бы ей избавиться от тех, кого она всем сердцем ненавидела, то так тому и быть…       Так она думала.       — Турхан-хатун! — взвизгнул перепугавшийся Сюмбюль-ага, выставивший перед собой ладони, как будто пытаясь остановить неуравновешенную икбал султана. Подходить к ней он не рискнул.       Но она его и не услышала.       — Лучше бы ты сказал, что Рите или Милораду угрожали, — прозвучал неестественно холодный голос Турхан, что была разъярена, как фурия. — Лучше бы сказал, что не мог поступить иначе. Лучше бы солгал — тебе удаётся это легче, чем дышать. Зачем ты пришёл сюда, дядя? — она произнесла это по слогам, со всем презрением.       Лицо его покраснело, огромные серые глаза наполнились ужасом и гневом, длинные пальцы впились в её руку с намерением отцепить от себя, но безуспешно — казалось, прикосновение полукровки-предвестницы выкачивало из него всю силу.       — У… убьёшь меня… и клан Астрид… не… поможет тебе… — когда Надя с безумным блеском в глазах отпустила его горло, Тодор хрипло и надрывно рассмеялся, словно празднуя победу. Он схватил ослабевшую ладонь Фемы и прижался к ней губами, неотрывно глядя жестокими глазами на бледное лицо племянницы. — Тебе… придётся простить меня, Соловушка моя… придётся… Ведь без клана матери Астрид те, кто приютил тебя здесь, не смогут защититься от культистов… Умрут они… если не простишь меня…       И он снова тихо рассмеялся, каждой каплей крови потешаясь над той властью, что вмиг заимел над ней и её горем.       — Ты дьявол… — прошептала она с отвращением на лице. — Сущий дьявол. Иуда.       Он широко улыбнулся, сделав глубокий вздох и не отпуская ладонь племянницы.       — Турхан-хатун!.. — побелевший, как полотно, Сюмбюль, проглотил половину фразы. Затем неровно вздохнул и нараспев протянул, опустив голову: — Внимание! Султан Мехмед Хан Хазретлери!       По спине Турхан проползла холодная змея отчаяния, когда она повернула голову и увидела падишаха, по чьему лицу нельзя было прочитать ни одной эмоции. Его сопровождала светившаяся от самодовольства Севен-хатун и пара прислуживающих евнухов.       Ну, разумеется. Как она могла забыть о гаремных змеях, которых хлебом не корми — дай подслушать её разговоры да проследить за её перемещениями. Потерявшись в своих треволнениях, она потеряла бдительность. Перестала оборачиваться.       Сама же виновата.              Когда евнухи подошли с двух сторон к любимице падишаха, им даже не пришлось хватать её под локти — прямой намёк следовать за султаном она и сама поняла. А вот Тодора захватили с особой жестокостью, выкрутив тому руки и нагнув корпусом к земле, заставив захрипеть от боли.       — Паскуды! Отпустите меня немедленно! — шипел он, как змея, когда евнухи по немой отмашке султана поволокли его за ним.       Мехмед не подарил Турхан ни одного взгляда, пока они возвращались обратно в главное здание Топкапы. Севен, криво улыбаясь, изображала святую невинность, пока шествовала позади всех и скалилась, глядя в затылок Турхан. Приблизившись к её спине в какой-то момент совсем близко, она тихо произнесла с фальшивой участливостью:       — Что ж ты не предупредила о своём любовничке, Турхан? Я бы из кожи вон вылезла, чтобы помочь вам сбежать из Стамбула, — она шумно вздохнула через нос и напустила на себя задумчивый вид. — Но, конечно, так поступить с Повелителем… кто бы мог подумать, что ты такая потаскуха.       Фема с шипением втянула в себя воздух, скрипнув зубами.       Одно дело — оскорбления, мелкое воровство, распускание сплетен и слухов… Такое было в порядке вещей в женском обществе, Турхан это уже давно поняла.       Но такое было объявлением джихада, как выражались османы. Надя никогда не кусалась, пока не кусали её. Быть умнее и не обращать внимания, если кто-то с диким упорством подпиливает ножки твоего стула? Чушь собачья. Человек, у кого такая грязь была уже в крови, перевоспитать безразличием было попросту бессмысленно.       Как это представлялось тем, кто придумал это? Человек с пузырьком яда в руках должен остановиться прямо над кубком с вином и резко переосмыслить свою жизнь, если предполагаемая жертва с безразличным видом скажет: «Мне всё равно, делай что хочешь»?       Кто-то был крайне самонадеян, если полагал, что его равнодушие могло перешить мышление другого человека. С волками жить — по-волчьи выть. Это хотя бы было логично обосновано, по мнению Турхан.       — Кто бы мог подумать, что ты так недальновидна, Севен, — Турхан улыбнулась, хотя глаза её продолжали холодно глядеть на напрягшееся лицо наложницы.       — Что ты там шепчешь, хатун? — прошипела она ей в ответ.       Но Надя успела отвернуться, всем своим видом обозначив враждебное отношение к глупой наложнице. Если Мехмед и собирался сделать так, чтобы Турхан покинула дворец после такого, предвестница точно не собиралась уходить с пустыми руками.       По прибытии в главное здание Топкапы Севен без каких-либо объяснений отправили в гарем, чем вызвали неоднозначную реакцию. По всей видимости, глупая хатун предполагала, что султан тут же вызовет её на хальвет или возведёт в статус Хасеки Султан за такую бесценную услугу, как уличение его икбал в постыдной измене?       А так — казалось, что наложница вновь осталась не у дел, несмотря на всё своё стремление выслужиться перед падишахом.       Но краем глаза Надя заметила, как за фигуркой Севен мрачной тенью последовала Фахрие-калфа. Что она собиралась ей сказать, осталось для Фемы загадкой. Наложницу, которая была на виду у всего остального гарема, не могли просто утопить в Босфоре. Чревато.       В покоях султана напряжение можно было пощупать руками. Мехмед стоял, опираясь на трость, и держал сжатую в кулак руку за спиной, презрительно и высокомерно оглядывая Тодора, которого слуги поставили перед ним на колени. Турхан на колени не опустили, но по обе её стороны всё ещё стояли двое евнухов.       — Выйдите все. Немедленно, — прозвучал жёсткий голос Повелителя. Прислужники низко поклонились и покинули покои своего владыки. Взглядом показав бледному Сюмбюлю тоже последовать за остальными слугами, Мехмед прошествовал к своему трону и величественно сел на него.       Сложно было сказать, было ли это его естественной манерой поведения, или неосознанным стремлением в такой постыдной ситуации подчеркнуть своё положение.       Турхан стояла молча, осматривая остроконечные носы своих туфель, и держала руки сцепленными в замок на уровне живота. Все присутствующие понимали двоякость ситуации: она была наложницей лишь формально, и подобное «предательство» тоже было, фактически, строго формальным.       Но рано или поздно тайное стало бы явным. На репутацию Мехмеда и без того уже из-за Фемы упала тень.       Она увидела огромное разочарование в глазах падишаха в тот единственный миг, когда он прямо посмотрел ей в глаза в мраморном павильоне. Женская импульсивность и уязвимость Турхан вмиг перестали быть тем, чем она смело прикрывалась перед ним. Поступила она и впрямь отвратительно, если подумать: воспользовавшись его благодарностью, поставила под сомнение его статус во дворце, продолжала жить со всеми привилегиями, сытая и одетая, так ещё и скрыла от него то, что было для него в тот миг важнее всего.       А всё потому, что гордость Нади в какой-то миг обратилась глупой и токсичной гордыней. Как она ещё не захлебнулась, потонув в этой жалости к себе. Ведь она не слепая — и видела, как Мехмед искренне относился к ней, как сдерживался, когда она оказывалась рядом, как старался быть тактичным и внимательным к ней. Она знала, что нравилась ему. И вся ситуация была бы не такой страшной, не признайся она сама себе, что эта его симпатия была совершенно взаимной. Может, даже больше, чем ей бы казалось безопасным для своего сердца.       Фема считала всех джарийе в гареме глупыми женщинами, а сама-то разве была лучше?       И надо было почти сразу же после того отвратительного разговора с Мехмедом, в котором она незаслуженно обвинила его в двуличии, попасться Севен на глаза и выставить султана полнейшим тюфяком и идиотом? Поползут слухи по гарему — и репутации новоиспечённого Повелителя, на плечах которого лежало и без того слишком многое, придёт конец.       От собственного эгоизма ей стало противно.       И этот стыд потеснил зашипевшую от злости Тьму в её сердце. Турхан с презрением посмотрела на Тодора и вновь обругала себя: это не он вызывал у неё такие эмоции, заставляя совершать ошибки, — это она позволяла ему такое сотворять со своими нервами. Она сама так реагировала. Куда без жалости к себе, в конце концов?       Что ей мешало взять себя в руки и обеспечить тайную встречу, проследив за тем, чтобы им не помешали лишние глаза и уши? Кто мешал рассказать о своих переживаниях Мехмеду, чтобы вся ситуация не выглядела так жалко в эту минуту? Кто мешал не прыгать выше головы и не лезть тогда, когда он вымещал свою злость на Сюмбюле-аге?       Надо было быть мудрее.       — Надя-хатун, — обратился к ней Мехмед, и сердце Турхан сжалось. Он не назвал её по имени, которое подарил ей для жизни в гареме. И это прозвучало со всей возможной отстранённостью из-за этого обращения «хатун», словно она совсем никто для него.       Чувство потери неожиданно затопило её. Она совсем не ожидала такого от себя. Турхан робко взглянула на султана, который глядел на неё с абсолютно непроницаемым лицом.       Он лишь в пригласительном жесте махнул рукой, призывая говорить. Ни одного слова больше не было произнесено. Только её имя, обращение «хатун» и этот равнодушный жест.       Она приоткрыла рот, чтобы выпустить поток оправданий, которые почему-то даже не думала оборачивать в красивую обёртку из чувства собственного достоинства, но её прервало то, как задохнулся смехом Тодор, стоявший на коленях рядом с ней. Этот смех прозвучал слишком высокомерно — добавляло масла в огонь то, что он попытался скрыть его, притворившись, будто закашлялся.       — А я слышал в городе, что моя любимая племянница помыкает султаном, будто он её раб на коротком поводке, — Тодор бесстрашно поднял взгляд на падишаха и мерзко усмехнулся. — Неужели этот цирк разведён к моему приходу?       В ушах Турхан появился звон. Она подняла взгляд и сдвинула его влево, на султана. Тот смотрел на купца с отвращением, раздражённо сдвинув брови и нахмурив лоб. Турхан неосознанно скопировала выражение лица султана, а затем вернула взгляд к дяде. Несмотря на поведение самоубийцы, он был и впрямь довольно уверен в себе и своём положении.       Мехмед размеренно поднялся с трона, перенеся частично вес на свою трость, и медленно подошёл к Тодору, глядя на него сверху вниз. Немая баталия продолжалась несколько очень долгих секунд, после чего султан приподнял свою трость и спокойно ткнул неверного наконечником в грудь. От неожиданного жеста Тодор неловко пошатнулся и повалился назад, не успев подставить руку для опоры из-за неудобного положения. А когда падишах упёрся подошвой сапога в его грудь, ухмылка поляка медленно сползла, словно размякшее желе.       — Ты будешь говорить, когда я позволю тебе открыть свой грязный рот.       Могильный холод, опасно блестевший в почерневших от неприязни глазах Мехмеда, сковал Тодора так, что тот едва смог шевельнуться. Надя подметила колоссальную разницу между тем гневом, который Мехмед выплёскивал среди тех, кому доверял, и тем, который демонстрировал, будучи в роли владыки трёх континентов.       Она невольно залюбовалась этой картиной. Тодор, первая любовь Нади, сейчас казался ещё ущербнее и никчёмнее на фоне султана Мехмеда. Вся манерность её дяди спала, уступив место щенячьему страху, и она мысленно задалась вопросом, как вообще могла считать это жалкое создание хоть в какой-то мере очаровательным?       Мужественности и силы в нём было, как в исподнем бордельных танцовщиц.       Ещё эта серьга в его ухе так беззащитно колебалась из стороны в сторону.       — Я… — снова открыл рот Тодор, но оборвался на полуслове: губы поляка оказались «запечатаны» наконечником трости султана.       — Когда. Позволю.       В ответ Гладышевич, подумав пару секунд, многозначительно дважды моргнул. Султан убрал сапог с груди купца и уткнулся тростью в ковёр, отойдя на пару шагов от неверного.       — «Любимая племянница», — повторил слова Тодора Мехмед, задумчиво поводив глазами по потолку. — Если исходить из того, что вся твоя семья мертва, а этот червь живой и здоровый, то, полагаю, это тот, кого ты винишь в смерти своего клана.       Фема удивлённо подняла брови. С того самого дня, как они с остальными шехзаде вернулись из Антальи, она не упоминала о том, кого винила в сожжении Аксайских холмов. Мехмед знал о той трагедии, но знал лишь о вине Ишкибала в ней. Лишь единожды она сказала ему, что всю жизнь доверяла человеку, который предал её.       Мехмед и впрямь обладал удивительной проницательностью и догадливостью.       Когда султан бросил на Фему вопросительный взгляд, она кивнула.       — Ты прав. Это он. Тодор Гладышевич, польский купец, который был женат на моей тёте.       Султан опустил глаза и скупо хмыкнул, подумав о чём-то своём.       — Мужьям тётушек никогда нельзя доверять. Предательство у них в крови.       И впрямь. Тодор и Ибрагим Паша были различны во всём, кроме одного — те были предателями до мозга костей.       — И что же ты делаешь в Стамбуле, Тодор Гладышевич? — с издёвкой и вселенским превосходством в каждом своём жесте протянул султан Мехмед, величественно разворачиваясь лицом к Тодору. — Пришёл убеждать в своей невиновности?       Фема не удержалась от смешка. Мехмед говорил точно с таким же выражением лица, что и она, и даже смысл их речей был одинаков. Они были очень похожи внутренне, теперь она могла проникнуться этим в большей степени.       Гладышевич принял более приличное положение тела, выпрямившись, согнув одну ногу в колене и положив на неё локоть.       — Пришел сделать Наденьке предложение, — Фёдор потёр губы, будто стараясь стереть с них грязь, оставленную наконечником трости султана, и посмотрел на государя с пренебрежением.       — Какое же? — поднял брови Мехмед.       — Если она забудет о своих обидах и согласится вернуться со мной в Польшу, я сделаю так, что клан предвестников матери Астрид прибудет сюда, чтобы помочь вам. Без них, — он оттопырил нижнюю губу, обнажив дёсны у основания зубов, и изобразил этим фальшивую горечь, — Культ и охотники растерзают вас, как мышей.       Фема так и задохнулась от негодования и злости.       — Зачем тебе нужно, чтобы она вернулась в Польшу с тобой? — спросил Мехмед холодно, не изменившись в лице. — У неё есть родная семья в Московии. И её собратья из клана этой матери Астрид уже звали её с собой. Чем ты отличаешься?       — Значит, они всё же нашли её? — удивился Тодор, подняв брови. — Надо же. А Астрид уже долгое время думает, что Алеш и её дети давным-давно испустили дух, раз от них нет вестей.       Надя сначала смотрела на дядю с привычным презрением, пока не почувствовала, как в голове что-то щёлкнуло.       Стоп.       Самая очевидная мысль настойчиво не желала попадать в её поле зрения.       — Ты скрывался в клане Астрид после сожжения моего дома?       — Да, — не понимая удивления племянницы, ответил Тодор.       У Нади в душе что-то с жалобным скрипом надорвалось, грозясь с минуты на минуту разорваться к дьяволу.       Вот кто рассказал Лукашу о страстной любви Фемы к стрельбе из лука. Никто из живых, кроме Тодора, не мог знать об этом.       И вот почему Лукаш так непоколебимо желал свернуть их разговор, когда она пыталась допытаться, откуда он узнал такое о ней.       Неужели они обо всём знали?       Если знали о его вине, как он всё ещё оставался жив? Возможно ли, что они закрыли глаза на это?       Ведь Лукаш не стал бы скрывать от неё тот факт, что Тодор был в Кракове, если бы думал, что на нём нет вины.       Последняя ниточка в её душе оборвалась.       Надя подлетела к Тодору и нависла над не ожидавшем такой реакции дядей. Схватила за грудки расписного златотканого жулана.       — Что ты им наплёл, чудовище?! Какую ложь выдумал, если они не разорвали тебя на куски за смерть моего клана?! — в блестящих глазах предвестницы стояли слёзы ненависти.       — Наденька, солнышко… — ласково обратился он к ней, пытаясь урезонить.       — Что ты им сказал?! Отвечай!       Растерянный Тодор взглянул на султана Мехмеда, стоявшего за спиной Нади, будто неосознанно прося поддержки, чтобы тот оттащил её от него, но падишах остался совершенно невозмутим.       — Соловушка, я всего лишь рассказал им правду… они знают, что я невиновен…       — Бабушка Присцилла была сестрой Астрид, — Фема тряхнула дядю, не помня себя от злости. Мышцы её грозились надорваться от напряжения, костяшки были белее молока. — Как она могла поверить в такую чушь?!       — Астрид — практичная женщина, — объяснил Фёдор, окружая пальцами кисти Фемы, словно пытаясь успокоить её, как раньше, в детстве. Тогда его касания напускали на неё смущение и вгоняли в краску, что подавляло любые другие эмоции. Сейчас же она была слепа и глуха к ним. — В моих руках жизнь её клана. Не будет меня — не будет и её семьи. Именно поэтому я и решил приехать сюда и предложить своей помощи тебе, месяц мой…       Фема не сдержалась и оттолкнула от себя Тодора, вынудив того в очередной раз повалиться назад. Купец наверняка чувствовал себя побитым псом из-за того, как часто он валялся на грязном полу из-за Нади и султана Мехмеда.       Предвестница накрыла полуоткрытый рот ладонью, словно пытаясь инстинктивно сдержать рвущийся наружу крик. В мокрых голубых глазах плескались ужас и неверие. Мехмед всё с тем же непроницаемым видом наблюдал за своей икбал.       Надя подсознательно гадала, что было в его голове в эту секунду. Потеряла ли она его расположение навсегда? Или то, что он ещё не приказал ей убираться из дворца, было призрачной надеждой на то, что он сумел бы простить её за непроходимую глупость?       И за эту отвратительную сцену, которую она второй раз на дню устроила перед ним.       — Взамен на свою помощь с кланом матери Астрид, которой ты угрожаешь, ты требуешь моего прощения? — сказала Фема сиплым от напряжения голосом. — Что ты за человек такой?       Мехмед сверкнул глазами на Фёдора, который взирал на спину Турхан с каким-то нездоровым выражением.       — Ты требуешь простить себя, хотя угрожаешь и мне, и османам, которые приютили меня, и даже самой матери-предвестнице? Господи, — она не сдержала почти болезненного стона, когда смотрела в серые глаза, полные наглости и лукавства, — что же ты за дьявол?       — Так ты согласна? — спросил Фёдор не без возбуждения в голосе. — Ты вернёшься со мной в Польшу?       — И что ты собираешься делать дальше, если я и вернусь? Считаешь, мы станем жить, как счастливая семья, будто бы ничего и не было?       — Месяц мой ясный, да! — улыбка Фёдора стала похожа на оскал. — Соловушка, простив меня, ты всем сделаешь лучше! Подумай: отказав мне, ты подвергнешь своих спасителей опасности погибнуть, сама же будешь травить себя этими глупыми обидами всю жизнь… А ежели согласишься, то и османы будут жить, и совесть твоя успокоится, и мы отправимся в Краков вместе с Алешем и остальными... Ты вернёшься домой, и все будут счастливы.       Она издала саркастичный смешок с неподвижным лицом.       Но внутри у неё ревели черти. Наде казалось, что она не могла ещё больше разочароваться в этом человеке, но самое глубокое дно оказалось с лёгкостью им пробито. Ей думалось, что проси он прощения, пытайся как-то искупить свою вину, то она бы испытывала к нему презрение — но такое было бы хотя бы человечно.       Но такое было сущей манипуляцией, самой грязной из тех, что ей представлялись возможными среди людей. Дядя Фёдор не считал себя виноватым, более того — требовал простить его, чтобы ему было хорошо. Чтобы она вернулась с ним в Польшу, в клан, которому он как-то угрожал.       Фема смотрела на свою первую любовь сверху вниз с самым сильным отвращением, которое способна была испытывать, словно он был грязью под её ногами.       Он был грязью. Но он умело ударил в самое её больное место — в её чувство долга и вины перед теми, кто спас ей жизнь, вытащив из рук ассасинов и спрятав во дворце.       Её разъедала противоречивость чувств. Она должна была простить Тодору смерть её семьи, чтобы не разрушить другую семью, перед которой она испытывала огромное чувство долга.       Растерянная Фема взглянула в глаза Мехмеду, который впервые за некоторое время не отвёл глаза. Он внимательно вглядывался в её лицо, словно пытался понять её мысли. Надя почувствовала себя муравьём перед ним. В какую-то секунду ей дико захотелось окружить руками Мехмеда, спрятаться в его крепких объятиях от своего прошлого, забыть обо всём. Вся её спесивая гордость испарилась, и она виновато опустила голову. Она даже не могла открыть рот, чтобы что-то спросить у него. Возможно, он молчал, потому что считал предложение Тодора единственно правильным? Он думал о своей семье всяко больше, чем о чувствах какой-то глупой фиктивной икбал.       И был прав.       И Мехмед, и Тодор ждали её ответа. И только Фема открыла рот и облизала сухие губы, чтобы выдавить из себя решение, как в дверь быстро постучались. В покои ввалился Сюмбюль-ага, который выглядел так, словно нёсся прочь от самого дьявола.       — Мой Повелитель! Мой Повелитель, султанша вернулась!       Мехмед тут же напрягся всем телом и нахмурился.       — Позови же её сюда, немедленно.       Сюмбюль затравленно оглянулся, но не успел ничего сделать — в проёме позади него показались сразу двое.       — Не нужно тревожить Сюмбюля, брат мой. Я уже здесь.       Михримах Султан грациозно вошла в султанские покои, одетая в изумрудное платье с прямым воротником, расшитым золотыми нитками, и с внушительного вида короной на макушке. Она с привычно холодным видом взирала на брата-падишаха, который потерял дар речи от такого бесцеремонного вторжения.       Позади неё был человек, Феме не знакомый. Выше Михримах на голову, в чёрном плаще, из-под воротника которого выглядывала бордовая шёлковая рубашка — и со светло-русыми волосами, убранными в короткий хвост на затылке. Незнакомец был в благородном возрасте, судя по морщинам, тронувшим пропорциональное и худое лицо, но взгляд его и общая физическая слаженность говорили о том, что он оставался в очень хорошей форме. Вокруг рта и под скулами была заметная тёмно-серая щетина.       — Где ты была, Михримах? — понизил голос Мехмед, переведя взгляд с сестры на её спутника, по описаниям не походившего на молодого беловолосого культиста, за которым охотился весь город. — И кого ты без моего позволения привела в мои покои?       Валиде Султан выждала пару секунд и повернулась к Сюмбюлю-аге, привычным жестом сложив руки в замок. Она чуть вальяжно покачивалась от каждого своего движения, словно демонстрировала своё превосходство.       — Сюмбюль, оставь-ка нас.       — Султанша… — покорно поклонившись госпоже, старший евнух покинул султанскую опочивальню.       В повисшей тишине звук ударяющейся о пол трости казался устрашающим.       — Отвечай мне, сестра.       — Это Ишкибал. Правая рука Сандро, магистра Культа, — она указала на него ладонью, в издевательской манере представляя присутствовавшим. Заметив скошенный взгляд энтропанта, Михримах с ухмылкой добавила: — Бывшая правая рука.       Мехмеда и Фему настигла сковывающая оторопь. Старший брат взирал на свою любимую сестру с таким ужасом, что, казалось, он едва стоял на ногах. Трость в его руке даже задрожала от напряжения, что было в руке, её державшей. Надя реагировала похожим образом: просто во все глаза смотрела на убийцу своей семьи и думала, что всё это ей снится; что всё это просто кошмарный сон — и она вот-вот проснётся.       Ишкибал же в ответ неотрывно смотрел то на Фему, то на Тодора. И если при взгляде на предвестницу в его глазах промелькало что-то неочевидное, то любые чувства, кроме насмешки, исчезали, стоило ему опустить взгляд на валявшегося на ковре Тодора Гладышевича. На того он смотрел прозаично — словно тот был вещью, которую он когда-то использовал на полную катушку, а затем выкинул, как ненужный мусор.       Возможно, на долю секунды, но Михримах и Мехмед, обернувшись и увидев, как друг на друга смотрели остальные собравшиеся в султанских покоях, наверняка почувствовали себя лишними.       — Ишкибал останется здесь, во дворце, — без тени вопроса или просьбы произнесла султанша, смело взглянув на брата. — Он поможет нам закончить эту войну.       — Михримах… — протянул Мехмед угрожающе низко, он едва не захлёбывался от негодования. — Да как тебе совести хватило приволочь убийцу в мои покои?! Ты совсем разума лишилась? Сначала ты позволила этому ублюдку окрутить тебя и проклясть до конца своей жизни — ублюдку, который виноват в том, что наша мать уже который месяц пленницей мучается в подземельях, — а теперь и как ни в чём не бывало приводишь сюда?! Ещё пару месяцев назад эти упыри напали на меня прямо здесь, в этих покоях, — он ткнул тростью в сторону своей постели, — едва не лишили жизни в том проклятом сне! Едва не убили Селима и Нурбану! Что с тобой, дьявол тебя задери?!       — Хватит кричать на меня и послушай разок для разнообразия! — брови Михримах опустились, и она, сжав кулаки, попыталась сдержать рвущийся наружу гнев. — Если ты ещё не догадался, Мехмед, то я в полном здравии ума. Всё, что я делаю, я делаю для нашей семьи. И если я делаю это, не забившись в угол; если делаю это, научившись говорить на языке врага… Если делаю это не так, как ты, то это не значит, что я лишилась рассудка!       — Хочешь сказать, что я забился в угол, Михримах? Ты это хочешь сказать, говорю?       — Ты ни разу не поговорил со мной, — в сердцах выкрикнула она в лицо брату. — Ни разу не попытался понять! Ни разу не спросил даже, как я себя чувствую! Ты выжег на мне клеймо и вычеркнул из своей жизни, словно…       — Хватит, — Мехмед выставил вперёд ладонь, призывая замолчать. — Мы не будем выяснять отношения на глазах у других.       Брови султанши взлетели, образовав несколько морщин на лбу, а изо рта её вырвался тяжёлый вздох. Закатив глаза, она на секунду отвернулась, сдерживая гнев, зажмурилась, выставила челюсть чуть вперёд и снова вздохнула, медленно и тяжело втянув в себя воздух.       — Как угодно, Повелитель, — Михримах нацепила на себя равнодушный вид. — Но Ишкибал останется здесь. У него достаточно причин ненавидеть Сандро и Ксану. И он может быть очень ценным для нас. Говоря это, я подразумеваю, Повелитель, что если вы не позволите ему остаться, тогда я просто уйду вместе с ним — и буду продолжать решать дело своим способом. Но вне своего дома. Вдали от вас. Хотите вы этого или нет. Я уже не та маленькая луноликая Михримах, которую вы знали, и у меня достаточно сил, чтобы поступить по-своему, поверьте мне.       Подчёркнуто вежливый тон и обращение по титулу резало Мехмеду слух, и он с гримасой боли на лице слушал речи сестры.       Всё, на что хватило выдержки султана, это с плотно стиснутыми челюстями кивнуть и отвернуться, как бы подразумевая окончание неприятного разговора. Но разговор был ещё не окончен. Далеко не окончен.       — Давно ты постарел, белобрысый упырь? — прошипел скрипучим голосом Тодор. — Когда мы в последний раз виделись, ты выглядел иначе.       Ишкибал скучающе взглянул на Гладышевича. Выждав пару секунд, чтобы задумчиво поводить по тому глазами, словно вспоминая, кто это вообще был, он протянул:       — А вот ты ничуть не изменился. Что тогда выглядел побитой собакой, что сейчас.       — Ублюдок… Ты ещё заплатишь за то, что обманул меня.       Ишкибал едва удержался от того, чтобы зевнуть. На губах его появилось призрачное подобие ухмылки.       — Я прямо весь трясусь.       — Кто это? — спросила Михримах у Ишкибала, кивнув на поляка.       — Предатель, затесавшийся в рядах клана Соловья, — бесцветно ответил энтропант, глядя на Тодора сверху вниз. — Он и вывел нас на Аксайские холмы.       Услышав это, Михримах заметно растерялась. От её уверенного вида не осталось и следа: взглянув на Ишкибала с каким-то странным выражением недоверия, она затем украдкой взглянула на Фему. Поняв, что предвестница уже несколько минут, очевидно, неотрывно испепеляла её глазами, султанша поджала губы и отвернулась.       В голове Фемы стоял сплошной шум. Она ничего не слышала вокруг себя, окружающее её пространство словно потемнело. Будто то самое чувство реальности происходящего окончательно покинуло её.       Что произошло с этим миром?       Как так случилось, что двое страшнейших для неё людей оказались в одно время и в одном месте, и судьба насмешливо дала ей понять, что без их помощи война будет попросту проиграна.       Ишкибал, чернокнижник, сжёгший её деревню, перерезавший Мирославе горло прямо на её глазах с абсолютно пустым взглядом, теперь оказался ментором Михримах, чья семья приютила её в Стамбуле. Если он не обманывал Михримах, то Культ лишился сильнейшего из своих чернокнижников.       И Тодор, которому было в действительности до паскудного безразлично её прощение, держал в своих руках единственную нить к клану Астрид, без чьих предвестников османы могли попросту погибнуть. Без него она отказывалась, судя по словам Алеша, отправляться в пекло и рисковать своими людьми.       И всё это судьба просто со всей насмешкой выплеснула ей в лицо.       Фема обессиленно опёрлась рукой о стоявший рядом рабочий стол Мехмеда. Лицо предвестницы обескровилось. Сердце её внезапно забилось, как сумасшедшее, гулко и часто ударяясь о рёбра, будто стремясь раскрошить их. Она задышала чаще — и с каждым вздохом чувствовала, как отчаяние пробуждало Тьму внутри неё, как все демоны разом очнулись и, гадко хихикая, принялись царапать её грудную клетку. Фема задрожала всем телом, чувствуя, как слёзы застелили ей глаза, как к рукам прилила кровь, отхлынув от желудка.       Она не могла отомстить за смерть своей семьи. Донскому клану было предписано жестокой судьбой быть пожранной червями в холодной земле на выжженных пустошах Аксайских холмов, по которым ныне гуляла смерть. Виновные в гибели её семьи в одночасье оказались в шаге от того, чтобы и вовсе стать, бездна их пожри, героями, которых история запомнит как тех, кто помог османам победить в страшнейшей войне. Фема чувствовала себя ущербной и не могла больше смотреть ни в лицо Ишкибала, ни в лицо Тодора, которые в эту секунду прожигали её профиль своими мерзкими глазами.       Сердце её разрывала тягучая и дистиллированная ненависть, кислотой обжигающая её сосуды.       В момент, когда голова её непонятным и неестественным образом закружилась, Фема окончательно потеряла связь с реальностью. Чужие голоса она слышала совсем отдалёнными, будто те доносились странным навязчивым эхом со всех сторон. В груди покалывало от вибрирующей сердечной аритмии, лёгкие её обжигало от частого дыхания.       Это была вырвавшаяся Тьма в самом её чистом проявлении. Фема обрывками и яркими вспышками помнила только то, как обхватила голову руками и понеслась прочь из покоев Мехмеда, толком не разбирая дороги. Она предчувствовала, что ещё минута нахождения рядом с ними — и Тьма бы полностью завладела её рассудком, заставив оступиться так, что она вовек бы не смогла жить с таким грузом совести и вины.       

…

             Лохматая, разбитая Фема, похожая на собственный призрак, находилась в Башне Радости. Она чувствовала, как тошнота в горле смешалась с горечью истерического смеха, который вот-вот ждал выплеснуться наружу. Она ненавидела саму себя. Ублюдки, которые причинили ей столько боли, ходили и благоухали в одном с ней дворце, а она не могла с этим ничего сделать.       — Я знал, что ты спрячешься здесь.       Фема выглядела такой потерянной, что Мехмед подумал, что она и не услышала его. Подойдя ближе, он опустился рядом с ней на кушетку без спинки.       Краем сознания Фема сумела почувствовать тепло, щекочущей волной прошедшее по её спине. Он пришёл к ней сам, несмотря на то, как отвратительно она себя вела, и несмотря на свой статус.       Её сердце сжалось, словно губка.       — Надя, мне не следовало вымещать на тебе свою злобу. И я не должен был позволить тебе быть свидетелем такой отвратительной сцены с Михримах. Это недостойно. Зная о том, что тебе не менее больно… — султан осторожно дотронулся до руки девушки, и та вздрогнула от этого прикосновения. Мехмед нахмурился и развернул к себе запястья предвестницы — те были исцарапаны. Султан накрыл ссадины холодной ладонью. — Аллаха ради, что ты натворила?       Взглянув через узорчатую решётку на площадь, он увидел, как Сюмбюль-ага и ещё несколько евнухов, ярко жестикулируя, пересказывали новому гостю порядки жизни в Топкапы. Тодор, по-лисьи изогнув губы, в расшитом кафтане и тюрбане выглядел и впрямь как заморский принц, а точно не как простой купец. Во дворце его представили как очередного торгового посла из далёкого польского королевства. Неподалёку султан заметил нескольких спрятавшихся за колоннами джарийе, которые, должно быть, увидев такого красавца, потеряли сон и аппетит.       Ишкибала же, чьи волосы из-за действия колдовства в глазах других не казались белоснежными, а лишь светло-русыми, при дворе представили как нового слугу самой Валиде Султан, которого ей подарил кто-то из высоких европейских монархов в знак дружбы с Османской Империей. По речам великой султанши, представившей Ишкибала мусульманским именем Салем, можно было понять, что положение в Топкапы у невесть откуда взявшегося аги подразумевалось едва ли не исключительным. Штат евнухов оторопел от такого внезапного решения госпожи, но пойти вопреки не посмел бы.       Губы Мехмеда презрительно скривились.       — Насколько плохим я была человеком в прошлой жизни… — тихо начала Надя скрипучим металлическим тоном, — если Бог заставляет меня наблюдать это.       Руки Нади, которые он держал в своих, мелко дрожали от активно подавляемой агрессии и ненависти. Мехмед знал так хорошо, как никто другой, насколько вредно было подавлять в себе такие страшные чувства. Они разъедали изнутри, словно кислота, медленно и незаметно. Сначала эмоции подавлялись, гнев уходил, уступая место глухой раздражительности, а вскоре и вовсе исчезали — даже мысли становились более обнадёживающими, оправдывающими себя или других.       И казалось, что всё проходило. Казалось, что ты переступил через какую-то часть себя, что ты молодец. Мудрый, взрослый — раз так сумел.       А потом подавленные эмоции начинали тихонько копить мелкие обиды, неурядицы, всасывая их в себя, словно чёрная дыра, пока однажды не вырывались потоком неудержимой ярости, сносящей всех и вся на своём пути. Человек обезличивался, превращался в простое животное, которое мыслило лишь одним — выплеснуть свою ярость.       И Фема была близка к этому, как никогда.       — И хуже всего даже не то, что они дышат, — продолжала она обесцвеченным тоном. — А то, что я ненавижу себя за то, что не могу заставить их заплатить за свою ошибку. Они неприкосновенны. Ишкибал не может умереть, потому что он нужен нам. Нужен твоей сестре. А без моего дяди клан матери Астрид не прибудет, чтобы помочь нам. Я ненавижу их за то, что должна сидеть и ненавидеть саму себя. От меня здесь ничего не зависит. От моей ненависти им не станет хуже. От моего прощения — тем более.       Мехмед задумчиво рассматривал её царапины.       — Прощение нужно только тебе самой, это верно. Жестокая правда в том, что это всего лишь поможет тебе признать и отпустить ту боль, что разъедает тебе сердце. Обидчику это просто безразлично. Если ты бессильна восстановить справедливость, в которую веришь, то обидой или жаждой мести ты убиваешь саму себя.       — Значит, пока моя семья скорбно лежит в земле на Аксайских холмах, я должна сидеть и прощать их убийц? — глаза Фемы вперились в лицо Мехмеда и сверкнули ослепительной яростью. — Они будут ходить героями, а я должна улыбаться этому? Делать вид, будто ничего не произошло?       — Ты не должна улыбаться этому, — покачал головой султан. — Но ты действительно сейчас бессильна, так какой у тебя выбор? Потерять родных и на радость предателям ещё и съедать себя изнутри, сидя здесь и причиняя себе вред? — он вцепился в плечи Турхан, развернув её к себе. — Я гляжу в глаза этого ублюдка-чернокнижника и вижу там того, кто совратил и околдовал мою невинную сестру, кто лишил её человеческого лика и проклял. Моя сестра теперь попадёт в ад из-за него — в тот же, куда попадут и остальные культисты, погубившие столько людей... Но я понимаю, что не могу выхватить меч и просто убить его. Тем самым я подвергну остальную свою семью опасности, ведь, как бы мне не хотелось этого, но этот ублюдок нам нужен. К тому же, природа этой дьявольской связи между ними мне неизвестна: я не могу быть уверен, что не причиню Михримах вреда, если уничтожу культиста.       Мехмед изнеможённо вздохнул, сгорбившись и уперевшись локтями в колени. Сцепил руки в замок и хмуро размял ноющие суставы. Турхан мрачно следила за его движениями покрасневшими и опухшими глазами.       — Михримах всегда была мне ближе любого из моей семьи. Ближе матери и отца. Я любил её больше всего на свете, даже больше себя... И теперь она отреклась от семьи, от дома, спуталась с этим культистом.       — Она хотя бы не предала тебя, — бездумно пробормотала Фема. Когда она говорила, рот её едва открывался — пережитое треволнение высосало из неё все соки. — Михримах не желает зла ни тебе, ни твоей семье, я это знаю. А в её порочной связи с Ишкибалом я не могу её винить.       Мехмед нахмурил брови, но ничего не ответил. Надя вздохнула.       — Моей первой любовью был он, — она продолжала смотреть на Тодора на площади. — Он был женат на моей тётке и игрался с моими чувствами многие годы, как кошка с мышкой. А потом продал мою семью Ишкибалу, чтобы тот посвятил его в секреты предвестия, к которым Тодора не подпускала моя покойная бабушка.       Челюсти Мехмеда скрипнули. Он сжал пальцы Нади в своих.       Наконец Фема повернула голову, и он снова увидел заплаканные глаза своей икбал.       — Не держи зла на свою сестру, Мехмед, — голос её дрогнул; казалось, говоря о нём и его сестре, она переживала в своей груди что-то очень личное. — Пожалуйста, попробуй понять её, чтобы не держать обиды. Помоги ей не совершить ошибку, будь рядом. Потому что, если она завтра погибнет… ты себя никогда не простишь. Эта рана никогда не затянется, поверь мне. И чувство потери не исчезнет.       Султан с огромной болью в глазах, что были точно такого же оттенка, что и у Фемы, стёр большим пальцем покатившуюся по её щеке слезу и тяжело вздохнул.       — А ты прости своих врагов, Надя, — в блеске её глаз он заметил какую-то трогательную просьбу, и уголки губ его дрогнули, — Турхан. Прости их.       — Как могу? Это просто невозможно.       — Вся жестокость этой жизни в том, как я тебе уже сказал, что эти двое ублюдков причинили тебе страшную боль. Нанесли тебе огромную рану. А жить с этой раной придётся тебе одной. Бороться с этой травмой — тебе одной. Съедать себя всю жизнь — тебе одной. Понимаешь, о чём я? Хуже от этой ненависти только тебе. Но если простишь… хотя бы внешне… То будь уверена: Всевышний накажет их.       — В мире справедливости нет, ты это знаешь, — Фема тихо шмыгнула покрасневшим носом. — Так что надеяться на неё бесполезно.       — Справедливости нет, но есть гармония, — уточнил он. — Всё, что выпущено в этот мир, будь то добро или зло, найдёт свой равноценный ответ. Это неизбежно, Турхан. Таковы законы природы. Не знаю, не могу их объяснить, но это так. И если лично ты оказалась бессильна отомстить тем, кто виновен в смерти твоих родных, то всё, что ты можешь сделать, это отпустить эту ненависть и исцелить себя. И позволить Аллаху и его гармонии сделать остальное за тебя. У Него власти всяко больше, чем у нас с тобой, — он снова погладил её по щеке и уткнулся лбом в её морщинку между бровей, прикрыв веки. — Мы с тобой можем повлиять только на то, над чем по-настоящему властны.       Рядом с Мехмедом ей было тепло и спокойно, словно он был тем единственным островком гармонии, на котором всё вставало на свои места. Появлялась надежда. От его слов ей казалось, что тревога странным образом вытекала из неё с каждым глубоким выдохом.       И её истерзанное сердце внезапно наполнила такая невыносимая симпатия, что её дикий импульс она просто не успела — да и не захотела — в себе подавить. Освободив ладони из его пальцев, она робко коснулась его лица и в следующий миг со всей щемящей нежностью, отсвечивающей страстной готовностью вновь открыть своё сердце в этот час именно ему, коснулась мягких губ падишаха.       В момент, когда он замер, не ответив на её порыв, она ощутила себя на кончике иглы. Но когда губы султана со всей страстью раскрылись навстречу её собственным, а руки его с каким-то вибрирующим напряжением окружили её стан, Турхан ощутила самое неописуемое счастье в своей груди. Чувство реальности вернулось к ней так же стремительно, как и исчезло — оглушило, ослепило, пронесло прекрасную дрожь вдоль позвоночника и заставило почувствовать себя какой-то спасённой. Словно всё не зря. Словно в этой жизни появился какой-то смысл — и те неописуемые чувства телесной и душевной близости, которые она испытывала в объятиях этого человека, не были сравнимы ровным счётом ни с чем.       Шипение демонов, которых, словно вампиров из легенд, выволокли на солнцепёк, становилось всё более далёким и приглушённым.       — Прости меня… — прошептала она легко и бессознательно, когда их губы с приятной и тёплой влажностью оторвались друг от друга. Мехмед принялся покрывать невесомыми, чувственными поцелуями её скулы и подбородок, когда она наслаждалась каждым с закрытыми глазами. Волоски его бороды чуть колюче щекотали ей кожу, но ощущения не были такими неприятными, как она себе представляла. — Мне стыдно за те слова… Прости...       Длинные пальцы султана пропустили сквозь себя золотые локоны. Он тяжело дышал, втягивая носом и ртом аромат её кожи, словно не мог заставить себя оторваться. Надя чуть смелее опустила пальцы сначала на разгорячённую шею падишаха, а затем на кожу, которая виднелась из-за распахнутых воротов рубахи, прошлась ноготками по рьяно бьющейся жилке на шее, по выступающим костям ключиц и чуть ниже, упираясь в ткань одежды.       — Я не злился, Турхан… — шептал он в её щёку, затуманенным взором глядя на неё. — Я разозлился, когда увидел тебя с этим польским ублюдком в мраморном павильоне.       — Вряд ли больше меня, — беззлобно хмыкнула Надя, мягко улыбаясь и проводя пальцами по бронзовым кудрям Мехмеда, которые красивым водопадом обрамляли его мраморное лицо с выступающими скулами, доходя ему до плеч. Когда он не убирал волосы на затылке, он казался загадочнее и чувственнее. — Знай я, что мы схожи в нашей злости на него, дяди уже не было бы в живых. И тогда шанс на помощь Астрид был бы безвозвратно утерян.       — Меня злит, что тебе приходится плясать под его дудку, — Мехмед заметно посмурнел, когда вспомнил об условиях договора с Тодором, и опустил взгляд на раскрасневшиеся губы Фемы. Проведя по ним пальцами, он гортанно продолжил: — И ещё больше меня злит, что если я убью его, когда он приведёт сюда твоих польских сородичей, то это будет несмываемым пятном бесчестия. Но мысль о том, что тебе придётся уехать с ним против своей воли да ещё и на таких мерзких условиях…       Турхан порывисто обняла Мехмеда за шею, почувствовав, как сжалось сердце. Она запустила пальцы в его волосы, окружила руками его голову, будто ребёнок, который смертельно боялся отпустить родного человека.       Но на его опасения у неё не нашлось ответа. Ведь она и сама не знала, готова ли была остаться теперь, после всего, что узнала. Было слишком больно думать о том, что Алеш, Соня и Лукаш обманули её, скрыв такие важные для неё вещи. А родной отец в Московии… Надя была реалисткой и понимала, что, заявись она из ниоткуда и представься царскому двору как старшая потерянная дочь боярина Данилы, это бы навлекло на её семью слишком много проблем.       Слишком много, чтобы они продолжали с чистым сердцем смотреть на неё как на желанную гостью. А видеть натянутые улыбки и чувствовать всю никчёмность и дальше было слишком жестоким испытанием даже для сироты, вроде неё.       Мехмед уткнулся носом в густые волосы за её ухом, висок к виску.       — Что делать с Севен-хатун? — вдруг Фема широко распахнула глаза, вспомнив о своей сопернице, и встретилась взглядами с Мехмедом.       Судя по виду султана, он даже не сразу понял, о ком шла речь.       — Она ведь растрещит обо всём другим девушкам.       — Скорее всего, так и будет, — падишах словно вынырнул из патоки наслаждения и вновь очутился в суровой и холодной реальности, где на кону и впрямь стояла его репутация. — Я снарядил Фахрие-калфу провести с ней воспитательную беседу и «убедительно настоять» не открывать рот без надобности, но…       Молчание обоих стало красноречивее любых объяснений. Пытаться ограничить женские сплетни — это всё равно что пытаться сдержать разворошенный улей с пчёлами душещипательной диалектикой о вреде укусов и последующей потере жала. За решётчатым окном прозвучал звонкий мелодичный смех Тодора, который пронёс мурашки неприязни по хребту Фемы. Она повернулась, чтобы взглянуть в окно на то, что происходило на площади. Вокруг Тодора-эфенди собралось несколько евнухов, калф и простых слуг, которые, очевидно, во все глаза рассматривали купца, будто тот был диковинным попугаем из заморских земель.       Наслаждался жизнью, значит, как ни в чём не бывало.       Но прямо сейчас смотреть на черноволосого Иуду с сапфировой серьгой было чуточку легче, нежели ещё некоторое время назад. Демоны и впрямь затихли.       — Я знаю, что можно сделать, — произнесла она с хмурой задумчивостью.       Раз уж её ненавистный дядя был так дьявольски красив, что доводил остальных гаремных наложниц до исступления, именно этим она и собиралась воспользоваться. В конце концов, она ведь обещала Севен-хатун джихад. А Турхан своё слово умела держать.       К тому же, может, это дало бы временно отвлечься от того, что двое её злейших врагов беззаботно гуляли по коридорам дворца, в котором она жила.