Демоны порока

«РАКШАСИ»

      Хатидже не могла игнорировать странное чувство холодного страха, которое облепило её спину в ту секунду, когда она отвела глаза от бедного забитого мальчишки и подняла их на Алеша. Умиротворённое лицо предвестника было напряжённым до предела, под выраженными скулами гуляли желваки, челюсть его ходила взад-вперёд. Она поняла, что впервые видела его злым.       Ей казалось, что столь светлый человек вообще не способен был испытывать таких эмоций.       — Это Андрей… — прошептал едва слышно Алеш, не сводя глаз с Кирама-авджи и мертвенно-бледного Юсуфа.       Из-за шума гогочущих посетителей борделя, играющей громко музыки и звона бутылок султанше пришлось подняться на цыпочки, чтобы Венедиш услышал её слова:       — Кто такой Андрей?       — Мой племянник, брат Нади, — сухо ответил Алеш незнакомым ей тоном. — Мы считали его пропавшим без вести… думали, он сбежал от культистов и бесследно исчез.       Хатидже с ужасом окинула мальчика ещё одним взглядом. Лиловые кровоподтёки, синяки и ссадины по всему телу вдобавок с уродливым ошейником, будто он был питомцем, недвусмысленно давали понять, сколь много вытерпел бедный ребёнок. Хотя на вид ребёнком он совсем не был — юноше было на вид от пятнадцати до восемнадцати лет.       — Как мы вытащим его отсюда? — взволнованно спросила Хатидже, невольно взяв Алеша за локоть. Тот хмуро сдвинул брови. — Здесь столько авджи… Не знаю, удастся ли нам…       — Пани, — Алеш перебил султаншу и повернул к ней голову, положив ладони на её плечи. Хатидже застыла, глядя в блеснувшие холодной уверенностью глаза предвестника. — Мне понадобится ваша помощь.       — Но что я могу?       — Просто подыграйте мне. Ни о чём не спрашивайте. Просто подыграйте. И не открывайте своё лицо как можно дольше.       Султанша только робко кивнула, не отрывая глаз от Алексея, который, увидев согласие, тотчас переменился в лице. Нервно развязав тесёмки плаща, он затем снял его и вложил в руки бандерше Марции. Затем он быстро убрал волосы в небольшой хвост на затылке и таким образом остался в одном лёгком доспехе, который Хатидже видела минувшей ночью. Это был доспех предвестника, в котором просвещённый миротворец Алеш выглядел шире, мужественнее, воинственнее.       И вряд ли ему это нравилось, подумалось Хатидже. Она проглотила комок в горле и невольно закусила губу, нервно потеребив пальцами ткань плаща, когда увидела, как Алексей, гордо выпрямив спину, уверенным шагом направился к Кираму-авджи.       Хатидже смотрела ему в спину, недоумевая, как ему удалось всего двумя движениями в один миг превратиться в совсем другого человека.       — Иди сюда, — громовым грубым голосом произнёс Алексей и лениво обернулся, бросив в Хатидже ледяной равнодушный взгляд. — Или мне нужно цепь на тебя повесить?       Вздрогнув всем телом, Хатидже не сразу поняла, какое чувство накрыло её невольно сильнее: возмущение или жуткий страх от того, каким злобным был голос предвестника. Но что-то внутри неё заставило повиноваться поляку и послушно встать у того за спиной.       Кирам-авджи сначала даже не обратил внимания на то, как какой-то светловолосый незнакомец вплотную приблизился к его привилегированной ложе и привлёк к себе взгляды его «свиты». Охотник продолжал, широко расставив ноги, рыдать от смеха и притаптывать в такт своему гоготанию, когда собеседник крякал что-то заковыристое, проигрывая ему очередную партию. Он чувствовал себя невероятно комфортно в своём положении капитана османских солдат, хотя султанша в его лице не могла разглядеть типичные тюркские черты — Кирам-авджи был темноволосым, бледнолицым, с тонкими изогнутыми бровями, тучный и кряжистый. Он был больше похож на европейца — одного из огромного количества тех, кто был в детстве захвачен в плен, привезён в Империю и обращён в ислам. Теперь, получив должность и огромные привилегии, он отыгрывался за все года бесправия и унижения.       — Чего стоишь, зенки лупишь? — один из свиты Кирама, пьяный до одурения, попытался оттолкнуть Алеша, но лишь колыхнул рукой воздух. — Прова-аливай.       Венедиш брезгливо отбросил от себя блуждающую руку охотника. Тот, не потерпев такого хамства, резко подскочил со стула, отбросив тот от себя, и навалился с кулаками на предвестника. Алешу потребовалось всего лишь вовремя уклониться, заставив безымянного пьяницу завалиться всем весом на пустоту и упасть на пол. Сапогом пригвоздив его к земле, Венедиш окинул высокомерным взглядом остальных авджи. Теперь уже и Кирам с хмурым и скучающим видом окидывал нового посетителя оценивающим взглядом.       — Страх потерял? — пробасил главный охотник, задумчиво наклонив голову и подперев её двумя пальцами.       — Я слышал, ты тут лучший игрок, — бросил Алеш с вызовом.       — Хм, ну, ходят такие слухи… — с какой-то непосредственностью ответил Кирам, затем выдержал паузу, посмотрев на своего соплеменника, который покраснел от сдерживаемого смеха, и в следующий миг сам визгливо и раскатисто рассмеялся, запрокинув голову. — А что, хочешь помериться навыками?       — Не просто навыками, — Алеш изогнул губы в кривой ухмылке и вразвалочку приблизился к столу, за которым сидел Кирам. Напротив охотника всё ещё сидел потерпевший поражение игрок, которого Венедиш ловким движением столкнул со стула, чтобы занять его место. — Я более азартный игрок.       — Ты думаешь, первый такой у меня тут, с гонором? — хмыкнул авджи, вальяжно развалившись на своём импровизированном троне. — За время правления господина Оздемира таких, как ты, я ободрал больше, чем смогу сосчитать. И каждый с такими заливистыми речами ко мне подходил… ах, заслушаться можно, Машаллах… Не правда ли, братья?       Он снова насмешливо рассмеялся, и остальные товарищи охотника мгновенно подхватили эту волну издевательств. Алеш остался хладнокровен и невозмутим: он сидел, наклонив корпус вперёд, широко расставив ноги и оперевшись ладонью о своё колено, согнув руку в локте.       — И таких, как ты, я тоже на своём веку повидал немало, — спокойно бросил он, едва ли не рассматривая свои ногти от скуки. — Напыщенных индюков, которые выигрывают только за счёт обмана. Истинного духа честной игры в вас не найти. Жалкое зрелище.       Улыбка не сползла с лица Кирама-авджи, только взгляд его стал стальным.       — Аккуратнее, бей. Я ещё не приказал тебе глотку перерезать, просто потому что у меня хорошее настроение… — маленькие чёрные глаза сверкнули в сторону скромно стоявшей позади Алеша Хатидже, укутанной в плащ и скрывавшей всё лицо, кроме глаз, за чёрным яшмаком. — И из-за твоей красавицы-рабыни.       Алеш равнодушно посмотрел за спину и хмыкнул.       — Это моя вторая жена, Хатидже.       Кирам-авджи удивлённо поднял брови.       — Ты мусульманин?       Алеш кивнул.       — Альхамдулиллах, — нараспев произнёс предвестник, протянув раскрытые ладони вперёд и возведя глаза к потолку. Глаза его снова пронзили Кирама надменным взглядом. — И не смотри на меня, будто не уверен в моей любви к Всевышнему. Ты на праведного похож ещё меньше меня.       — Смелый ты. Очень смелый. Разрываюсь между желанием посадить тебя на пику или, ударившись в традиции, забросать камнями до смерти.       — Лучше сыграй со мной разок честно, — предложил Алеш, чьи глаза игриво заблестели. — Без гранёных костей и прочих ухищрений. Если не боишься, конечно. Всё-таки мне любопытно, чьи таланты благословлены нашим Всевышним по-настоящему.       Кирам-авджи плотоядно облизнулся, бросив ещё один взгляд на Хатидже, на которую похотливо поглядывали прочие пьяные охотники. Алеш мог позвоночником почувствовать, как тряслась от страха султанша.       Но он готов был руки ей целовать за самоотверженность и доверие ему.       — И на что же ты хочешь сыграть? Помимо твоей жизни и всех денег, что при тебе найдут мои братья? — охотник пытливо встретился взглядами с предвестником, который выглядел увереннее, чем привык лицезреть Кирам. — И ещё твоим доспехом. Больно хорошая работа.       Алеш безэмоционально дёрнул подбородком через плечо, указав на застывшую в ужасе Хатидже.       — Выиграешь — заберёшь и мою жену. Делай с ней, что хочешь.       Кирама несказанно удивило предложение Алеша. Казалось, он заразился азартом, который был так нужен Венедишу.       Предложение предвестника заставило женщину остолбенеть. Султанша едва сдержала порыв закричать и убежать, но стоически продолжала стоять, низко опустив голову. Позор, не иначе. Не дай бог её кто-то бы узнал.       — А если выиграю я… — Алеш ухмыльнулся одним уголком губ, — то заберу твоего парнишку и уйду восвояси.       — И всё? — поднял брови Кирам.       — А ещё ты дашь мне влепить тебе пощёчину, — он надменным жестом указал пальцем на сальные щёки охотника. — Ты получаешь гораздо больше, чем я, в случае победы, так что это выгодная сделка.       — Ох-ох-ох, — запыхтел, изобразив страх, авджи, театрально приложив ладонь к груди. Он гортанно рассмеялся. — Ну что за славный денёк! Слыхал, Юсуф? — охотник дёрнул за верёвку на своём поясе, заставив мальчика хрипнуть от боли и наклониться к хозяину. — На твою жизнь играем. Ты рад такой чести, неверный?       Юсуф с пустым взглядом безвольно кивнул. Кирам отбросил от себя верёвку, привязанную к ошейнику мальчика, после чего тот отошёл на несколько шагов прочь от всеобщих взглядов, сел в тени и обессиленно обнял колени, сложив руки перед собой в замок. Авджи тотчас о нём и позабыл. За всё это время Андрей ни разу не поднял глаз, чтобы осмотреть тех, с кем играл Кирам. Алеш шумно выдохнул, радуясь этому: кто знает, как выдал бы их с потрохами его племянник, если бы понял, что его пришёл спасти дядя из далёкой Польши.       — Играем до двух тысяч очков?       — Как обычно, — кивнул Алексей. — Без шулерства, напомню. Опыта у меня достаточно, чтобы разглядеть это.       Охотник несколько раз кивнул.       — Ну разумеется! Как же может быть иначе? Я ведь дал слово.       — Скажи своим бугаям отойти от нашего стола, — бросил предвестник, с каменным спокойствием рассматривая кости, принесённые слугой. — Мне некомфортно, когда мне в затылок дышат перегаром.       Кирама, должно быть, настолько потешала вся ситуация, что он решил создать для своего глупого соперника идеальные условия, о которых тот так просил. Хатидже по хитрому, как у лисы, виду авджи могла догадаться, что тот вовсе не собирался играть честно и всего лишь подыгрывал Алешу. Охотник кивнул своим братьям и жестом ладони приказал тем отойти на пару шагов назад, образуя полумесяц вокруг ложи.       — Как тебя зовут-то, бей? Должен же я знать, с кем играю, — спросил Кирам, когда по его отмашке слуги убрали со стола ненужные вещи и устроили всё для игры.       — Моё имя неважно. Можешь называть меня, как угодно.       — Ну что ж, будь по-твоему. А чем тебе так приглянулся Юсуф, бей? Ты не похож на добродетельного: вон, притащил свою благоверную жену в бордель да и при всех её унизил, разыгрывая, словно она трофей какой.       — А я и не строю из себя добродетельного, — ядовито оскалился Венедиш, полностью погрузившись в игру. Слуги передали по шесть игральных костей охотнику и предвестнику. — Мои мотивы вряд ли тебя касаются, так что раскрывать я их не стану.       — Да ладно тебе, — Кирам вылил из своего кубка вино прямо на пол, чтобы поставить его горлышком вниз на столик, — наш баш-авджи, Метин Паша, и не такими вещами славится. Меня ты ничем не удивишь, пусть хоть скажешь, что пустишь мальчишку на кожу для гардероба.       Волна омерзения прошлась по спине Хатидже, султанша стиснула до боли зубы. Она бы мечтала поскорее оказаться как можно дальше от этого отвратительного места, но была загнана в угол: ничего другого, кроме как послушно следовать таинственному плану Алеша, она не могла сделать.       Но как он собирался обыграть такого бессовестного шулера, как Кирам-авджи? Хатидже не могла понять, был ли у Венедиша ещё какой-то план — ведь надеяться, что просьба сыграть честно могла повлиять на такого бесчестного человека, было попросту наивно.       Но Алексей так убедительно играл свою роль… Возможно, на его актёрские навыки и впрямь так существенно повлияла необходимость почти всё детство и отрочество разрываться между семьёй бабушки и отца.       — Я же сказал: мои мотивы, равно как и моё имя, тебя интересовать не должны. Меня же вот не волнует, как этот мальчишка оказался у тебя. По борделям рабов на привязи обычно не таскают — отвлекают от насущных дел.       Кирам оценил шутку, гоготнув. Вокруг их столика уже образовалась порядочная толпа зрителей.       — Ловко подмечено, бей. Я бы и впрямь не таскался с этим неверным — да вот игнорировать приказ Метина Паши неразумно, — охотник вложил шесть костей в кубок и, закрыв горлышко ладонью, несколько раз тряхнул. Опустив кубок на стол, он затем поднял его и с ухмылкой разглядел хорошую комбинацию. — Какая удача! Сразу четыре единички. Тысяча очков, друг мой.       Алексей с равнодушным видом повторил действия авджи и с глухим звуком опустил кубок горлышком вниз. Кирам, подперев щёку указательным пальцем, с флегматичным видом смотрел то на Алеша, то на его руку, всё ещё не поднимавшую кубок.       — Чего не поднимаешь? Испугался? Игра ж вся впереди, бей, не боись. Поднимай.       Зрители не могли разглядеть из-за приказа держаться подальше от стола, сколько выпало у Алексея на костях. Зато это мог лицезреть Кирам-авджи.       И Хатидже Султан, которая стояла прямо за спиной предвестника.       — Пять четвёрок, — низким голосом произнёс Алеш, едва заметно подняв уголки губ.       Лицо Кирама-авджи посерело. Он резко отодвинулся от спинки своего кресла и во все распахнутые глаза вылупился на игральные кости предвестника.       — Это… это невозможно! — прошипел он едва слышно.       Среди зрителей поднимался гул недоумения и настороженности.       — Что с тобой, авджи? — изобразил искреннее удивление на лице Алеш, записывая свой счёт в одну тысячу шестьсот очков напротив тысячи, заработанной Кирамом. — Испугался? Игра ж вся впереди, не боись.       Услышав собственные слова, охотник напрягся всем телом и недружелюбно сверкнул глазами на Алеша. Затем взгляд его упал на слугу, который покрылся холодным потом от страха. Хатидже же недоумённо смотрела то на кости Венедиша, то на Кирама, то на его слугу.       Алеш неотрывно глядел в глаза охотнику.       — Моё число больше. И следующий ход мой.       С ехидным видом он бросил в кубок кости и снова хорошенько встряхнул. Присутствующие замерли в ожидании. Незнакомцу несказанно везло: если в следующий раунд на его игральных костях выпала бы комбинация, которая дала ему ровно четыреста очков или больше, то это означало бы победу таинственного противника безнаказанного авджи.       Даже ближайшие соратники Кирама были, казалось, не прочь лицезреть перекошенное от злости лицо старшего товарища в случае его долгожданного поражения. Они стояли, манерно скрестив руки на груди, и с крысиными усмешками на лицах наблюдали за своим капитаном.       Горлышко серебряного кубка вновь опустилось на деревянный стол. Внимание всех присутствующих обратилось к тому, как медленно поднималась рука предвестника, убирая тень неизвестности с шести злосчастных костей. Могильную тишину пронзил, словно оглушительный гром, спокойный голос Алеша Венедиша:       — Три шестёрки, — он отодвинул кости в сторону, записал ровно четыреста очков ниже своего предыдущего результата и сложил, получив ровно две тысячи. — Бросай, это твой последний ход, авджи.       Шок и искреннее недоумение исказили и без того отвратительно сморщенное лицо Кирама.       — Какого дьявола! — капитаном завладел неистовый гнев, когда он яростно стукнул по деревянному столу кулаком. Кости от его удара подпрыгнули над поверхностью.       Услышав обрывки фраз из толпы о том, как напыщенный Кирам проиграл какому-то наглому незнакомцу, потребовавшему его раба в качестве выигрыша, авджи рассвирепел ещё больше. Но он быстро спрятал свой гнев за противной ухмылкой, когда бросил свои кости в кубок.       — Ты играешь неплохо, — похвалил он дрожащим от сдерживаемой ярости голосом. — Но на победу не надейся. Я ещё ни разу не проигрывал.       — Не сомневаюсь в этом, — Алеш скучающе подпёр подбородок костяшками пальцев руки, которой опирался на своё колено.       Кирам подозвал своего слугу. Тот нагнулся, чтобы услышать приказ своего господина, который с горящими глазами смотрел на своего соперника, и затем с поклоном удалился. Лицо Кирама чуть просветлело, губы исказились в довольной усмешке. Венедиш выгнул бровь, когда слуга вернулся с подносом, на котором стояло два новых кубка.       — Есть у нас такая традиция: перед последним броском костей мы выпиваем моего любимого вина. Оно лучшее во всём Стамбуле. А может и во всей Империи.       Венедиш, подумав, хмыкнул и удовлетворительно кивнул.       — Ну, изволь.       Дождавшись, когда они с соперником одновременно изопьют из своих кубков, Кирам облизал губы и поставил свой обратно на поднос. Встряхнув свои кости в последний раз, он усмехнулся и с громким хлопком поставил кубок на стол. Поднял его и опустил глаза на свои кости.       — Видимо, всё бывает в первый раз. Даже проигрыш, — Алеш прикрыл веки и выпрямил спину, разминая плечи. — Ни одной комбинации. Какая досада.       Даже единички или пятёрки не выпало из шести кубиков из слоновой кости. Самый неблагоприятный расклад привёл к обнулению всех предыдущих очков охотника. Тот ошарашенно смотрел на свои кости, не веря в поражение. Дураку было понятно, что он вовсю жульничал — но даже так не смог победить таинственного незнакомца.       — Ах ты, упырь! — взревел Кирам-авджи, вскочив со своего стула и перевернув столик. — Это невозможно! Ты не мог победить! Я не мог проиграть!       — Отчего же не мог? Это ведь игра случайностей, — невинно пожал плечами довольный Венедиш. — Или ты намекаешь, что всё-таки жульничал — и потому никак не мог получить расклад с отсутствующими комбинациями?       Кирам опустился обратно, выдохнув. Поиграв желваками, он сжал губы в тонкую линию, неприязненно глядя в глаза предвестнику.       — Плакал мой авторитет, бей. И вина целиком и полностью на тебе лежит.       — Правила есть правила, — развёл руками Алеш. — Не нужно было соглашаться, если так боишься проиграть.       — Аллах с тобой, бей. Я готов признать поражение, — он кивнул своим охотникам и затем озарил Алеша мерзкой ухмылкой, — если сопернику удастся доказать, что он не сжульничал.       Спорить с капитаном было бесполезно. Венедиш повернулся и встретился глазами с перепуганной Хатидже, отведя их потом в сторону и указав на Юсуфа. Всё, на что мысленно молился в ту секунду Алексей, так это на то, чтобы султанша поняла его взгляд без слов. Проследив за мыслью предвестника, Хатидже приоткрыла рот и продемонстрировала дрожащие от страха зубы. Но в ответ она всё же нашла в себе силы едва заметно кивнуть.       — Может, это тебе стоит доказать, что ты не жульничал? — бросил надменно Алеш, вернув внимание Кираму. Тот поднялся с места, и предвестник последовал его примеру. — Вряд ли присутствующие сомневаются в том, какой ты шулер.       Присутствовавшие же в ответ постепенно сужали полукруг вокруг ложи, становясь всё ближе и ближе к игрокам.       — Я чист, как стамбульский снег, — угрюмо хохотнул Кирам. — А вот ты — вряд ли. И Аллах этому будет свидетелем с минуты на минуту.       Венедиш с ухмылкой поднял брови. Хатидже, воспользовавшись тем, что вокруг Кирама и Алеша столпился народ, зашла за спины зрителям и обошла ложу, чтобы осторожно приблизиться к Юсуфу и не попасться на глаза Кираму и его слуге.       — Мальчик… — она осторожно тронула ребёнка за плечо. Тот вздрогнул, словно его ударило молнией, и с животным страхом в глазах отодвинулся от султанши. Та выставила перед собой ладони, словно показывая свою безобидность. — Я не причиню тебе вреда… Нам нужно уходить!       — Он убьёт меня, если уйду… — шептал неразборчиво Юсуф. — Убьёт, если уйду… Убьёт, если…       — Не убьёт, этот мужчина защитит тебя.       — Меня никто не защитит… — юноша сжался в комок и обнял колени руками, распахнув широко веки.       Хатидже горько поджала губы. Ребёнка травмировали слишком сильно, чтобы до него можно было достучаться с помощью здравого смысла. Он словно намеренно ограничил своё восприятие окружающей реальности, чтобы защитить своё сознание от тех ужасов, которые в одночасье обрушились на него.       — Взгляни на него. Это разве не твой дядя?       Голубые глаза мальчика, бездумно глядевшие в пол, зажглись нездоровой ненавистью.       — Мой дядя — убийца и предатель… Убийца и предатель… Пусть… пусть сдохнет в аду.       Султанша ошарашенно приоткрыла рот. Она не могла поверить, что такие слова были обращены к Алешу. Времени было мало сомневаться: она с великой осторожностью положила тонкую ладонь на грязные светло-русые волосы юноши.       — Это Алеш, — мягко и вкрадчиво произнесла Хатидже. Она как никто понимала, как важно было с такими травмированными детьми подбирать слова. — Посмотри на него… Он не может быть предателем. Просто посмотри, не бойся.       Когда Юсуф, ведомый осторожным наводящим движением Хатидже, коснувшейся пальцем подбородка юноши, поднял рассеянный взгляд, султанша смогла воочию лицезреть то, что выразительно называлось «в тело вернулась жизнь».       Такого выражения орущей надежды Хатидже не видела никогда за свои года. Плечи мальчика расправились, в уголках глаз встали крупные слёзы, корпус невольно подался вперёд, словно он мечтал уменьшить расстояние между собой и своим родственником.       Хатидже сместила ладонь с его головы на плечо, упреждая глупые поступки. Юсуф послушно опустился обратно на колени.       — Почему ты ещё не сдох? — распахнулись глаза Кирама, пока остальные охотники с придыханием ожидали, как несчастный победитель захлебнётся собственной кровью.       Им было неведомо, что преобразования, через которые прошли все проводники и предвестники, делали их иммунными к любым ядам. Хатидже о чём-то таком догадывалась, когда наблюдала, с каким спокойствием Алеш принимал кубок из рук слуги Кирама. Он ведь не мог не подумать, что охотник приказал положить туда яд.       — А я должен умереть? — Алеш изобразил святую невинность, оглядев себя. — Значит, вы всё же решили сыграть нечестно. Как обидно… Быть может, слуга, презирающий вас, просто по злому умыслу перепутал кубки — и яд вот-вот подействует на вас?       Признайся беспощадный и непобедимый капитан авджи, что пытался отравить своего соперника — честь его и без того была бы растоптана. Но инстинкт самосохранения оказался гораздо сильнее: выпучив глаза, охотник, оскалившись, подбежал к своему слуге и схватил того за грудки.       — Признавайся, урод! Ты решил меня отравить, паскуда?! — капельки его слюны попали на лицо слуге, и тот зажмурился, безвольно трясясь в хватке охотника.       Наконец в голове Кирама, не дождавшегося удовлетворительного ответа от слуги, сыграл второй по величине после выживания инстинкт — социальный. Он замер, затравленно оглядевшись, и понял, что только что признался в жалкой попытке отравить врага. Сошлись все звёзды: проигравший, накинувшийся на слугу, словно бешеный дворовый пёс, могучий Кирам-авджи казался теперь жалким неудачником.       От злости тот покраснел, едва не лопнув от досады, страха и гнева. Решив выместить всю ярость на слуге, он со всей силы ударил того по лицу, повалив затем на пол.       — Ублюдок! — хлёсткий удар. — Где противоядие?! — ещё удар. — Отравить он меня решил…       Наблюдавший за этой омерзительной картиной Алеш подошёл к одному из столиков, равнодушно проигнорировав то, как смиренно разошлись с его пути остальные авджи и посетители борделя, взял стакан и вылил воду себе на правую руку. Затем он спокойно подошёл к охотнику и, повернув его за плечо к себе лицом, влепил тому унизительную и болезненную пощёчину мокрой рукой. Голова Кирама отклонилась, и он, не ожидая такого удара, повалился кубарем на спину.       — Долг платежом красен.       — Убью… Убью гада! — ревел он, словно сумасшедший, визгливым, почти поросячьим визгом. — Молись, бес! Я тебя на костёр отправлю! Сожгу прямо при твоей жене!       Венедиш с непроницаемым лицом глядел на охотника сверху вниз.       Хатидже, всё ещё держа плечо Юсуфа своей ладонью, неотрывно глядела в лицо Алешу и не могла определиться с собственными чувствами. Она не могла понять рациональным умом, как до этого могло дойти.       Ведь она стояла за его спиной и видела, что кости не выпадали в тех комбинациях, о которых говорил сам Алеш. Но Кирам, глядя на кубики, был совершенно уверен в том, что видел точно то же самое. Возможно ли… что предвестник пользовался каким-то странным колдовством?       Хатидже знала Алеша совсем немного, но даже сейчас могла заметить перемены в его лице, в его взгляде — но не те, что были вызваны надетой маской для этого спектакля. Что-то в ощущениях самой султанши изменилось, когда она смотрела на Алеша. Словно то, как он ударил Кирама-авджи, было навеяно не необходимостью отыграть свою роль до конца…       А искренним желанием это сделать.       — Схватите его! — Кирам ткнул пальцем в Алеша и оглянулся на своих собратьев. — Быстро!       Лишь на пару мгновений, но те поколебались исполнять приказ. Никто не мог игнорировать того блеска уважения, с которым взирали бывшие янычары — нынешние авджи — на незнакомца в красивом диковинном доспехе. Русые волосы, убранные в хвост, прямая спина, благородные черты лица, внушающее трепет спокойствие — солдаты говорили на языке силы. А сильнейшим здесь был не Кирам.       Но авджи и не пришлось исполнять приказ капитана, поскольку позади, в дальней части зала, раздался дикий шум и треск разбившегося стекла. Повернувшись, присутствующие ахнули: прямо на середину зала упала люстра. Дорогая хрустальная часть разбилась, разнесшись кучей осколков по сторонам, но гостей испугало не это — огонь из свечей, упавших вместе с люстрой на деревянные столы, мгновенно перекинулся на мебель.       — Пожар! Горим! — заверещала мадам Марция, размахивая руками в сторону дверей. — Бегите скорее! Гюль, неси вёдра с водой, скорее, скорее!       Паника разошлась по мужчинам и женщинам одной сплошной волной, и те вмиг позабыли о капитане авджи и таинственном незнакомце, разрушившим авторитет безнаказанного шулера и изувера. С криками страха посетители понеслись прочь от выхода, расталкивая друг друга и растаптывая тех, кто имел несчастье поскользнуться и упасть на пол.       Гарь уже успела ударить в нос Хатидже, когда та, кашлянув, подняла с места Юсуфа. Алеш бросил в Кирама пронзительный взгляд и приблизился к султанше.       — Пани, с вами всё в порядке?       — Да, — выдохнула она, держа мальчика за локоть.       Тот во все глаза смотрел на дядю. Алексей улыбнулся, оглядев племянника, и тут же потянул своих спутников прочь с ложи Кирама. К ним подбежала перепуганная Марция.       — Бежать безопаснее через чёрный ход, я проведу вас — идите за мной!       Бандерша борделя провела Хатидже, Алеша и Юсуфа через пару коридоров и, спустившись с лестницы, довела до неприметной железной двери. Повозившись с металлическими цепочками и отодвинув щеколду, она распахнула дверь.       Оказавшись снаружи, Хатидже вздохнула полной грудью: казалось, не только запах алкоголя и гари наполнил её лёгкие — но и ещё более мерзкая духота людской жадности и людской жестокости. Такое не выйдет парой глотков свежего воздуха.       Юсуф, стоявший рядом с султаншей, трясся, как щенок, — в том числе и от холода.       — Спасибо за помощь, пани Марция, — Алеш на прощание одарил мадам борделя приязненным взглядом.       Та зарделась в ответ.       — Вам спасибо за то, что избавили от этого идиота.       — Ушёл один — придёт другой. Другой может оказаться хуже, — с грустью заметил предвестник.       Мадам пожала плечами, улыбаясь одними уголками губ.       — Время покажет. Но люди в любом случае запомнят, что на охотников есть управа, помимо Оздемира-эфенди. Например, уничтоженная репутация.       — С вашим заведением всё будет хорошо?       — Не в первый раз пьяницы сбрасывают люстры, размахивая своими мечами и натыкаясь на заветную верёвку в стене, — она пренебрежительно махнула рукой, прислонившись к железному косяку. — Потушим, починим. «Ракшаси» и не такое переживала.       — Вы не видели, кому пришло в голову уронить люстру? Мне казалось, все были слишком заняты нашим выяснением отношений с этим охотником…       Марция в ответ только лукаво усмехнулась, посмотрев куда-то в сторону.       — Алеш! Ядрён батон! — наполненный негодованием голос Лукаша можно было узнать из тысячи. Злой, как чёрт, поляк угрожающе надвигался на своего товарища.       — Стоило догадаться, — негромко произнёс Алексей, улыбаясь и возвращая своё внимание мадам Марции. — Возвращайтесь, пока ваше отсутствие не заметили авджи.       Бандерша кивнула.       — Ах да, чуть не забыла. Вот ваш плащ, который вы мне отдали... Вы были неподражаемы в своей роли! Я почти поверила, клянусь, — мадам передала в руки Алеша тёмную верхнюю одежду. — Берегите себя. И… — она припустила веки, игриво изогнув губы и облизнув их, — приходите, когда закончите свои дела... как настоящий гость. Уверена, вам понравится в моём заведении. И со мной в том числе.       Тонкий палец бандерши сковырнул какую-то невидимую грязь с доспеха предвестника. Венедиш сдержанно хмыкнул, почти смутившись, и отряхнул свой плащ.       — Я подумаю над вашим предложением. Ещё раз благодарю вас.       Железная дверь медленно закрылась.       — Алеш! Ты уже на оба уха оглох там?!       Оказалось, Лукаш уже какое-то время что-то очень злобно высказывал своему товарищу.       — Стоило мне отвернуться на секунду, ты уже пустился во все тяжкие! Сыграть в кости с охотником на глазах у всего борделя! Что, решил вспомнить лихие годы в тюрьме?       Алексей, не обращая внимания на поток негодования своего друга, переключил своё внимание на более насущные вещи. Он подошёл к Юсуфу и набросил на него свой плащ, не в состоянии наблюдать, как тот трясся от холода.       Несмотря на ту радость, что сверкала в глазах мальчика, пока тот был в плену у Кирама, сейчас он казался не менее настороженным и снизу вверх смотрел на дядю без тени былой улыбки. Те издевательства, что он испытал, вполне могли выжечь само понятие доверия в его голове. Травмированный ребёнок боялся, что ему снова причинят боль.       — Андрей, это я, дядя Алексей, — Алеш протянул руку к племяннику, и тот инстинктивно подался назад.       От Хатидже Юсуф тем не менее не отходил — из всех присутствовавших он почему-то иррационально больше доверял той, кого первой и увидел из этой группы. И, видя то, как на него с пристальным вниманием смотрели ещё какие-то незнакомцы в лице Лукаша и Зофияны, юноша закрывался в своей защитной скорлупе ещё больше.       — Это Андрюха? — округлил глаза Лукаш, сделав шаг к застывшему Юсуфу. — Ей-богу, и впрямь Андрюха! Мы искали тебя, парень! — увидев обескровленное лицо Юсуфа, поляк настороженно выгнул бровь. — Эй, малой, тебя кто так зашугал-то?       Алеш хмуро кивнул на друга, без слов уколов того за полное отсутствие такта.       — Это же твои родственники, — мягко произнесла Хатидже, решив помочь оторопевшим полякам. Она бережно погладила ребёнка по лиловой руке, стараясь не причинять тому боль. — Они прибыли в Стамбул, чтобы помочь тебе и… — она взглянула на Алеша.       — И Наде, — помог ей тот.       Имя сестры снова зажгло огонёк жизни в голубых глазах. Юсуф замотал головой, встречаясь взглядами то с Алешем, то с Хатидже.       — Моя сестрица здесь? Как?.. Надька… Где она? Скажите, умоляю вас, скажите, пожалуйста! — взмолился он с таким трогательным бессилием, что у султанши сжалось сердце.       Алеш снова попытался поймать взгляд племянника, чтобы успокоить его так, как обычно ему удавалось это делать, но реакция юноши снова оказалась резко отторгающей — пусть он и узнавал родственников, тело его всё ещё отказывалось доверять им. Венедиш почувствовал себя очень странно и никак не мог подавить странную патоку мрака, опутавшую его грудную клетку. Тонкую, но ощутимую.       Последствие того насилия и использования грязной тьмы не заставили предвестника долго ждать. Алеш, поняв, что тот свет, что он излучал, снова потух, с горечью опустил голову. Зофияна, внимательно наблюдавшая за сводным братом, участливо заменила его, приблизившись к Юсуфу.       — Андрюша, ты не помнишь меня? — улыбнулась широко женщина. — Я тётя Соня. Зофияна из Тельча. Я приезжала с Алешем и остальными к вам на Аксайские холмы. Ты тогда маленький был, может, и не помнишь толком…       Услышав о родном доме, мальчик понуро опустил голову и напрягся всем телом — державшая его руку Хатидже могла почувствовать, как ему было тяжело вспоминать о трагически погибшей семье. Казалось, эти горестные воспоминания вырывали паренька из реальности.       — Мы приехали сюда, чтобы найти тебя и Надю… Вытащить вас отсюда и увести в Краков, к остальной нашей родне. Больше тебя никто не обидит, слышишь? — чутко прошептала она, совсем невесомо коснувшись руки юноши. — Мы защитим тебя. Всё будет хорошо.       Хатидже вздохнула, когда плечи мальчика задрожали, и он спустя долгие секунды бросился тётке на шею, крепко обняв её и зарыдав не своим голосом. Соня погладила ребёнка по спине, не сдержав слёз. Сколько в этой войне должно было пострадать невинных людей? Хатидже всю жизнь слышала о войне только то, что казалось пышной её части — громкость побед, торжества в честь завоеваний её венценосного брата.       Но на деле не было ничего страшнее войны, полной крови, металла, трагедий и слёз.       И из этого она состояла на порядок больше, чем из сладости лукума и снастей, которые они семьёй поглощали в честь военных побед.       — Я думаю, нам нужно возвращаться обратно в Мэнор де Лис, — предложил потухшим голосом Алексей, и от тона его у Хатидже прошлись мурашки жалости по коже. Почему-то по одному только его виду она догадалась, что предположения её были верны — и точно такой же ответ и доставлял Венедишу много боли.       Она думала расспросить его об этом, но боялась быть неделикатной и решила выждать нужный момент.       — Кхм, — Лукаш словно вернулся в реальность и теперь более серьёзно глядел на своего друга, — с этим будут проблемы.       — Что случилось? — нахмурился Венедиш.       Вместо ответа Ефремец достал из кармана потёртое письмо.       — Я такой жалкий идиот… узнаешь — убьёшь меня.       — Ближе к делу.       — Сонь… скажи ты.       Зофияна, поглаживая едва успокоившегося ребёнка по голове, скупо поджала губы и взглянула на Алеша неоднозначным взглядом, словно не знала, как подобрать правильные слова.       — Ему в сумку подложила записку Эмма, — холодным тоном произнесла она, обвинительно сверкнув глазами на Лукаша. Тот облизнул губы и отвернулся. Выглядел он побитым котом.       Казалось, шести слов было недостаточно для Венедиша, чтобы прийти к тем выводам, к которым его подводили его друзья.       — И? — выжидающе протянул Алеш.       Соня шумно вздохнула, возведя глаза к небу.       — Лукашу она приглянулась, эта Эмма. Записку он увидел, но не распечатывал, желая растянуть удовольствие, — процедила она, сощурив глаза. — Потому что думал, что там любовное письмо. А когда распечатал…       — Оно взорвалось? — нетерпеливо предположил Алеш, разведя руками. Увидев, как растерянный и пристыженный Лукаш протягивал ему раскрытую записку от француженки, он взял его и принялся вчитываться.       Хатидже с любопытством заглянула в бумагу. Глаза её распахнулись от ужаса, когда она вдумалась в смысл написанных слов.       

«Месье Льюкас!

Прошу вас, не возвращайтесь никоим образом в Мэнор! Его Высочество предал принца Селима. Кажется, он давно это планировал… Мой брат не знает, что я сообщаю вам это. Пожалуйста, не возвращайтесь — здесь вас будут поджидать его солдаты!

Э.»

             — Мой шехзаде… — брови Хатидже встали домиком, губы её задрожали. — Аллах всемилостивый, Селим… что же он с ним сделал?       — Так ты поэтому ходил, распушив хвост, как павлин? — процедил Алеш, низко сдвинув брови, и тряхнул запиской Эммы. — Поэтому нахамил Соне? Потому что подумал, что тебя в посольстве будет поджидать французская пани?       Хатидже снова невольно вздрогнула, почувствовав, как много яда была в голосе обычно миролюбивого и ласкового Алеша. Но она в кои-то веки могла понять причину возникновения такой нахлынувшей злости.       — Я полный дурак, признаю это и каюсь, — опустил голову Лукаш, поднимая руки в знак поражения. — Но я даже подумать не мог, что пани Эмма предупредит меня о предательстве этого слюнтяя-принца. Она ведь так на меня смотрела — я думал…       — Индюк тоже думал, — съязвил Алеш хмуро. — Не знаю, что ты там разглядел в лице пани Эммы, но уж точно не великую любовь к твоим усам.       — Но почему она решила вообще предупредить нас? — спросила Хатидже взволнованно. — В чём её мотивация? Зачем ей идти против воли брата?       — Ответ прост. Пани Эмма и впрямь испытывает трепетные чувства… Да только не к Лукашу, — он посмотрел на горько вздохнувшего предвестника, — а к самому принцу Селиму. Это было очевидно, должно быть, для всех, кроме самого Лукаша.       — Хватит, Алеш, достаточно меня гнобить за это! Я прочёл письмо всего несколькими часами позже, чем нужно, но ты хаешь меня, будто я его порвал и выкинул! Что с тобой случилось?       Слова друга подействовали отрезвляюще, и Алеш осознал, что своим решением обдурить бесчестного авджи в «Ракшаси» пробудил в себе желчи больше, чем можно. Даже за те долгие минуты, что Алеш держал тьму в себе выпущенной наружу, он почувствовал, как поток жестоких мыслей поглотил его разум.       Захотелось влезть в бадью с кипятком и как следует отмыться. Душа Алеша требовала долгой и самозабвенной молитвы. Очистить душу, забыть, что он сделал. Молить Господа о прощении.       — И куда нам теперь идти? — спросила Соня, когда Андрей успокоился и уже более осмысленно осматривал присутствовавших опухшими от слёз глазами. Предвестница вытерла влагу с щёк мальчика. — Если Мэнор для нас закрыт.       — Во дворец к принцессе? — выгнул бровь Лукаш, кивнув затем на Юсуфа. — Надо же воссоединить братика и сестричку.       — Надя во дворце? — переспросил слабым голосом Андрей, повернув голову к Зофияне. — Что она там делает? Неужели… неужели её захватили в плен как рабыню?       — Да нет, бог с тобой, — Лукаш махнул рукой и хмыкнул. — Сидит там, аки царица Савская, подле самого султана. Но денно-нощно страдает, думая о том, куда же ты запропастился.       — Она не искала меня?       Несмотря на довольно большой для тех времён возраст, Андрей всё ещё оставался ребёнком. И то, с какой болью он посмотрел на дядю, не могло оставить никого равнодушным.       — Она знала, что ты сумел сбежать из Иншалоста, — объяснил Алеш. — Но дальше твой след обрывался. Ни о ком с твоим именем она не слышала. По понятной теперь причине.       Юсуф шмыгнул носом, вытерев липкие сопли над верхней губой.       — Когда я сбежал, сначала я случайно попал к Феодорию Палеологу, взяв здешнее имя Юсуф... Думал, что он сможет мне помочь, ведь он христианин… наследник древней святой династии…       — И жулик, — закончил Лукаш, чем навлёк на себя раздражённые взгляды остальных. — Ежу же понятно, что этот тупой, как пробка, балабол не может быть отпрыском самих Палеологов. Я думал, это всем очевидно.       — Продолжай, Андрей, — напутственно кивнул Алексей, сложив руки на груди.       Тот опустил взгляд, робко рассматривая свои пальцы.       — Я выдал ему пару тайн Культа, которые узнал, пока был там. В обмен на то, чтобы он помог мне отыскать Надьку… Но они просто использовали меня, и я снова сбежал. Спрятался… Потом меня нашли люди Оздемира, — Андрей невольно произнёс имя душегуба едва слышно, и голос его тотчас задрожал. — И…       Мальчик не выдержал, снова зарыдав.       — Он столько со мной сделал…       — Вот же тварюга, — глядя, как скрючился в агонии от удушливых воспоминаний о насилии Юсуф, Лукаш сжал руки в кулаки. — Доберусь — лично прикончу.       Соня приложила голову мальчика к своей груди, позволяя ему изливать слёзы сколько угодно, и обняла его худые плечи руками, словно окружая защитными стенами и таким важным сейчас запахом безопасности родного дома. Трудно было представить, через что прошлось пройти совсем невинному мальчишке, чтобы выжить в такой отвратительной в своей сути войне. Что это сотворило с его психическим здоровьем, оставалось только предполагать.       Хуже всего было то, что такое было отныне неизлечимо.       — Но ты хотя бы как следует освоился там, в цитадели? — с надеждой спросил Лукаш, подходя ближе к юноше.       Ефремец-младший совершенно не умел подбирать слова. Понятие эмоционального сопереживания было ему столь же чуждо и непонятно, как понижение градуса в процессе попойки.       — Нам надо бы понять, как там ныне дела обстоят. Может, места слабые есть какие, прорехи в стенах, потайные ходы. Или вообще, слыхал, может, чего интересное?       — Господи, Лукаш, у тебя есть хоть какое-то понятие о такте? — взбесилась Зофияна, когда почувствовала, как задрожал в её объятиях беззащитный племянник. — Чего ты накинулся на ребёнка?       — А я должен, как вы, стоять и делать вид, что ничего не случилось? Он — маленький, но мужчина, в конце концов! И только осознание своей нужности и помощи другим поможет ему восстановить своё душевное равновесие!       — Мужчины тоже люди, удивлю тебя, друг мой, — осадил того Венедиш с чёрной иронией в голосе, погладив бровь средним пальцем. — И они имеют право быть уязвимыми, если с ними творят столько зверств и мучают каждый день, держа на привязи, как пса, и избивая до лиловых синяков.       — А ты думаешь, ему легче будет, если вы своими перекошенными лицами будете вечно напоминать о том, что он пережил? Вы заставляете его чувствовать себя жалким…       — Ты бесчувственный пень! — вставила Соня, перекрикивая вступивших в дискуссию Алеша и Лукаша.       — Довольно! — Хатидже не выдержала и впервые вмешалась в перепалки поляков. Если раньше она чувствовала себя слишком отстранённо и чуждо, чтобы высказывать своё мнение или свои эмоции, то сейчас совсем не смогла сдержаться — и ощутила правильность этого шага. — Что я знаю сейчас точно, так это что ребёнку нужно в покой и тепло. И лучше бы ему действительно увидеться наконец со своей сестрой. Так что мы поступим следующим образом… Зофияна-хатун, отправляйся в Топкапы. Я думаю, о вас всех там уже знают, а потому пропустят. А мы, — она окинула взглядом Лукаша и Алеша, — отправимся в наш с супругом дворец. Там сейчас, должно быть, безопаснее, чем в Топкапы: вряд ли Оздемиру придёт в голову рыскать со своими шептунами там, где не живём с недавних пор ни я, ни Ибрагим. Поэтому отправляемся немедленно.       Замершие от удивления поляки только моргали, глядя на то, с каким привычным спокойствием командовала султанша. Ей определённо дышалось свободнее, когда она находилась в такой знакомой ей роли. В разумных пределах — лишь бы пресечь любые пустопорожние перепалки, вроде этой.       — Вы правы, пани, — глаза Алеша наполнились приятным светом, когда он и Хатидже встретились взглядами. Султанша невольно отвернулась, почувствовав радость от того, как предвестник встал на её сторону.       К тому же, его согласие говорило о том, что Хатидже могла потом вдоволь излить на него своё любопытство. Её разум терзался догадками о том, каким же конкретно образом удалось ему обдурить искусного шулера в лице Кирама-авджи.       Соня укутала в плащ поплотнее и себя, и племянника, чтобы по дороге к Топкапы быть максимально незаметными для окружающих. Пока Лукаш и Алеш прощались с ней, Хатидже размышляла о привычных ей вещах. Например, как разместить во дворце раненых Штефана Рымши, как позаботиться о безопасности своих гостей, как стереть с лица Фюлане-калфы и управляющего аги шок и ужас, когда она сообщит о том, что её дворец вот-вот превратится в какую-то лечебницу, где смешаются христиане и мусульмане.       Но думать об этом было всяко приятнее, чем о том, какой кошмар она снова пережила в компании этого загадочного мужчины. Казалось бы, она должна была испытывать опустошение и страх, нежелание отныне хоть когда-нибудь высовываться из своего дворца… Но с каждым разом страх кипятил её кровь и словно закалял. Хатидже уже давно не испытывала такого необъяснимого спокойствия после подобных треволнений. Обычно они заканчивались нервным срывом или истерикой — султанша могла провести потом несколько дней, купая своё сознание в грустных и пугающих мыслях, закапывая себя всё глубже, пока Ибрагим, Валиде или — удивительное дело — Хюррем не вытаскивали её из омута самоистязаний.       Лекари только разводили руками, предлагая увеличить дозу седативных снадобий и успокоительных травок.       Теперь же, в разгар треволнений, которые Хатидже не могли и в кошмарном сне присниться, она, конечно же, переживала их и ужасно волновалась — но впоследствии чувствовала себя всё сильнее. Совершенно необъяснимым образом… так ей казалось.       Возможно, она просто не находила времени думать о своих бедах и купаться в них, убеждая себя, что всё гораздо хуже, чем она думает, — а потому «надо бы подумать об этом ещё чуть-чуть».       А то мало ли упустит ещё какую-нибудь деталь, ухудшавшую положение дел во сто крат — и вот что ей тогда делать?       Хатидже шла по правую руку от Алеша, который продолжал что-то тихо обсуждать с Лукашем, пока они направлялись в разыгравшуюся снежную бурю в её дворец, и размышляла именно об этом — о том, как же много всего она упустила и испортила в своей жизни.       

…

ДВОРЕЦ ИБРАГИМА ПАШИ

                    Дворец Ибрагима Паши, занимавший самую живописную часть района Ипподрома в Стамбуле, открылся взору Лукаша и Алеша с самой своей лицеприятной стороны. Искусно исполненное каменное сооружение соединяло в себе сразу несколько стилей, которые Ибрагим находил наиболее привлекательными. Римская строгость прямоугольных башен без конусовидных наверший и типично византийская купольная базилика смешивались с излюбленными османами широкими и продолговатыми панорамными окнами, исписанными в некоторых частях причудливой мозаикой. Окружён дворец был аккуратными садами, за которыми Хатидже лично ухаживала с помощью своих слуг.       Лукаш с восторгом присвистнул.       — У вашего супруга хороший вкус, — улыбнулся Алеш, решив не вторить невежливому жесту друга. — Дворец не менее великолепен, чем Топкапы.       Предвестник скосил взгляд на султаншу, но не заметил на лице той и толики радости. Ему было невдомёк, что Хатидже думала, что страстно желает увидеть родной дом, пока наконец не разглядела знакомую базилику за очередным поворотом — и не вспомнила, что родной дом этот был золотой клеткой, из которой она так отчаянно пыталась вырваться.       И вся радость возвращения испарилась, будто её и не было.       Она невольно сжала ткань плаща окоченевшими пальцами.       — С вами всё хорошо, пани? — с участием спросил Алексей. — Вы побледнели.       — Да, — прохладно отозвалась та, не поднимая глаз на предвестника. — Пойдёмте.       Стоило султанше ступить на выполненную из дорогого камня лестницу, чтобы подняться к главным воротам дворца и встретиться наконец со своими слугами, которых недавно покинула, как на плечи её опустилось свинцовое осознание своего статуса. Она вернулась после побега в сопровождении двух мужчин, не бывших членами её семьи. Разумеется, султанша всё ещё была укутана в чёрный плащ и яшмак, скрывая своё тело по всем правилам шариата, но всё равно — что о ней подумают дворцовые слуги?       Как бы Хатидже ни было противно думать о таких глупых вещах после всего, что она пережила за это время, с такими привычными мыслями трудно было бороться — ведь об этом она думала ровным счётом всю свою жизнь.       Что подумают слуги? Что подумает брат? Что подумает Валиде?       Хатидже по сей день вспоминала, как её ноги подкашивались не столько от страха перед Сулейманом за запретные чувства к его хранителю покоев, сколько от стыда: дескать, как она вообще могла что-то такое чувствовать без позволения матушки и брата-Повелителя? Как низко она пала бы в их глазах?       То были рациональные страхи, внушённые воспитанием дома.       А сердце яростно хотело пойти против правил — неважно как.       Возможно, по этой причине страсть запретных чувств так быстро уступила место скуке в их с Ибрагимом отношениях. Сначала ей казалось, что им с пашой просто требовалось время, чтобы узнать друг друга получше, но отсутствие интереса к его государственным делам сначала просто отдалило их, а затем, когда она потеряла сына и узнала об его интрижке с дворцовой калфой, и вовсе сделало из них практически чужих людей.       Как он посмел так унизить её и…       — Госпожа моя… — к ней обратилась Фюлане-калфа, когда Хатидже добралась со своими спутниками до главных дверей. — Вы всё-таки вернулись… Паша считал, что вы пропали без вести.       На лице султанши не осталось и толики былой свежести, которая проявилась за минуты свободы за пределами дома, с которым было связано так много плохих воспоминаний. Но калфам такая султанша была знакома, в отличие от Алеша, который обеспокоенно наблюдал за так резко переменившейся хрупкой женщиной. Разумеется, он догадывался о причинах такой перемены, но не мог судить точно.       — Когда я почти покинула город, на меня совершили нападение культисты, Фюлане-калфа, — объяснила султанша с непроницаемым видом. — Эти люди спасли меня.       Калфа так и зажглась беспокойством.       — Аллах, спаси и помилуй! — она низко поклонилась двум беям. — Эфенди, храни вас Всевышний за спасение жизни нашей султанши. Ей-богу, что же с нами сталось бы… Какое счастье, что вы живы и здоровы!       — Прикажи старшему евнуху и остальным девушкам подготовить лучшие комнаты для моих гостей, — в ответ на слова султанши калфа активно закивала головой, искренне радуясь за госпожу. — И вот ещё что… сюда вскоре прибудет один эфенди по имени Штефан Рымша. Он молдаванин, христианский священник. Пусть разместит здесь своих раненых и больных. Ты ответственно отвечаешь за то, чтобы у него было всё, чего он ни попросит для помощи нуждающимся.       Калфа перестала активно кивать, полуулыбка спала с её лица, и теперь она только медленно моргала, глядя на султаншу и думая, что ей наверняка послышалось.       — Простите, госпожа… Священник? Раненые неверные?..       — Среди них и наши братья, Фюлане-калфа, — устало пояснила Хатидже. — Перед Всевышним в такие страшные дни все равны. Я — династия, а это мои люди — и я обязана о них заботиться по мере своих сил. Вакуфы не вмешают в себе всех нуждающихся.       Лукаш хмыкнул, заметив, как калфа недоумённо склонила голову набок, как будто услышала что-то такое, что никогда не слышала доселе. Словно в голове уже немолодой калфы невольно промелькала мысль, а та ли султанша вернулась обратно во дворец — не подменили, мол, её вероломные культисты?       Не желая наблюдать, как приоткрывался и закрывался, как у рыбки, рот её прислужницы, султанша с равнодушным видом прошла мимо калфы во дворец. Лукаш и Алеш прошли вслед за ней в главную залу.       — Сколько цаца… — снова тихо присвистнул Лукаш, погладив двумя пальцами кончик усов и не без вида бывалого вора оглядывая золотые статуэтки и огромный купольный потолок над ними, исписанный благородными фресками.       — Лукаш, боже мой, веди себя не как дикарь, пожалуйста, — закатил глаза его старший товарищ.       Впрочем, Алеш тоже не мог скрыть интереса к такому роскошному убранству османского дворца, в котором Ибрагим Паша смешал сразу несколько близких себе культур, и с не меньшей заинтересованностью разглядывал картины, расшитые самыми дорогими материалами ковры и драгоценные статуэтки. Всё в этом дворце кричало о высоком статусе его владыки.       И всё же бо́льшее внимание предвестника было приковано к султанше, которая, печально опустив голову, прошагала к широкому дивану, который находился на небольшом декоративном подиуме и плотно прилегал с трёх сторон к стенам и окнам.       Хатидже обессилено опустилась на диван, сгорбившись и спрятав лицо в ладони. Алеш встал в шаге от подиума, сохраняя привычную дистанцию.       — Вы так добры, пани. Разрешили нам остаться здесь да ещё и позволили превратить свой дворец в лечебницу для чужих. Мы вам бесконечно благодарны.       Султанша приподняла голову, отвела взгляд куда-то в окно и прикрыла нижнюю часть лица ладонью, словно хотела инстинктивно заставить себя замолчать. Слова Венедиша ей льстили, но ведь ему было неведомо, что её собственная доброта и была тем, что тревожило её в эту секунду.       У Хатидже не было ничего, кроме её дома. И, оказавшись в нём, она не почувствовала никакой радости — лишь ещё большее опустошение. Навалились все воспоминания, которые, казалось, только-только оставили её. Сейчас она даже сидела ровно на том месте, где рыдала на плече у Хюррем, когда в очередной раз боль от потери сына нахлынула на неё без предупреждения.       Эти стены давили на неё, удушали. Она хотела свободы, но не могла позволить себе даже заикнуться об этом.       К тому же, она понимала, какие последствия ожидали её после того, как она пришла в сопровождении двух чужих мужчин. Одному Аллаху известно, как опорочат её имя грядущие сплетни.       Венедиш, поняв, что султанша не слишком расположена к беседе, понимающе кивнул и попытался удалиться. Но она всё-таки остановила его.       — Алеш, — она впервые так вольготно обратилась к поляку по имени, без уважительных суффиксов — как он её ранее и просил. Увидев, как предвестник повернулся и взглянул на неё с такой приятной улыбкой, султанша зарделась. — Мне…       И слова все вылетели из головы. Хатидже очень хотела бы объясниться со своим спасителем, пояснить, что причины её странного настроения лежали в её тревогах по поводу слухов во дворце и дальнейшей её судьбы. Но объясняться с чужими Хатидже плохо умела.       И эти стены надавили на её голосовые связки, заставив простой человеческий порыв потонуть в патоке султанского статуса.       В дверь постучались, и ей не пришлось продолжать свою тираду. Султанша тотчас вновь надела на лицо яшмак и позволила войти.       — Госпожа, комнаты для гостей готовы, и я предупредила слуг о приезде Штефана Рымши-эфенди. Мы всё приготовим как можно скорее. Есть у вас ещё какие-то указания?       Хатидже не могла не заметить, как Фюлане-калфа с крайне подозрительным видом украдкой рассматривала Лукаша и Алеша. Но то была не настороженность: скорее она составляла в своей голове возможные сценарии того, как велика была благодарность султанши, раз она вернулась в свой дворец вместе с ними. Так или иначе, а подобный расклад никаким приличным образом не укладывался в голове Фюлане-калфы.       И Хатидже почувствовала, как ей стало плохо от этого. Она инстинктивно нацепила на лицо маску безразличия и султанского высокомерия. Привычным жестом сложила руки в замок у живота.       — Приготовь мне хаммам и сменную одежду. Моим гостям тоже, — она повернулась к Алешу и тем же холодным тоном, будто разговаривала с простым прохожим, продолжила: — Когда прибудет Зофияна-ханым, Алеш-эфенди?       Венедиш, разумеется, сразу же отметил, как изменилась в лице султанша. Но спокойно подыграл ей:       — Думаю, ей понадобится немного времени в Топкапы, чтобы объясниться с султаном Мехмедом. Возможно, её стоит ждать к завтрашнему дню.       Действительно, Соня должна была пересказать всё, что случилось с Юсуфом, и сообщить о предательстве принца Генриха. Вспомнив о неизвестной судьбе Селима, Хатидже помрачнела ещё больше.       — Я поняла. Фюлане-калфа, когда всё будет готово, отправь посыльного в церковь у вакуфа Хюррем Султан и сообщи Штефану Рымше-эфенди, что он может приехать.       Калфа низко поклонилась и покинула султаншу с её гостями.              Следующую неделю Хатидже плохо помнила, будто всё происходило в каком-то тумане. Пережив первую ночь в пустой постели, ворочаясь с боку на бок и видя лишь ужасные кошмары, султанша остаток времени до раннего утра провела на кушетке у окна, укутавшись в покрывало. Едва забрезжил рассвет, она увидела через стекло, как в саду под её окном показался Алеш. Мужчина делал зарядку в одной белой рубахе, шоссах и чёрных ночных туфлях, улыбаясь зимнему солнцу и не обращая внимания на холод и снег, пощипывавший его кожу. Хатидже завороженно наблюдала за тем, как спокойно и вольготно себя чувствовал в чужом дворце предвестник, словно его совсем ничего не волновало.       А когда мимо него прошёл один из самых язвительных евнухов в её услужении и вступил с Алешем в приятную беседу, будто они старые друзья, Хатидже почему-то именно этим и вдохновилась. Поляку были безразличны догмы, статусы и домыслы — он просто следовал за своей семьёй, помогая им по мере своих сил, и не тревожил себя ненужными предположениями. А Хатидже, оказавшись в родном дворце, снова начала себя жалеть — и по ощущениям постарела ещё больше.       Ей стало так противно от самой себя, что она запретила себе в принципе оставаться наедине с собой, лишь бы не спровоцировать дурные и мрачные мысли.       Чтобы добиться этого, султанша полностью погрузила себя в работу. В тот же день прибыл Штефан Рымша, и все слуги её дворца поневоле превратились в его помощников. Молдаванин особой робостью или скромностью «гостя дорогого» не отличался, а потому преспокойно пользовался всеми благами, которые ему предоставила султанша. Инок раздавал указания направо и налево, лично следил за исполнением своих приказов, вроде закупки необходимых лекарств и провизии, и ни в чём не приимал лености. Пару раз Рымша даже раздал по паре подзатыльников особенно зарвавшимся евнухам, которые, в силу неопытности и молодой крови, думали, что Хатидже Султан в любом случае защитит их, если они не станут слушаться какого-то христианского монаха.       Но султанше было внешне абсолютно всё равно. Не внутренне, так внешне. Рационально она, конечно, продолжала ловить себя на мысли о недопустимости такого расклада — по её дворцу вовсю ползли неприемлемые слухи, — но решила, что это необходимая мера. К тому же, особенно забывшиеся сплетники так или иначе получали подобающие наказания.       Зофияна во дворец к Хатидже Султан не вернулась, отправив письмо Алешу и предупредив, что не может оставить Юсуфа одного во дворце — с сестрой у него возникли определённые недопонимания. А узнав о приезде в Стамбул какого-то Тодора, Венедиш заметно погрустнел и не разговаривал ни с кем несколько суток.       Хатидже следила за несколькими больными лично, постигая какие-то тонкости лечебного дела и слушая советы Штефана. Молдаванин периодически погружался в думы и мог часами нагружать султаншу всякими интересными историями о своём прошлом и о прошлом этой «польской троицы», которая однажды спасла ему жизнь. Он был на две головы её выше и раза в полтора — шире, крепкий и жилистый. Лысый, с медной бородой и хитрыми, глубоко посаженными глазами. Рядом с ней он казался сплошной горой мышц, но в процессе своего увлечённого щебетания казался совсем безобидным и приятным в общении.       Составляя в своей голове портрет Алеша Венедиша из тех обрывков, которые рассказывал Рымша, Хатидже с невольной улыбкой приходила к выводу, что даже у самых светлых и чистых на вид людей определённо были свои тёмные пятна в прошлом. И эта деталь заставляла её ещё больше проникаться к этому человеку доверием.       Заболтавшись с Рымшей, Хатидже обнаружила себя у входа в кабинет Ибрагима. Безмятежная улыбка вмиг спала с лица султанши.       — Чего это вы посмурнели, госпожа? — участливо спросил Штефан, переводя взгляд с женщины на дверь.       Хатидже поколебалась, но всё же распахнула препятствие перед собой и оказалась внутри кабинета паши. Ибрагим разрешал только одному и самому доверенному слуге проводить уборку в его рабочем помещении. С того дня, как Ибрагима отправили руководить районом Арсенала, слугу никто не видел — и в кабинете никто, соответственно, не смел убираться.       Ибрагим и в обычное время не любил, чтобы кто-то, даже она сама, пересекали порог его кабинета без его позволения. Паша аргументировал это дипломатично, объясняя, как ему важно было иметь место, где его бы никто не отвлекал от осмысления государственных дел. Но фактически, Хатидже понимала, Ибрагиму просто необходимо было его собственное место, где он мог бы прятаться от неё и остального мира.       Раньше это причиняло боль. Теперь же султанша только глухо хмыкала, вспоминая об этом.       Пройдя внутрь, она поморщилась от пыли, ударившей ей в нос.       — Ваш муж любил порядок во всём, — с уважением отозвался Рымша, сведя руки за спиной и разглядывая убранство кабинета Визирь-и-Азама.       Книги паши всегда были расположены в алфавитном порядке, группировались по цвету и высоте фолиантов. Даже чернильницы и перья лежали в строгом порядке по длине, тютелька в тютельку. Бумаги и пергаменты — сложены ровно, без выступающих границ и уголков.       — В отличие от меня, — ностальгически протянула султанша, проводя пальцем по дубовому столу мужа. Отняв затем палец, она рассмотрела сероватый слой пыли и растёрла его подушечкой большого. — Интересно, вернётся ли он сюда. Будем ли мы жить, как раньше. Или уже ничто не будет, как прежде…       — А как вы бы сами хотели? Чтобы было как раньше?       Обычно её бы принялись успокаивать и напутственно убеждать, что всё непременно будет «так, как раньше». Но Штефан Рымша не оказался бы шпионом молдавского господаря, если бы не умел разбираться в людях.       Хатидже шумно вздохнула.       — Не знаю. Не уверена в этом.       — Так что мы здесь ищем, госпожа?       Султанша оторвалась от своих дум и принялась с большей вовлечённостью осматривать рабочие документы мужа.       — Где-то здесь мой супруг держал инвентарную книгу дворца. Такие дела он даже баш-калфе не доверял — всё предпочитал делать сам.       — Могу его понять, — хмыкнул Рымша. — Хочешь сделать что-то на совесть — сделай это сам.       Пока Хатидже ощупывала и осматривала книги в книжных шкафах Ибрагима Паши, вся обчихалась от той пыли, что залетала к ней в нос. Штефан только внимательно разглядывал весь кабинет, ни к чему не прикасаясь. Спустя время судорожных поисков султанша почти отчаялась найти необходимое: во всей устроенной Ибрагимом системе она не могла найти ничего — настолько всё было запутано и одному ему, видимо, понятно. Схватившись за очередной талмуд, который оказался «Божественной комедией», и потянув его на себя, она поморщилась и снова чихнула, быстро проговорив просьбу о божьем благословении. Талмуд благополучно выпал из рук, упал на ковёр, и Хатидже, изящно потерев нос, опустилась, чтобы поднять книгу и снова поставить её на место. Но когда книга оказалась там, былой ровности в ряду не было — что-то ей будто мешало.       Нахмурившись, султанша надавила на корешок, пока книга не поддалась и полностью не вошла в полку — в тишине кабинета раздался тихий щелчок. Она и Рымша удивлённо оглянулись на звук — самый неприметный и битком забитый книжный шкаф немного отошёл от стены. Хатидже обратила внимание на царапины на полу, которые из-за расположения шкафа она обычно не могла заметить.       — Я всё пытался предположить, где же у вашего мужа может тут быть тайник. Книжный шкаф — бессмертная классика.       — Вы знали, что у Ибрагима есть тайник? — выгнула бровь она удивлённо.       Штефан пожал плечами.       — У каждого высокого политического деятеля есть свой тайник, госпожа. Это обязательная мера: некоторые вещи ни в коем случае не должны попасться на глаза не тем людям.       — Вы — шпион молдавского господаря, — улыбнулась одним ртом Хатидже, но в подтексте не было слышно угрозы. — Доложите о том, что увидите, своему хозяину?       — Бог с вами, — усмехнулся беззлобно старик, — я уже давно не тот, к кому господарь Петруша Рареш особо прислушивается. Я ведь говорил вам, что задание господаря для меня стало по сути поводом заниматься тем, чем я по-настоящему хочу.       Она не сомневалась в нём, не чувствовала подвоха. В конце концов, их с Алешем и его сводными братом и сестрой связывало слишком многое.       — Вот и славно, — султанша одарила своего гостя сдержанной улыбкой, но карие глаза в этот раз дружелюбно заблестели.       Женщина приблизилась к тайнику и чуть отодвинула шкаф, чтобы лицезреть квадратную прорезь в стене, прикрытую фальшпанелью. Сдвинув её, она распахнула веки. В тайнике Ибрагима были спрятаны свёртки с письмами, перевязанные тонкими верёвочками, пара каких-то странных статуэток, заверенные печатью бумаги, редкие золотые монеты и…       Шёлковый фиолетовый платок, аккуратно сложенный и сподручно положенный поверх всех бумаг — так, словно Ибрагим мог часто брать его, если залезал в тайник. Обездвиженная, Хатидже не сразу нашла в себе силы взять его в руки и рассмотреть. Рацио не могло понять причин тревоги, что прошлась по груди султанши — платок как платок: довольно старый, судя по ткани, но бережно вычищенный.       Такими пользоваться имел право только Повелитель, даря их тем наложницам, что привлекли его внимание. За очень долгие годы удостоиться такой чести единолично удалось только одной хатун…       Притянув платок к себе, Хатидже принюхалась.       Сладкий запах белой розы, смешанный с лёгким благовонием ладана и ненавязчивой терпкостью красного вина.       Сердце султанши сжалось, к горлу подступили непрошеные слёзы.       Он хранил её платок. Аллаху одному ведомо, как он его заполучил и зачем хранил, но…       Хатидже почувствовала, как на плечи её водрузилась свинцовая тоска.       — Госпожа, на вас лица нет. Что это за платок?       Уныние разъедало её грудь, вводя в упадническое настроение, но Хатидже зажмурилась, стараясь не позволить мрачным мыслям опутать её сознание.       Хюррем. Хюррем. Хюррем.       Он хранил платок Хюррем. Не чёртовой грязной калфы, с которой он один раз переспал, когда напился в отсутствие султанши в их дворце после смерти сына… Мимолётную интрижку она смогла ему простить, смогла простить физическую измену и унижение — отчасти из страха одиночества, отчасти из нежелания чувствовать себя брошенной всем на высмеивание.       Физическая измена — это то, что можно списать на ошибку, помутнение рассудка.       Но духовная измена… Как это возможно? Они ведь столько лет только и делали, что воевали. И пока Хатидже старательно пыталась справиться со своей болью, чувством вины и ощущением опустошённости, пока так молила Аллаха, чтобы тот стёр ей память и не напоминал о том предательстве её супруга…       Он, значит, вытаскивал по вечерам этот платок и предавался своим грязным мечтам?       Почему? Почему Хатидже не чувствовала, что её это удивляло? Почему? Неужели она и раньше подозревала такое, но, как полная дура, игнорировала крики своего сердца?        А Хюррем… могла ли она так обманывать её? Возможно, Хатидже стало бы легче, если бы она сердцем чуяла, что рыжая кадина султана сама провоцировала Ибрагима Пашу — но Хатидже слишком хорошо знала Хюррем, чтобы сомневаться в её искренней неприязни к её мужу. Если бы сестра султана женской интуицией и уловила фальшь в речах Хюррем, то сейчас ей наверняка было бы легче, а так…       Получалось, Ибрагим столько лет таил это в себе — таил эти безответные страсти? Обманывал её, свою жену, лежа с ней в одной постели?       Аллах, помилуй…       Могло ли быть такое, что, предаваясь любовным утехам с ней, желая зачать ребёнка, он думал о другой?       Каков срам!       Хатидже сжала в пальцах платок, а после неприязненно кинула его обратно в тайник Ибрагима. Позволив самым тяжёлым мыслям укорениться в её сердце там, где всё ещё оставалось место для её супруга, она ожесточилась в лице и мысленно приказала себе не думать об этом.       Если Ибрагим, сбежав из темницы, погибнет… что ж, значит, Аллах так наказал его, не иначе.       Затем она вынула из тайника письма, перевязанные тонкой верёвочкой. Развязав их, она хмуро вчиталась в имя адресанта.       — Это на французском, я не смогу прочитать.       — Французский — язык любого европейского шпиона, — не без гордости заметил старик Рымша, крепкими пальцами взяв письма из рук султанши. — Позвольте-ка я прочитаю… Хм, письмам этим уже несколько лет, не меньше, судя по желтизне бумаги. А отправитель одинаков у каждого… «Le fils du forgeron». Сын кузнеца.       — Зачем Ибрагиму хранить переписку с каким-то сыном кузнеца? — с подозрением спросила Хатидже, подняв бровь.       — Полагаю, это прозвище, султанша. Позволите развернуть письмо?       Та напутственно кивнула, сложив руки на груди.       — Зачитайте вслух, я хочу знать, о чём там говорится.       Штефан Рымша весь изменился в лице, когда развернул скрипучее от времени письмо и вчитался в текст. От насмешливого и непринуждённого лица молдавского инока, ухаживающего за больными, не осталось и следа — теперь он был сосредоточен и напряжён, как и полагает шпиону, которому в руки попал секретный документ.       — Письмо написано на французском, а писал его явно англичанин, — он пальцем указал на изящно выведенные буквы, и Хатидже с любопытством проследила за его жестом, затем вопросительно выгнула бровь. — Вот такие завитушки обычно делают англичане, это их отличительная черта. И несколько фраз сказаны так, как не сказал бы коренной француз. И похоже, они с вашим супругом были в доверительных отношениях, поскольку он как-то… Подождите.       — Что там? Прочитайте полностью письмо!       Рымша ещё раз вчитался в текст, а после разглядел полустёртую дату внизу письма, зашифрованную на манер старого календаря. Письмо было четырёхлетней давности и повествовало о событиях, которые были известны каждому просвещённому европейцу.       — Этого просто не может быть, — поражённо пробормотал Рымша, осматривая письмо, будто не мог поверить, что держал его в руках. — Пожалуйста, госпожа, распечатайте другие письма — проверьте даты и есть ли там подпись внизу.       — Объясните же мне, наконец, что там! — уже напористее надавила Хатидже, но другие письма тем не менее начала послушно раскрывать и выкладывать их на стол Ибрагима, к которому подлетел Штефан.       — Госпожа, простите, я должен убедиться.       Он разложил все письма в порядке их поступления к Ибрагиму Паше. Всего посланий было шесть — каждое было отправлено с интервалом в два года: с тысяча пятьсот тридцать третьего по тысяча пятьсот сорок пятый.       — Литера «К», — Хатидже указала пальцем на витиевато выведенную букву внизу каждого письма. — Сына кузнеца зовут по имени на букву «К»?       Глаза Штефана с безумной скоростью бегали по строчкам писем, перескакивая с одного на другое. Его голос наполнился вибрирующим волнением.       — Раздери меня дьявол, но я готов поклясться, султанша, что либо ваш муж общается с призраком, либо он сделал так, что коварнейший интриган английского королевства инсценировал свою казнь пятилетней давности.       Спина Хатидже напряглась.       — О ком вы говорите? Как Ибрагим может быть связан с английским двором? Их дела нас не касаются.       Напряжение, повисшее в кабинете Визирь-и-Азама, прервал Алеш, который после короткого стука показался внутри. Осмотрев своего старого друга и султаншу, он нахмурился.       — Мне сказали поискать вас здесь… Что случилось?       — Ты не поверишь, пан Алексей! — Рымша с горящими глазами подбежал к своему другу и всучил тому письма загадочного англичанина. — Мог ли ты знать, что казнь Томаса Кромвеля пятилетней давности не что более, чем фальшивка? Инсценировка! А сожжение королевы Анны? Туда же!       Венедиш выгнул бровь и погрузился в прочтение писем, на сей раз утрудив себя, по просьбе султанши, зачтением содержимого вслух.              

«От Сына Кузнеца

      

Друг мой Великий Визирь Ибрагим Паша!

Меня чрезмерно расстраивает ваше невнимание к моей скромной персоне. Я бы хотел излить всю ту благодарность, которую ежедневно испытываю, за неоценимую помощь в моём спасении вам и моему Господу. Вы помогали мне советами многими годами ранее, и я старался, как мог, отвечать вам со всей взаимностью, на которую был способен. Но вы не отвернулись от меня и год назад — тогда, когда я был уже бессилен защитить самого себя от немилости моего короля.

Грегори мне рассказывал, что не единожды, будучи проездом в Стамбуле, пытался встретиться с вами лично, но вы были категорически против. Но я способен вас понять и ни в коем разе не испытываю ничего, кроме смирения. Сложно умом представить, что случится с вами, узнай ваш владыка о нашей с вами любопытно начавшейся и волею Господа продолжающейся по сей день дружбе.

Теперь у меня осталось совсем ничего из тех сил, что имелись у меня в годы скромной службы моему королю, но вы можете быть уверены, друг мой: как только вам понадобится моя помощь в каком-то деле — вы можете беспрекословно рассчитывать на меня и мои скромные знания.

Храни вас Бог!

             

Преданно ваш,

      

К.

      

1541 г. от РХ»

             — Красочно и скромно. Очень в стиле мастера Кромвеля. Это письмо было отправлено через год после его казни, — объяснил, приложив палец к губе, Рымша. Сердце бывалого шпиона так и билось от волнения, которое он не мог скрыть. — Но ваш муж, султанша, кажется, ни разу не отвечал мистеру Кромвелю. Или, быть может, это условие, которого они придерживаются оба. Для безопасности.       — Да, об ответах Ибрагима Паши ни слова, но в письмах заметно прослеживается то доверие, которое они испытывали друг к другу. Мистер Кромвель, пани, был хитёр и осторожен, как мало кто из ныне живущих. Раз ваш супруг спас ему жизнь, на то были свои веские причины… Я могу здесь прочесть, что он советовал вашему супругу прочитать «Государя» и благодарил за те чтива, которые он сам ему когда-то советовал.       — Вы сказали, что письма идут с интервалом в два года? — Хатидже сложила руки на груди, всё ещё едва приходя в себя от того количества секретов, что муж от неё хранил. Мысль об этом терзала её сердце, но она решила отложить переживания на потом. — Если последнее письмо было двухлетней давности, то, быть может, он прислал новое?       — Предыдущие приходили в разное время. Трудно сказать, султанша.       Хатидже молча подошла к двери и, распахнув её, подозвала одну из своих служанок.       — Слушаю, госпожа, — низко поклонилась хатун.       — Найди агу, отвечающего за письма, приходящие во дворец. Пусть принесёт сюда все, которые поступили за последние несколько месяцев. Все письма, даже прошения от горожан.       — Слушаюсь.       Вскоре внимательно изучавших письма Алеша, Штефана и Хатидже Султан прервал евнух с ворохом посланий и записок в руках. Выгрузив всё на дубовый стол визиря и уничтожив весь тот порядок, что он там учинил, они принялись искать те, которые могли быть отправлены таинственным Сыном Кузнеца. Как и следовало ожидать, евнух рассортировал искомые послания в корзину с прошениями от горожан Стамбула.       — Письма целых два. И одно датировано временем, когда Ибрагим ещё был во дворце.       — Видимо, ему было не до писем Кромвеля, — предположил Алеш, протягивая руку, чтобы забрать послания. Одно из писем он покрутил с разных сторон. — Второе совсем недавнее.       Хатидже сложно было понять, зачем она вообще присутствовала при этом — какое ей дело было до английских знакомств её неверного супруга. Но сердцем она чувствовала, что неспроста даже Алеш и Рымша так заинтересовались посланиями таинственного Лорд-хранителя Малой печати Англии. Да и чем бы она занялась? Самобичеванием? Увольте.       Венедиш тем временем принялся за озвучивание текста предпоследнего письма Томаса Кромвеля. Объёмом оно было гораздо меньше последующего.       

«От Сына Кузнеца

Друг мой Великий Визирь Ибрагим Паша!

То, что происходит в Порте, ужасает меня и потрясает. Должен заверить вас с прискорбием, что меня терзают определённые подозрения относительно самой сущности той чумы, что поразила вас. Я слышал о тех действиях, что вы предприняли для уничтожения на корню этой заразы, но, к сожалению, я сомневаюсь, что их будет достаточно.

Я чувствую себя обязанным вам, мой друг, а потому хотел бы предложить свою посильную помощь в расследовании этого дела. Как я уже писал выше, что-то в чуме, поразившей Порту, и чуме, знакомой мне со времён службы, кажется очень знакомым. Пожалуй, мне потребуется некоторое временя, прежде чем я получу ваш ответ, чтобы отыскать недостающие кусочки головоломки, но смею надеяться, что нашими общими силами мы сумеем предотвратить ужасные последствия этой болезни.

Прошу вас, друг мой, не терзайте меня ожиданием вашего ответа. Каждый день промедления может очень многого стоить.

Буду молиться за вас!

Преданно ваш,

К.

1545 г. от РХ»

             — Может, Культ был в Англии? — предположил Алеш, складывая письмо и откладывая его к остальным, чтобы взять последнее.       Рымша стоял, сложив руки на груди, и задумчиво поглаживал кончик своей медной бороды.       — Это бы объяснило то пламя ненависти к колдовству, которое разожглось по всему королевству. Да и вся история с сожжением королевы Анны, которой вначале обещали более мягкую кару в виде отсечения головы, теперь кажется ещё более зловещей и подозрительной. И то, что Кромвеля, как я слышал, вывели на площадь уже с мешком на голове — и никто не видел его лица… Поразительно, я даже не мог подумать о том, что это была умелая инсценировка. В наших кругах ещё удивлялись, помню, тому спокойствию, с которым такой интриган и лис, как мастер Кромвель, молился в Тауэре, даже не пытаясь спасти свою жизнь. Не всё то, чем кажется, — хмыкнул в конце молдаванин.       Хатидже молча переводила взгляд с Алеша на Штефана и обратно. Затем брови её нахмурились, и она упёрлась ладонями в стол Ибрагима, чтобы внимательно рассмотреть все письма. Насколько же он ей не доверял, что скрыл такие связи.       — Зачитай последнее письмо, пан Алексей, — Рымша кивнул подбородком на последнее запечатанное послание. — Мне уже не терпится узнать, чем всё дело кончилось.       Венедиш послушно распечатал письмо.       

«От Сына Кузнеца

Друг мой Великий Визирь Ибрагим Паша!

Я не дождался вашего ответа и надеюсь, что это произошло по причине вашей занятости истреблением своих врагов, а не по причине вашей погибели. В любом случае, я не нахожу правильным сидеть и ждать, поскольку мне всё же удалось узнать ту информацию, без которой вся ситуация с этой нехристей кажется безвыходной.

Я уверен, что вы и сами успели убедиться в том, что эта страшнейшая хворь, что обрушилась на ваше государство, отнюдь не является тем, с чем поможет простое кровопускание. Надеюсь, вы простите мне это сравнение — как вы помните, у меня специфическое чувство юмора. Дело в том, что теперь я имею все основания полагать, что хорошо знаком с этой чумой и довольно давно.

Если вы помните наши старые беседы, я рассказывал вам о том, как схожая чернота проникла в английские земли много лет назад. Именно тогда, как вы помните, особую силу возымели слухи о том, что наша королева Анна была ведьмой, околдовавшей его. Сердце разочаровавшегося мужчины уязвимо ко всякого рода слухам и сплетням, но здесь, простите меня снова, все условия сошлись. Наш государь со всей охотой поверил в то, что причины, по которым он отрёкся от католической церкви, бросил бедную Кэтрин, женившись на плоскогрудой Болейн, и так и не заимел наследника мужского пола, заключались исключительно в ведьминской сущности мадам Анны.

Впрочем, вы и сами хорошо знакомы с этой историей, хоть и не до конца верили моим сомнениям по поводу того, что эти слухи родились сами собой и исключительно стараниями врагов Реформации. Огромная заслуга принадлежит той же организации еретиков — хоть они и вовсе не являются детьми Господними за связи с потусторонними силами, — которая сейчас поразила Стамбул и остальные ваши земли. С того дня, как королеву Анну приговорили к сожжению на костре и приговор был приведён в исполнение, как вы хорошо знаете, лишь отчасти, я долго и упорно занимался расследованием этого ужасного дела. И все ниточки привели меня, по иронии судьбы, в те земли, где я многие годы жил — во Флоренцию.

К сожалению, у вероломных культистов глаза и уши оказались повсюду — и, испугавшись того, что я сумею докопаться до их грязной сути, они принялись упорно расшатывать стул, на котором я сидел. Если бы не вы — не счесть, сколь часто я это повторял, — меня бы уже давно не было в живых.

Те годы, что я числюсь среди мёртвых, я не потратил впустую и сумел разузнать кое-что, что наверняка может помочь вам в борьбе с этими нехристями. К сожалению, это точно не тема обсуждений в письменном виде, а потому настаиваю на нашей личной встрече, друг мой. Уверяю вас, что то, что я выяснил, поможет вам разрушить ваших врагов изнутри.

Как вы знаете, я долго не остаюсь на одном месте — и встретиться мы с вами сможем там, где когда-то впервые и свиделись. Вы хорошо знаете это место — именно там вы и получили свою славу как лучшего охотничьего.

Вспомните, где находится Солнечный трон Василия Ясного.

Буду ждать и молиться за вас!

Преданно ваш,

К.

1546 г. от РХ»

      

      Все трое оглушённо смотрели на письмо Томаса Кромвеля, которое Венедиш положил обратно на стол. Алеш и Рымша обменялись очень напряжёнными взглядами, означавшими, что они оба совершенно не знали, что и думать.       — Считаешь, стоит довериться ему? — спросил Штефан.       — А у нас есть выбор? — пожал плечами Венедиш, отведя мрачный взгляд в сторону. — Культ так просто не удастся уничтожить грубой силой. Сорняки вообще сложно вырывать — часть корня в любом случае останется в плодородной земле. С такой точки зрения, всё будет напрасно.       Монах принялся измерять суетливыми шагами кабинет.       — Ну, добро. Но о каком месте шла речь? Никакого Василия Ясного я не припоминаю. Солнечный трон — и подавно.       — Это загадка, которую должен был понять только супруг пани.       — Ясен красен, пан, — взмахнул руками Рымша, смерив младшего друга издевательским взглядом. — Нам-то от этого не легче. Это место может быть где угодно.       Хатидже напряглась.       — Ибрагим был главным охотничим, когда мы жили в Эдирне. Я помню, как мой брат чествовал его таланты, когда они вернулись… — султанша напрягла память, водя глазами по сторонам, и приложила пальцы к виску. — Аллах… как же это место называлось… Ясная Поляна! Это огромные охотничьи угодья в нынешней Румелии.       На лице Штефана отразилась задумчивость.       — Посмотрим… торговые пути на черноморском побережье румелийских земель раньше связывались в портовом городе Пиргос, но после вторжения османов его разорили… Не имею представления, где может быть этот Солнечный трон Василия Ясного. Бессмыслица какая-то.       — Я помню только город Василико́ на побережье, — заметила султанша, обняв себя руками. — Мы проезжали там периодически, когда мой брат ещё был шехзаде.       — Дьявол… У вашего мужа есть карта санджаков, госпожа?       — В столе должна быть, я думаю, — Хатидже неопределённо махнула рукой на рабочее место мужа.       Штефан едва не выпотрошил всё содержимое в ящиках рабочего стола визиря, пока не обнаружил искомое и не разложил на столе. Мужчины нагнулись над картой.       — Василико находится южнее Пиргоса… Дьявол меня подери! Алексей…       Поляк понял мысль старого друга.       — Василий, должно быть, от Василико, а Ясный — от Ясной Поляны. Он намекает на черноморское побережье Румелии, это понятно, но… — он устало выдохнул, сощурившись. — К чему тогда слова о Солнечном троне?       Через несколько мгновений, когда в лысой голове сложились с запозданием все куски пазла, Рымша резко хлопнул себя ладонью по лбу.       — Солнечный берег! Христос со мной… И на что мне были годы службы господарю в тех краях? Ц-ц-ц, вот я старый пень! Лукашу отныне разрешаю величать меня так. Это же Солнечный берег, пан, друг мой!       — Никогда не слышал об этом месте, — покачал головой Алеш, не разделивший торжества пожилого друга.       — Ещё бы. Выражаясь нынешними речами, это жаргонизм, пан, — выпятил грудь он, уперев руки в бока. Повернувшись к оторопевшей от такой резкой реакции султанше, Штефан улыбнулся, показав золотой зуб. — Если б не вы, госпожа, ей-богу, и в голову бы не пришло! Вот же Кромвель! И как я не подумал… Он ведь знаком со всеми жаргонизмами нашего, скажем так, ремесла в не меньшей степени, чем ваш покорный слуга. Его слова — просто координаты места встречи. Солнечный берег — это маленькая деревня под Василико́. Именно там собирается регулярно одно философское объединение европейских мыслителей. Кто бы мог подумать.       Венедиш поставил палец на Стамбул и провёл две линии до Василико: одна предполагала сухопутный маршрут, другая — морской.       — На дорогах сейчас небезопасно, — предсказал его мысли Штефан, сложив крепкие руки за спиной. — Лучше нанять корабль.       — Дорога займёт около недели в лучшем случае, со всеми сборами. Ты отправишься со мной, друг?       — Боюсь, я не смогу оставить больных, пан, — отрицательно покачал головой старик.       — Я отправлюсь с вами, — губы султанши выдохнули эти слова быстрее, чем строгое султанское воспитание заставило её осмыслить их и проглотить. Женщина мгновенно покраснела, увидев, как двое мужчин удивлённо воззрились на неё.       Но она и не ругала себя по-настоящему. Ей осточертело ругать себя, сидя в четырёх стенах и медленно умирая от тоски. Если Ибрагиму было позволено переступать через правила, почему она не могла? Валиде и брата-Повелителя здесь не было, чтобы она взаправду волновалась о том, какая кара могла постигнуть её. А нелепые сплетни во дворце… Они не станут её волновать, если она покинет темницу этих душных стен.       В коричневых глазах султанши, когда та робко подняла взгляд, зажглась такая трогательная надежда, что Алеш сам не заметил, как невольно кивнул. Хотя мгновение назад он ещё думал о том, чтобы вывалить тысячу и одну причину, почему эта поездка была бы слишком опасной для такой хрупкой женщины, как она.       Но собственная безопасность сейчас была последним, что волновало Хатидже. К тому же, она доверяла Алешу — даже больше, чем кому-то в родном дворце. Как странно менялась жизнь прямо на её глазах.       — Воля ваша, пани, — вздохнул Венедиш. — Мне будет очень приятна ваша компания. Да и вы всяко лучше знаете эти места.       Султанша кротко улыбнулась, почувствовав, как безумно заколотилось сердце — и от страха, и от предвкушения. Свобода была близко.

СОЛНЕЧНЫЙ БЕРЕГ

      Руководить сборами оказалось куда приятнее, чем реорганизацией собственного дворца. Слуги замечали, как изменилось настроение обычно хмурой и неприветливой госпожи: Хатидже Султан улыбалась больше обычного, ходила с прямой спиной без особых усилий и пару раз даже обменялась какими-то безобидными шутками с калфами, которые едва язык не проглотили от удивления. Разумеется, языкастые слуги восприняли такие перемены как очередные доказательства того, что хорошее настроение владычицы было связано с красавцем-поляком, которого, несмотря на сплетни, хорошо восприняли во дворце. Просвещённый и приветливый, он мог поддержать разговор и с весельчаками, и с циничными острословами, которые незаметно для себя меняли своё отношение к нему от резко отрицательного до приязненного. Алеш был скромен и запросов особых не имел, кроме одного: чтобы еду ему приносили скромную, но обязательно вовремя — никаких отхождений от расписаний Венедиш не любил.       Хатидже смеялась над тем, как он пристрастил многих слуг к утренней зарядке. Ей подумалось о том, какой бы бунт поднял Сюмбюль-ага, заставь его растяжку делать или лёгким бегом оббегать сад ни свет ни заря. Алешу бы всенепременно удалась роль управляющего. Впрочем, султанша с благоговением отмечала, что определённая доля таланта и навыка у предвестника была почти ко всему, к чему прикасалась его рука.       От одного его присутствия становилось чуточку легче и веселее дышать.       Корабль найти было не так просто, как ожидала Хатидже. Рымша же предупреждал о том, что в условиях обычной войны торговцы, как правило, с большей охотой ездили в столицы враждующих государств ввиду лучших условий для спекуляции, однако культистов и еретиков богобоязненные коммерсанты боялись больше всего. Потому к Стамбулу причаливало гораздо меньше судов, не говоря о тех, которые согласились бы перевезти кого-то на своём борту.       И всё же оный нашёлся. Неплохая по своему виду каравелла с громким именем «Милость Посейдона» согласилась взять на свой борт супружескую пару христиан, которые, по придуманной ими легенде, бежали от войны в Румелию.       Пока Хатидже сидела в карете уже по дороге в порт, её снедало естественное беспокойство. Первый порыв сладкого предвкушения спал, и теперь она с ужасом понимала, что минуты, когда можно было повернуть назад и забиться в угол собственных покоев, истекали прямо на глазах. Ей было страшно: она отправлялась в земли, где провела детство и отрочество, с человеком, которого узнала всего пару месяцев назад. Сколь же сильно изменилась её жизнь — Хатидже не уставала поражаться этой мысли в своей голове.       Едва извозчик остановил карету в порту, сердце Хатидже бешено заколотилось о рёбра, вызвав первое головокружение. Алеш слез к лошади, передав поводья сопровождавшему их стражнику, и открыл султанше дверь, подав ей затем руку. Хатидже Султан вложила свою в ладонь Венедиша и с опаской взглянула на ожидавшую их каравеллу.       Хатидже поняла, что засмотрелась на закат, забавно игравшийся с контурами деревянных мачт корабля, и так и не отпустила руку предвестника. Тот аккуратно сжал её.       — Вы хорошо себя чувствуете? Вы вольны вернуться, если не хотите плыть…       — Хочу, — упрямо настояла она, выпустив руку и уверенным шагом направившись к деревянному трапу.       Едва ступив на сходню, она почувствовала, как мир закружился у неё перед глазами. Но то было не обычное физическое головокружение. Сердце её снова забилось.Она ни разу в своей жизни не плавала на корабле — у её валиде была так называемая морская болезнь, оттого и большую часть путешествий они передвигались по суше. Интересно, а была ли у неё такая болезнь? Будет ли она сидеть в каюте и бояться казать оттуда нос, потому что не сможет совладать с чувством страха и сожаления о своём решении?       Понравится ли ей эта свобода?       — Курс в открытое море! — на борту зазвенел голос капитана, избороздившего моря на трёх континентах вдоль и поперёк, по его словам. Команда его очень уважала и беспрекословно слушалась любого приказа, поэтому на борту царили порядок и дисциплина.       И периодическое завывание хором всей командой было одной из тех вещей, за которые Алеш Венедиш не понимал мореплавание. За свою жизнь он был в море нечасто, и дело это не слишком любил, в отличие от своего отца. В мореплавании, как и в кораблестроении в целом, он мало что понимал: во-первых, из-за терзавшей его морской болезни; а во-вторых, из-за того, что особой красоты и романтики в этом деле не видел. Быть невесть где огромную кучу времени, качаться из стороны в сторону и постоянно слышать противный рыбий запах было последним, с чем он бы пожелал связать свою жизнь.       Он бы и просидел в каюте всё то время, что они плыли, но сопровождавшей его султанше совершенно не сиделось на месте, а он не мог допустить, чтобы с ней что-то плохое случилось: вне своего дворца Хатидже была совершенно беззащитна.       На палубе она во все глаза смотрела на очертания черноморского побережья, на дальние горизонты, вдыхала морской воздух полной грудью и выглядела маленьким ребёнком, который впервые увидел море. Султанша откинула капюшон с головы и с блаженным видом устремилась взглядом в закатное солнце, уже наполовину скрывшееся за горизонтом.       Её страхи не оправдались: морская качка её не тревожила, а запах свободы оказался лучшим, что она вдыхала в своей жизни. Он наполнял её лёгкие приятным щекочущим счастьем, а холодный морской воздух, трепавший её волосы, не казался таким пробирающим до костей, как обычно.       — Вы не простудитесь, пани? — волновался Венедиш, в очередной раз за последние часы покидая каюту, едва его желудок успокаивался; из-за постоянного головокружения, вызванного качкой, он выглядел не слишком здоровым и чуть более мрачным, чем обычно.       — Тс-с, — шикнула она с улыбкой, приложив палец к губам и заговорщицки покрутив головой, — по легенде, я ваша супруга, помните? Капитан очень расстроится, если узнает, что мы обманули его чувства. Так что не зовите меня «пани» или «султаншей», пока мы на корабле.       И впрямь: отец «Милости Посейдона» оказался сентиментальным мужиком. Скучая безмерно по собственной семье, оставленной где-то в северной Греции, он с пониманием отнёсся к таким же христианам, как и он сам, которые бежали от чумы в Стамбуле в родные края.       — Вы правы, — вторил её улыбке Венедиш и приблизился к султанше, не без труда удерживая равновесие. Он облокотился на борт корабля и расслабленно прикрыл веки.       — Корабль остановится прямо на Солнечном берегу?       — Не совсем. Капитан говорил, что судно причалит ненадолго в порту Василико. Говорит, при хорошем ветре доберёмся за пару дней. Могли бы и быстрее, но нам придётся сделать небольшой крюк в открытом море, чтобы не наткнуться на пиратов, которые в последний год слишком распоясались в здешних водах.       — А со смертью Капудана Паши — тем более, — с грустью опустила голову Хатидже. Султанша тяжело вздохнула. — Покинув дом, я теперь ещё яснее вижу, насколько страшна та война, в которой погряз Стамбул. Закончится ли она…       — Закончится, разумеется, — спокойно ответил Алеш, убрав прядь волос, которую ветер, потрепав, уронил ему на глаза. — Вопрос в том, какими жертвами и когда.       — Интересно, что нам расскажет этот Кромвель… Мне так стыдно, что я так мало знаю о европейских монархах и политических делах.       — К чему вам это? — безобидно усмехнулся Венедиш, но, поймав обиженный взгляд султанши, пояснил: — Увы, ваши ум и таланты не были бы применены в до́лжной мере, даже будь вы очень хорошо осведомлены о происходящем в европейских королевствах.       Хатидже помрачнела.       — Сейчас я думаю о том, что, быть может, будь моему супругу хоть немного интереснее со мной, он бы не предал меня. Не ушёл искать утешения к другим.       — Люди совершают ошибки, — дипломатично пробормотал он.       — Дважды.       — Люди часто совершают ошибки.       Стены дворца больше не душили её горло, и она расчувствовалась. Почему-то именно такому человеку, как Алеш, она сумела бы поведать о той уязвимости, которой она бы ни с кем в иное время не поделилась из-за стыда и гордости.       — Знаете… Мой муж изменил мне с дворцовой калфой, которую я знала очень много лет ещё с Эдирне. Всего один раз… по крайней мере, по его словам, но этого хватило, чтобы она забеременела. К счастью, Аллах наказал их обоих тем, что не позволил этому ребёнку родиться.       Венедиш неоднозначно отнёсся к таким словам.       — Я понимаю вашу боль, но дитя невинно. Желать ему смерти, когда он ещё не родился, не меньший грех.       Хатидже посмотрела на Алеша с почти детской обидой. Казалось, на её языке вертелся вопрос, дескать, на чьей он был стороне, но всё же она погасила эту инфантильность, прежде чем Венедиш бы снова пристыдил её своим разочарованным взглядом. Разумеется, в словах его был смысл. Она это понимала.       — Это был бы ужасный позор, если бы кто-то узнал… Поэтому я не развелась с ним. Простила. Хотя настоящую боль мне причинило не то, что он изменил мне с какой-то калфой — а то, что это произошло тогда, когда я переживала траур по Мехмеду.       Алексею не потребовалось много времени, чтобы вспомнить об усопшем ребёнке султанши. Он хорошо помнил о тех боли и чувстве вины, которые по сей день не отпустили бедное израненное сердце этой хрупкой женщины.       Хатидже, держа локти на краю борта, нагнулась корпусом, чтобы спрятать лицо в ладонях. Проведя ими по векам и вискам так, словно умывалась, она затем сложила их шпилем у губ и задумчиво посмотрела вдаль.       — И сегодня я узнала, что многие годы его мысли заняты женщиной, что была для него страшнее тысячи мужчин-врагов, — тихим низким голосом изрекла она. — Ибрагим сам так однажды сказал. Он выглядел так, словно ненавидел её больше самого шайтана… Впрочем, может, он и сам верил в это… Теперь я и вовсе думаю о том, что он ненавидел своего злейшего врага больше, чем любил собственную жену.       Алеш не сдержал порыва затопившего его сострадания и положил руку на спину султанши, мягко и ненавязчиво поглаживая по ткани зимнего плаща. Он мог почувствовать выступающие кости лопаток, и сердце его сжималось от мысли, сколь она была хрупка и беззащитна. Ещё тогда, в «Ракшаси», Алексей мог думать только о том, что обратиться к собственной тьме не самая плохая идея — лишь бы спасти своего племянника и скорее увести из этого борделя султаншу. Когда он увидел её глаза, исполненные таким жутким страхом от его грубых слов, то едва не бросил всю эту затею. Но сдержался, мысленно помолившись за ту выдержку, которая железным стержнем заставляла её послушно подыгрывать ему.       — А я ведь любила Ибрагима, — казалось, султанша не сразу поняла, что произнесла это в прошедшем времени. — Я искренне хотела брака с ним и так боялась, когда брат-Повелитель узнал о наших чувствах. В точно такую же зиму много лет назад я упала в обморок прямо на балконе покоев своей матери. Меня занесло снегом… Тогда лекари думали, что я умру. Как трагично, что я испытывала такую боль, которая даже не была взаимной.       — Мои слова, возможно, прозвучат странно, пани… — увидев её говорящий взгляд, он поспешил неловко исправиться: — Хатидже… Но в этой жизни все чувства людей так или иначе взаимны. Это как сообщающиеся сосуды в алхимии. Вы наверняка замечали, что если соединить две колбы полукругом и налить в них воды, то уровень будет неизбежно одинаков. Так и с чувствами людей.       Его слова и впрямь звучали для неё, как скороговорка на древнегреческом, судя по застывшему выражению недоумения.       — Сначала это кажется дикостью, и в голову приходит масса примеров невзаимных чувств, начиная от любовных, дружеских и заканчивая родительскими, но это лишь, скажем так, рациональная оценка отношений. На деле же сами чувства, их сила и их окрас — они одинаковы у людей. Остальное — плёнка разума, наших мыслей и переживаний. Плёнка может быть толстой, если человек не полностью осознан и склонен драматизировать свои чувства, усиливать их, наполнять смыслом, а может истончиться по мере того, как мы становимся мудрее. Когда мы наконец осознаём хотя бы частично, чем вызваны наши чувства по-настоящему, — тогда и плёнка становится тоньше. И жить легче.       — Мне сложно этим проникнуться, — честно призналась Хатидже, угрюмо отвернувшись.       — Я могу объяснить на своём примере, — улыбнулся он так очаровательно, что Хатидже не сумела одёрнуть себя и покраснела, как совсем зелёная девица. — Я всё детство и отрочество провёл меж двух огней: моими властными бабкой и отцом. Вынужденный вечно следовать их интересам, я потерял самого себя. Разучился понимать, чего сам хочу, кто я есть на самом деле. Обе стороны вызывали во мне бесконечное чувство вины — казалось, я обязан был выбрать кого-то одного. Но выбрать родителей значило отречься от заботы бабушки. И наоборот: выбрав бабушку, я бы показал, что муки моей матери и всё то, что было родителями в меня вложено, для меня не стоит и выеденного яйца. Чувство вины и извечная опека послужили причинами того, что, влюбляясь, я чувствовал постоянное стремление угодить. А вынужденный угождать, я забывал о себе и был несчастлив. Жалел себя, терзался, искал утешения в иных местах. И не понимал, что мной часто пользовались — потому что я позволял. Вернее, я понимал, но в душе — и на деле требовал к себе такого же отношения. А не получая его, обижался ещё больше и погружался в собственную трагедию ещё глубже. Всё это — та самая плёнка из моих мыслей и переживаний из детства. На деле же мои чувства к той же Лиз, вы помните её, были такими же, как и у неё ко мне. Просто у Лиз не было в голове тех мыслей, что у меня, а потому она относилась ко мне и своим чувствам проще, причиняя мне этим боль — и заставляя, как вы уже поняли, погружаться в идею о невзаимности меж нами ещё больше. А на деле это были простые чувства влечения и симпатии — явно без того глубокого подтекста, которым я их одарил. Чувства всегда взаимны.       Хатидже подумала о том, что с такой философией и впрямь ей немного легче было бы воспринимать измену Ибрагима. Ведь в таком случае ни о каких по-настоящему глубоких чувствах речи не было — ни с его стороны, ни с её стороны. Просто она, ведомая страхом одиночества и стремлением сбежать от опеки матери в свою собственную семью, выдумала себе огромную и пылкую страсть, благословлённую Аллахом. На деле же их история была проста и прозаична: влечение, подпитанное запретностью чувств, оказалось недолговечным и не опиралось изначально на глубокое уважение или интерес друг к другу. Ведь насколько Хатидже не были интересы государственные интриги Ибрагима, настолько и ему не были интересны все гаремные перепалки, которые она привыкла обсуждать за неимением других увлекательных тем.       — Поэтому то, что часто кажется враждой, на деле является чем-то другим, поскольку один страшится своих чувств и маскирует их своими мыслями под какие-то противоположные — и второй их тоже испытывает, но, видя отношение другого, всего лишь скалится в ответ. Чувства — фундамент, они объективны и не сильно зависят от нашей воли. От нашей воли зависит то, как мы эти чувства обзовём в своей голове.       Султанша задумчиво глядела вдаль и чувствовала, как снова — и этому уже глупо было удивляться — от его слов на душе у неё становилось легче. Алеш был ей ниспослан Аллахом как душевный друг, не иначе. Он был первым человеком, с которым ей было так спокойно и с которым она могла без тени стыда обсуждать самые потаённые уголки своих переживаний. В другое время ей было бы просто страшно так откровенно озвучить некоторые из них.       Благодаря ему, треволнения уменьшались на её глазах.       — Спасибо вам, Алеш, — произнесла она на выдохе, ощутив невероятную лёгкость от этих слов. — Я очень благодарна вам за то, что вы слушаете меня. За то, что хотите помочь. Я ценю это.       Голубые глаза Венедиша наполнились лаской, и в сердце её расцвела радость.       — Но мы всё о грустном, — тут бровь её игриво выгнулась; она облизала губы, подавляя усмешку. — Я тут услышала ненароком о вашем тёмном прошлом. Говорят, вы сидели в тюрьме какое-то короткое время.       Нежность с лица предвестника медленно сползла, уступив место выражению трагедии. Театрально кашлянув, он отстранился от борта судна и изобразил сильное недомогание.       — Ох уж эта качка… — болезненно протянул он. — Пойду-ка я, пожалуй, к себе в каюту. А вы не простудитесь, Хатидже, ветер к ночи поднимется сильный.       Султанша невольно рассмеялась, не в силах равнодушно наблюдать за проявлением актёрских навыков Венедиша.       — Алеш! Постойте вы! Ну расскажите же, что в этом такого?       — Спокойной ночи вам!       — Ещё рано!       Он только помахал ей вслед и спустился в каюты.       Алексей оказался прав: едва солнце скрылось за горизонтом, на небе над морем сгустились тучи, поднялся ветер — корабль начало ощутимо шатать, и Хатидже уже не смогла спокойно оставаться на палубе, спустившись в каюты. Оказавшись перед деревянной дверью их общего места ночлега, которое им выделил капитан как супружеской паре, султанша вспомнила, что ей бы хорошо как следует поволноваться на этот счёт: в конце концов, она была замужней женщиной, мусульманкой — её совесть явно собиралась ещё не раз напомнить ей об этом грехе. Но Всевышний был понимающим, и потому она успокоила своё сердце, посчитав, что в такие тяжёлые дни Аллах был бы милостив к ней.       Но вся ситуация обещала быть такой неловкой…       Хатидже очень тихо приоткрыла дверь и просунула голову. Увидев, как Алеш спал на своей отдельной койке, отвернувшись к стенке, она облегчённо выдохнула. Оставив свою лампу на столе, она развязала тесёмки зимнего плаща, оставшись в тёплой одежде, да так и уснула в ней, накрывшись одеялом.       Запах старых, но чистых простынь, дешёвая подушка под ухом, убаюкивающая качка, шум моря и далёкие отголоски разъярённого грома казались ей слаще и приятнее всего, что она видела, чувствовала и слышала за свою половину века. Вдыхая приятный аромат древесины и слушая, как каравелла тихо поскрипывала в такт качке, она заснула.              Оставшийся их путь до порта Василико прошёл спокойно и без происшествий. Алеш значительную часть их путешествия благополучно проспал, не в силах не обращать внимания на то, как ужасно его укачивало. Чтобы позволить ему преспокойно почивать, не беспокоясь за неё, Хатидже решила пойти ему навстречу и делала вид, что увлечённо читала, пока тот не засыпал. А едва она замечала, как грудь предвестника начинала мерно подниматься и опускаться, говоря о том, что он глубоко уснул, султанша накидывала на себя плащ и поднималась на палубу, чтобы ничего интересного из пейзажей не пропустить. Периодически она даже вступала в короткие беседы с капитаном корабля и его командой, члены которой оказались очень приятными людьми.       Хатидже почувствовала, что помолодела на десяток-другой лет. На этом корабле она впервые за последние годы спокойно спала, ни разу за ночь не просыпаясь от кошмаров или каких-то посторонних звуков. Дурные мысли не лезли в её голову, и в компании Алеша, привыкшего относиться ко всему, что происходило в его жизни, философски и осознанно, она думала приучить себя размышлять так же. В часы, когда Алеш бодрствовал, они помногу разговаривали, обсуждая своё прошлое и строя догадки по поводу того, что их ждёт на встрече с загадочным Кромвелем.       Изгибы родных прибрежных равнин и нагорья Румелии она узнала сразу, как поднялась утром в день их прибытия на палубу. Сплошные смешанные леса, за которыми совсем вдалеке виднелись туманные высоты Пиринских гор, вызвали у неё учащённое сердцебиение и украли дыхание. Эти земли зима тронула не так, как Стамбул: зелень правила бал, лишь в немногих местах были заметны светло-голубые ковры из инея.       Едва каравелла пришвартовалась к порту Василико, Хатидже уже изнемогала от желания сойти на сушу и вдохнуть запах своей юности. Она могла поклясться, что в этом месте совсем ничего не изменилось: так же пыльно и грязно в местах, скрытых от людских глаз, всё те же лица нагруженных работой юрюков, тюркских крестьян, и прочих местных.       Но главное заключалось в другом. Здесь, в этом месте, казалось, не было войны, обуревавшей Стамбул, который они покинули несколькими днями ранее.       Хатидже так была погружена в свои ностальгические воспоминания, что не заметила, как Алеш успел сговориться с местными по поводу безопасности дорог и отыскал для них лошадей. Сначала Венедиш предложил ей поехать с ним на одной кобыле, памятуя о том дне, когда предвестник спас ей жизнь и она была не в состоянии передвигаться на лошади самостоятельно. Но в этот раз бойкая и живая, как никогда, султанша отказалась, аргументировав это тем, что чувствовала себя здоровее, чем когда-либо, и верховой езде была обучена не хуже, чем её старший брат. Алеш не без доброй усмешки проследил за тем, как султанша, гордо отбросив волосы за спину, схватилась руками за заднюю луку седла, вставила одну ногу в стремена и ловко перекинула вторую, оседлав серого коня. Взявшись за поводья, она погладила рукой в перчатке гриву коня и, хитро улыбнувшись поляку, пришпорила своё животное, устремившись по дороге вперёд.       Скорость она задала небольшую, избрав шуструю рысь, но Алеш подметил про себя, как и впрямь умело султанша держалась в седле.       — А вы знаете, куда ехать? — задорно крикнул он ей, догоняя на своей кобыле.       — Подслушала ваш разговор со старостой, — ответила она непринуждённо. — Я думала, что из-за того, что прошло так много лет, я ничего не вспомню, но нет: места и впрямь до боли знакомые — кажется, будто я интуитивно знаю, куда ехать.       Венедиш рассмеялся.       — Что ж, ведите. Солнечный берег не так далеко отсюда.       Дорога была хорошая и светлая и, на их счастье, не проходила через дремучие леса Ясной Поляны: напротив, покинув портовый городишко, они вступили на путь, ведущий к искомому месту через светлые поля и нагорья, в каких-то возвышенных местах укутанные снегом, в каких-то — сохранявших, несмотря на сезон, свою пышную зелень. С этой части дороги можно было видеть хвойную часть леса. Вдыхая целебный запах, Хатидже широко улыбалась. Ветер нещадно лохматил её волосы, но она решила не собирать их в причёску, тем самым будто усиливая свои ощущения: так она чувствовала свободу ещё больше, впитывала её каждым своим волоском, каждым ноготком, каждым глотком дыхания.       Солнечным берегом оказалось очень живописное место, расположившееся на берегу, куда в несколько красочных притоков в море впадала река Дяволска. Маленькие домики стояли в ряд и стекались в низину, к самой кромке воды, следуя за изгибами реки. Деревенская ратуша оказалась самым большим зданием, выполненным из камня, в отличие от всех остальных домов из дерева. Среди множества аккуратных крыш Хатидже заметила ухоженные купола небольшой церкви, над самым большим из которых был возведён католический крест.       Деревня Солнечный берег была наполнена такой трепетной любовью жителей к своему жилищу, что Хатидже ахнула, поразившись такому небезразличию. Ухоженные деревья, постриженные газоны, политые и аккуратно убранные в каменные клумбы цветники, чистые деревянные и каменные лестницы — казалось, в этом месте не слышали ни о холодной и голодной зиме, ни о войне, поразившей всю остальную Империю.       — Пахнет, как в родных краях, — сладко выдохнул Алеш, прикрывая веки.       Когда они остановили своих лошадей у постоялого двора, приезжих с неприкрытым любопытством рассматривали местные жители. От дел своих они не отвлекались, но от большого количества пар глаз, вперенных им в лицо и в затылок, Хатидже стало не по себе. Поёжившись, она слезла с коня и поправила плащ.       — Гости в нашей деревне — нечастое явление, — прозвучал низкий голос позади них. Грузный мужчина приближался к ним, вытирая руки о свой стряпчий фартук. Глядел он на них без враждебности, но и особого радушия не проявлял. — С чем пожаловали?       По виду он походил на владельца постоялого двора, к которому они подъехали. И ладно говорил на тюркском.       — Мы ищем кров на ночь, — улыбнулся Алеш, привязывая своего коня к деревянному столбу. — И горячей еды.       — Добре. Вы на собрание? — уточнил хозяин постоялого двора.       Хатидже думала поспешно разубедить мужчину, но выступивший впереди неё Алеш опередил поток её мысли.       — Мы думаем вступить в него.       — Эка прыткий, — беззлобно хмыкнул мужчина. — В Плеяду философскую кого попало не пускают. Но раз вы узнали об этом собрании, то явно не из простых крестьян. Да и выглядите вполне добротно… Хм, ну, может, вам и повезёт в этом году, — он кивнул на свой постоялый двор и повернулся. — Добре, следуйте за мной. Имя моё — Белизар.       Венедиш не позволил Хатидже Султан нести её сумку, пусть и небольшую, самостоятельно. Будучи налегке, султанша принялась внимательно разглядывать постоялый двор: простой и невычурный в убранстве, но очень опрятный и складный — всё было на своих местах, ровное и чистое. Не было заблёванных углов, разлитой еды, грязных полов и пьяных постояльцев — в том же Василико Хатидже даже издалека могла заметить, что с грязью и смрадом там обстояли дела так же, как и в других городах и поселениях. Солнечный берег и впрямь был каким-то удивительным исключением: впрочем, возможно, тот доход, который приносили важные люди из этой Плеяды, и позволял содержать деревню в таком чистом и опрятном виде.       Лестница к гостевым комнатам на втором этаже была расположена на внешней стороне здания, на заднем дворе. От лестницы шла каменная дорожка в небольшой сад с голыми яблонями.       — Обед будет через пару часов внизу, — пробасил Белизар, отворяя дверь ключом и откладывая его затем на деревянный стол. — Плату отдашь моему сыну, он внизу, в трапезной.       — Понял вас, — кивнул Алеш, скидывая с плеч дорожные сумки. — Подскажите, когда начнётся собрание?       — Завтра вечером, — ответил хозяин, сложив руки на груди. — Встреча пройдёт в ратуше. Вас туда не пустят без предварительного приглашения.       — И как нам его получить?       Белизар равнодушно пожал плечами и засобирался к выходу: тема гостей, жаждущих вступить в сообщество просвещённых людей, для его явно была не в новинку — алчущих признания непознанных гениев за многие годы ежегодно находилось предостаточно, должно быть.       — Если вам повезёт, то встретите мэтра Томаса Крама или его сестру Анну — они оба организуют встречи Плеяды. Впрочем, — хмыкнул он с долей глумливой насмешки, — то, что вы их встретите, ещё ни о чём не говорит… Характер у обоих…       Алеш напрягся и встретился глазами с Хатидже, во взгляде которой зажёгся огонь. О каком Томасе и Анне шла речь, несмотря на изменённую фамилию, можно было догадаться без труда. Значит, загадка и впрямь была разгадала правильно. До того мига, как они услышали эти имена, трудно было отрицать сомнение, царапавшее их души. Но теперь они были уверены.       — А где мы бы могли… — начал было Алеш, обращаясь уже к спине Белизара, который уже открыл дверь и направился прочь, как внезапно осёкся.       Прямо над хозяином постоялого двора возвышалась широкая тень незнакомца в тёмно-зелёном плаще с воротником из горностая.       — Что там с нашими характерами, друг мой? — лукаво спросил он, хитро улыбнувшись одним уголком тонких губ.       К удивлению Алеша, хозяин не начал заикаться, не залебезил и не попытался снова дать дёру. Устало вздохнув, он потрепал по плечу незнакомца, который был на две головы выше него — отчего этот жест выглядел до нелепого смешно, — и обречённо выдал:       — Прекрасны они, мастер, прекрасны. Тут гости прибыли. Хотят в ваше сообщество.       — Вот как? — выгнул бровь Томас, переведя взгляд на новых постояльцев. Глаза его сузились, но линия губ изогнулась в усмешке. — Значит, интуиция меня не обманула, когда я решил навестить тебя по старой дружбе.       — Добре, разбирайтесь, у меня ещё куча дел, — проворчал хозяин, обходя философа и спускаясь по лестнице обратно вниз.       Хатидже во все глаза рассматривала того, с кем долгие годы общался её супруг. Томас Кромвель был высокого роста, достаточно хорошо сложен для своих лет — тому, судя по рассказам Алеша, должно было уже стукнуть около шестидесяти, хотя на года свои он вовсе не выглядел. Кожа его была чуть смуглой, чёрные волосы с проседью вились и длиной доставали до подбородка, а большие серые глаза под аккуратным изгибом густых бровей смотрели внимательно и с какой-то хитринкой. Тонкие губы были почти всегда изогнуты в подобии какой-то снисходительной усмешки, а на подбородке была заметна впадинка, доставлявшая его образу большей выразительности. Единственным, что нарушало гармоничность тонких черт, был большой нос с чуть выступающим вперёд кончиком и немного лопоухие уши. Красивым его трудно было назвать, несмотря на сохранившуюся свежесть во внешнем виде, но было в его чертах и впрямь что-то завораживающее и располагающее.       Молчание, в процессе которого, Хатидже могла это костьми почувствовать, Алеш и Томас анализировали друг друга от корней волос до кончиков пальцев, затянулось и стало почти неловким. Было непонятно, с каких слов начать, чтобы обойтись без длинных проверок и прелюдий.       Венедиш начал сразу в лоб.       — Мастер Кромвель живой и здоровый — собственной персоной, — протянул Венедиш, изогнув губы в приятной улыбке. — О вас ходили легенды. Никогда не думал, что встречу вас лично. Большая честь.       Томас ничего не ответил, только продолжил внимательно глядеть в глаза поляку, моргая с естественной частотой. На лице его ни один мускул не дрогнул.       — Меня зовут Алеш Венедиш, — предвестник положил ладонь на грудь и затем указал ей на скромно стоявшую рядом женщину, — а это — Хатидже Султан. Мы прибыли сюда по указанию из вашего последнего письма Ибрагиму Паше.       — Но его самого здесь нет. Почему?       — Мой муж исчез, — ответила за Алеша Хатидже, напряжённо поджав губы; взгляд её оставался строгим и холодным. — Его посадили в темницу, а после он сбежал.       Наконец Томас позволил своему лицу отобразить что-то, кроме насмешливого равнодушия — брови его сошлись на переносице, образовав тёмную морщинку, уголки губ опустились.       — В Стамбуле царят смерть и хаос. Надежды сразить Культ практически нет, — продолжил объяснение Венедиш, чтобы избежать в дальнейшем переливания из пустого в порожнее. — Мы чудом натолкнулись на ваши письма супругу Хатидже Султан и узнали, что вы могли бы помочь нам, предоставив важные сведения о враге.       Кромвель о чём-то глубоко задумался, водя глазами по Алешу и его спутнице. Наконец он вздохнул, словно пришёл к какому-то определённому выводу, и уже более дружелюбно произнёс:       — Что ж, здесь не место для таких бесед. Пройдёмте, поговорим в моём доме. Он недалеко от ратуши.       Оставив свои вещи и заперев комнату на ключ, Алеш и Хатидже последовали за мужчиной в широком плаще, в котором он выглядел внушительнее любого европейского градоначальника. Обойдя здание ратуши, они поднялись по каменной лестнице, которая привела их к зажиточным домам деревни.       — Ваша сестра Анна — это Анна Болейн, не так ли?       Эти слова Венедиш произнёс так, что услышать их могли только они втроём, но Кромвель всё-таки осадил его:       — Тише, мистер Венедиш. Не произносите здесь эту фамилию вслух. Особенно в присутствии мадам Анны, когда я вас представлю.       — Почему? — спросила Хатидже, которую всё ещё съедало любопытство, несмотря на то, что Алеш просветил её об истории несчастной королевы, обвинённой в колдовстве за то, что она не родила королю долгожданного сына и потеряла его расположение.       Томас приблизился к большой дубовой двери и, взявшись за железное кольцо, постучал, тяжело вздохнув.       — Увидите сами.