Демоны порока

ЧЕРТОГ

                   В Иншалосте впервые глядели на матрону со смесью непонимания и настороженности. На их памяти она обычно большую часть времени проводила со своими подопечными, а теперь если и появлялась перед ними, то только с невесть откуда взявшимся ребёнком на руках, и это тревожило Культ. Они доверяли Каллисто, безусловно, доверяли — а в противном случае уже давно бы отправились подыхать в потусторонний мир кошмаров, — но глухое беспокойство уже невозможно было скрывать на лицах обычных адептов.       Вся жизнь любой секты — и любой организации — строилась вокруг лидера, который сплачивал вокруг идеи. Их лидерами были четверо сильнейших чернокнижников последних столетий — и за ними культисты готовы были пойти и в огонь, и в воду, потому что видели своими собственными глазами, к какому хаосу могло привести одно лишь их желание.       И что теперь они лицезрели? Четверть Культа вырезали охотники, другая четверть находилась на грани между жизнью и смертью, а оставшиеся две части угрюмо молчали, общаясь лишь настороженными взглядами, и чувствовали каждым дюймом кожи, что что-то уже давно пошло не по плану. Магистр Сандро заперся в мертвецкой и давно не показывался на глаза своим собственным адептам, энтропант Ишкибал — шептун Сандро, его верный друг и правая рука — бесследно исчез, верховная ведьма Ксана была сама не своя уже который день, а матрона Каллисто ворковала над непонятным детёнышем и никого к себе не подпускала без заведомой просьбы.       В Иншалосте остались сильнейшие из Культа, хвала Первородному, но их было немного — и без толкового плана они были обречены пасть от внезапного удара душегуба Оздемира, ассасинов или османской династии.       По Культу ходили слухи о предвестниках…       Каллисто светилась, словно солнце. На обычно холодном непроницаемом лице строгой колдуньи цвело выражение такого лучистого счастья, что зашедший грозился быть ослеплённым такой неожиданной картиной. Чернокнижница держала на руках небольшой свёрток, в котором весело агукал крохотный малыш. Беленький, круглолицый, голубоглазый, с прозрачным рыжеватым пушком на голове, он тянулся ручками к смоляным волосам Каллисто, в которых с недавних пор ведьмы начали замечать проблески стального отлива. Их матрона седела.       Кроха нащупал пролезший в его кулачок локон и с силой его дёрнул, потешаясь. В ярких голубых глазах, с недавних пор выражавших удивительную осмысленность, заблестели смешинки. Каллисто сделала вид, будто ей больно, и оттянула волосы из кулачка ребёнка, зацокав языком:       — Ай, Матео, милый, ты так маме все волосы повыдёргиваешь!       Каллисто подумала о том, что в чём юной венецианке было не отнять, так это в редком даре чувствовать, какое имя может подойти ребёнку. Зачастую матери развлекались, называя своих детей как можно более заковыристо, или, напротив, давали самые примитивные имена, не задумываясь над тем, подойдёт ли оно душе ребёнка. Среди культистов наречение именем было важнейшим этапом становления, а само имя, если оно отражало ту силу, что шла из удивительно могущественной души любого новорождённого, обладало особой мощью катализатора.       Услышанное во время родов венецианки имя Матео подходило малышу лучше всего, несомненно. Оно означало «врождённый талант», и малыш, рождённый именно в этом январе, обещал стать таким могущественным, что сам Первородный должен был заметить его способности.       Ребёнка совершенно не волновали игривые порицания «матери», и он снова ухватился за чёрный локон Каллисто — тот, что был исполосован седыми блестящими прядями. Но стоило крошечным пальчикам коснуться волос, как седина плавной волной исчезла. То не было колдовством, как могло показаться — но Матео передавал свою врождённую силу «матери», и та, впитывая её, колдовала над собой. Заметив, как седина исчезла с её волос, чернокнижница прижала к груди малыша, покачивая его на своих руках.       — Какой ты у меня сильный, мой милый Матео, — зашептала она ему в лобик. — Ты станешь настоящим мессией от мира чернокнижия. А мама защитит тебя от любых врагов.       Крошка улыбнулся, как лягушонок, во весь рот и принялся играться со своими пальчиками, внимательным образом их рассматривая. Каллисто ещё какое-то время любовно наблюдала за малышом, после чего отнесла его в подготовленную люльку.       В её двери постучали. Спина матроны напряглась, она скрестила руки на груди и вздохнула.       — Войди, Лета.       Ведьма из Ковена Ксаны уверенно распахнула перед собой дверь. Она была одной из тех, кто пришёл в Культ приблизительно в то же время, что и Алехандро с Клариче. Лета за многие годы преуспела в искусстве кошмаров, а потому считалась одним из самых опасных теневых орудий Культа. В тот день, когда Ибрагим проник в Иншалост, чтобы выкрасть их пленницу, он убил Марьям, одну из любимых подруг Леты. Её жажда убийства с тех пор едва ли смогла найти свой выход, но она терпеливо копила её, дожидаясь часа, когда сможет обрушить её на врага.       — Как она? — спросила Каллисто. Уточнять, о ком шла речь, не нужно было.       — Лучше, — Лета свела руки за спиной в какой-то излишне строгой позе, будто отчитывалась перед своим капитаном. — Хотя бы стала есть и пить.       — Мы не успели с ней поговорить после того, что случилось. Она не сказала, что увидела в сознании Ишкибала?       Лета замокла, неопределённо пожав плечами. Все уже знали, что верховная предприняла опасную «вылазку» в сознание могущественного энтропанта, решив, что всё обойдётся малой кровью. Но пребывать под ядом тривильерской ягоды дольше получаса было чревато необратимыми повреждениями для головного мозга и всего тела из-за мучительных судорог, с которыми Ксана думала бороться, погрузив себя на время сна в тёплую воду.       Ксана же упорно пыталась пробиться в голову Ишкибала целых два часа. Как она осталась жива — было вопросом чуда, ниспосланного Первородным, не иначе. Всё её тело дрожало, болело, голову разрывали спазмы. Ксану рвало желчью ввиду отсутствия какой-либо пищи в желудке. Ещё и смерть Миелин, которую в Ковене знали как самую близкую из подопечных Ксаны, значительно подкосила её мораль. Другие ведьмы не желали ни на минуту оставлять свою старшую в одиночестве, но та была категорически против.       Она не обмолвилась ни одним словом со своими подопечными. И только когда узнала о вторжении Ибрагима Паши и о том, что матрона никак этому не помешала — так ещё и вернулась от нарушителей с непонятным ребёнком, выразила только одну реакцию.       — Верховной не ясны твои мотивы, Каллисто, — дипломатично произнесла Лета.       — Что ты имеешь в виду? — матрона взглянула на сморщенное лицо новорождённого, что сладко посапывал в люльке.       Лета вздохнула и заметно замялась, а при виде малыша в колыбели сморщила лицо.       — Что ты собираешься делать с этим ребёнком?       Каллисто повернула голову и посмотрела на ведьму с каким-то ироничным терпением.       — К чему глупые вопросы? Разве ты не чувствуешь силу, что исходит от него?       — Чувствую. Но это всего лишь шлейф от того проклятия, которым была сражена его мать. Через какое-то время он исчезнет. Ребёнок станет самым обычным.       — Это было не просто проклятие, Лета, — покачала головой матрона. — Это был морок. И женщина, родившая этого малыша, давно игралась с силами, ей неведомыми. Она была отмечена. Как и была отмечена когда-то мать Соловья. С того-то всё и началось, как ты помнишь.       Услышав о Феме, ведьма сначала непонимающе нахмурилась, после чего её глаза ошарашенно округлились. Все посвящённые из окружения лидеров Культа знали об истории предвестницы-полукровки с Аксайских холмов. И если лично девица их никоим образом не интересовала, то вот её сила — вполне. Вернее, то, каким образом той, что была рождена простым человеком, удалось вобрать в себя две совершенно противоположные силы. Были предположения, догадки, и сама Каллисто лично проверяла бо́льшую часть из них, но реализация ни одной не увенчалась успехом.       Но сейчас она чувствовала, что всё непременно будет иначе.       — Ты собираешься сделать из него полукровку? Но как? Все предыдущие эксперименты были тщетны. Без знания о том, как Соловей стала тем, кем является, это блуждания в потёмках.       — У меня есть парочка идей, — широко улыбнулась матрона, наклонившись над люлькой, чтобы улыбнуться малышу. Едва Лета приблизилась к люльке, как Матео сморщил лобик и пронзительно заплакал. — Ох, во имя бездны, только не снова…       Матео не выносил чужих людей, буквально кожей их чувствовал. И едва кто-то приближался к нему — безостановочно вопил. Каллисто наклонилась к кроватке.       — Тш-ш… тише, мой сладкий мальчик, не плачь… Лета, отойди прочь! — она подняла младенца на руки и сверкнула злобными глазами на ведьму. Той явно было отвратительно слышать детский плач: она сморщила лицо в презрении и отошла на несколько шагов.       — Твои мотивы не ясны не только верховной, но и нам. Ты должна вернуться в Культ, сестра. Ты нужна нам, — отчётливо произнесла Лета, впрочем, отчаянно сохраняя спокойствие. — А этому ребёнку здесь не место. Как и не время тебе предаваться мечтам о создании полукровок. Первородному явно не нравится твоя затея, раз удача всякий раз отворачивается от тебя.       Матрона ядовито усмехнулась, баюкая ребёнка на своём плече. Матео вложил пальчик в рот, продолжая хныкать, но уже тише. Каллисто мысленно молилась, чтобы он снова не отрыгнул ей прямо на белоснежную робу.       — Я всегда заботилась и буду заботиться о будущем нашего Культа, моя дорогая, — Каллисто встретилась пронзительным взглядом с помрачневшей Летой и улыбнулась какой-то возбуждённой улыбкой. — Настоящее меня волнует меньше. Ты и сама прекрасно знаешь, что война с османами нам не нужна. Мы давно проиграли и лишь отсрочиваем свою неизбежную погибель, оставаясь здесь. Но едва я вычислю формулу, с помощью которой можно воссоздать чернокнижника, иммунного к чужому колдовству и владеющего всеми тонкостями предвестничества, — мы станем непобедимы. Нам будут не страшны монархи, их армии, мы больше не будем волочиться по подземельям, как крысы. Мы займём положение и статус, который потеряли много веков назад. Разве это не очевидная цель, Лета?       Ведьма хмуро переводила взгляд с матроны на ребёнка, который, уткнувшись пухлой щёчкой в плечо Каллисто, внимательно разглядывал гостью «матери». Она не верила словам чернокнижницы, хоть и не смела ослушаться. Ей было невдомёк, как в сложившейся ситуации можно было думать о чём-то, кроме спасения жизни адептов.       — Поэтому ступай к Ксане и продолжай следить за ней для меня. Моя девочка должна снова встать на ноги и выйти из тени своего брата. Культу сейчас нужна именно она, а не я. Поэтому иди и поучай её. Если она позволит, разумеется. Ксана в последнее время не слишком сговорчива.       Лета хотела кивнуть и удалиться, как внезапно перекосившееся и побледневшее лицо матроны заставило её напряжённо замереть.       — Что такое, Каллисто?       Старшая чернокнижница каждым дюймом кожи чувствовала, будто по ней проводили пластиной из раскалённого металла. В груди так знакомо сдавливало.       Сандро её звал к себе?       Он решил поговорить с ней впервые с какого дня?       Каллисто, ей-богу, потеряла им счёт. Они с Сандро никогда не ладили — «не сошлись характерами», как рассуждали про себя пытливые культисты. Видя, как магистр и старшая чернокнижница всячески игнорировали друг друга, они размышляли в кулуарах о причинах их немой вражды: магистр видел, что волевая и опытная матрона требовала подчинения себе, даже мысленного. И если с Клариче, едва они с братом попали в Культ, однажды этот фокус всё-таки прошёл, то с Алехандро — нет. Он не признавал авторитетов, обладал крепкими нервами и непоколебимой жаждой добиться своего, а потому для внушаемых культистов представал образцом для подражания.       Потому Каллисто не удалось его однажды подавить так, как удалось ту же Клариче.       Стояло ли за этим ещё что-то — всем было неизвестно. И спросить особо было не у кого: от старого состава культистов — со времён, когда Сандро только стал магистром, а Ксана — верховной ведьмой, — мало что осталось. «Старички» Культа о том страшном дне, когда добрая часть адептов таинственным образом погибла, угрюмо молчали.       — Сандро хочет меня видеть, — ответила Каллисто, не глядя на озадаченную Лету.       — Я позову кого-нибудь, чтобы присмотрели за ребёнком…       — Нет, — отрезала матрона, выставив вперёд свободную ладонь, затем она ей же погладила Матео по спине. — Я пойду туда с ним. Со мной он будет в бо́льшей безопасности. Сандро может подослать кого-то, чтобы убить его.       Лете был глубоко неприятен даже сам факт присутствия непонятного ребёнка в Иншалосте, но от услышанного её глаза наполнились ужасом.       — Он может навредить ребёнку и там.       — Не посмеет в моём присутствии.       Голова Леты дёрнулась назад, рот приоткрылся в немом недоумении. Ведьма тихо выдохнула и обеспокоенно поглядела на розовощёкого малыша, издававшего тихие звуки в крохотную ладошку.       — Посмеет, если захочет. Каллисто, ты же знаешь: ты ему не указ.       Лета была как раз из этих самых «старичков», которые о причинах вражды между матроной и магистром хорошо знали.       Веки чернокнижницы опустились. Обняв крепче Матео, она направилась вон из своего храма. За стенами этой части Иншалоста у Сандро было не так много власти: адепты, обучавшиеся у Каллисто, были преданны ей лично — в том числе и из-за связи хана, которую та сулила лучшим из лучших. Но за пределами Храма адептов начиналась территория Сандро. Та, где вновь начиналось течение их холодной необъявленной войны.       Алехандро де Медичи, прибывший в Культ вместе со своей названой сестрой четырнадцать лет назад, полностью перевернул привычную жизнь приспешников чернокнижия. Едва Каллисто не без труда обнаружила Клариче Альбицци, молодое дарование, и отправила за ней Ишкибала, она даже не могла предположить, какую роль в дальнейшем получит её старший братец Алехандро. Тот, от которого когда-то мечтала сбежать юная Клариче, превратился в её надсмотрщика, ревностно оберегавшего сестру от любых покушений на её мысли и чувства. И именно это заставило будущую ведьму задуматься над судьбоносностью их связи — пережив столько страшных событий бок о бок с Алехандро и увидев, как отчаянно он бросил свою прошлую жизнь, чтобы пойти за ней, Клариче не могла теперь и помыслить о том, чтобы расставаться с ним.       Прибыв по наводке Ишкибала в небольшое объединение чернокнижников, которое Культом язык не поворачивался назвать, Алехандро наотрез отказался играть по правилам с самого первого дня. Он не следовал расписанию, требуя обучать его колдовству именно тогда, когда ему это было необходимо, переворачивал все библиотеки вверх дном, пытаясь найти самые тёмные книги и научиться самым запрещённым приёмам. Алехандро хорошо понимал суть колдовства — возможно, даже лучше многих опытных чернокнижников. Каллисто, наблюдая за ним и его успехами, понимала, что он видел «выше» и «больше» того порога допустимого и реального влияния на окружающую действительность. И неизменно приходил в ярость, едва его ожидания не оправдывались из-за невозможности перейти какой-то незримый барьер внутри себя.       Возможно ли, что дело было в тривиальном отсутствии такого глубокого таланта, каким Алехандро мечтал обладать? Или в том, что Первородный так потешался над его потугами превзойти самого себя и перешагнуть собственный предел?       Никто не мог найти ответа.       Алехандро жаждал подчинить себе колдовство — и не мог из-за отсутствия таланта. Спустя годы он станет искусным чернокнижником, бесспорно, но всё так же будет скалиться, видя, с какой виртуозностью у младшей сестры выходило то, чего брат не мог добиться месяцами тренировок. Если бы он мог, он бы впитал в себя Клариче, всё её естество — это всякий раз горело в его взгляде, когда тот падал на лучащуюся радостью в окружении ведьм сестру.       Он страшно ревновал Клариче ко всему Культу. И если самому Алехандро с самого первого дня не было никакого дела до важности внедрения в общество, то Клариче невозможность быть с себе подобными заметно угнетала. Она с грустью наблюдала за группами девочек-адептов и втайне мечтала о том, чтобы оказаться рядом с ними, послушать их разговоры, может, что-то самой рассказать. Она хотела почувствовать себя частью чего-то большего.       Но едва она удерживала взгляд на адептах чуть больше дозволенного, Алехандро тотчас разворачивал её лицом к себе и отвлекал внимание любыми способами. И всем в культе эта ревность была очевидна. Клариче им было жалко, но идти против мужчины, который одним взглядом обещал самую страшную смерть, едва кто-то допускал мысль о том, чтобы завлечь в свою группу его сестру, никому особо не хотелось.       Каллисто, наблюдавшая за этим, никогда не отличалась дружелюбием. Едва двадцатилетняя адептка Альбицци из Флоренции прибыла в Культ, старшая чернокнижница, носившая тогда на своих плечах груз управления всем этим обществом, первое время не уделяла ей особого внимания. И пусть она находила её гораздо талантливее Алехандро, но всегда огорчённо наблюдала за тем, как та, в отличие от брата, всегда боялась выходить за рамки колдовства. Обладая таким острым умом и, что главное, талантом, Клариче боялась превзойти брата, который так злобно сверкал глазами, едва у той что-то выходило, и подавляла в себе любые ростки могущества.       Брату не хватало таланта, а сестре — смелости. И Каллисто это неимоверно раздражало.       Пока однажды этот порочный круг навсегда не разорвался.              

РИМ. ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. СЕНТЯБРЬ 1534 ГОДА ОТ Р.Х.

УБЕЖИЩЕ КУЛЬТА

                    Ватикан переживал худшие свои годы со дня разорения Рима семилетней давности, и этим Культ успешно пользовался. Порочные брат и сестра находились в культе уже два года. Ишкибал и Алехандро, взявший после своих рекордно коротких истязаний имя Сандро, вербовали новых адептов, искусно работая в паре. Тонко чувствуя людские пороки, Алехандро быстро проникал в душу к страждущим и обиженным, нащупывал самую тоненькую и грязную из ниточек и уверенно дёргал на себя. Добившись смуты в сознании человека, он передавал дело в руки манипулятора Ишкибала, что виртуозно обустраивал обстоятельства в пользу необходимости отринуть смертную жизнь и присоединиться к молодому подобию Культа чернокнижников. Так среди последователей Первородного, дарившего своим послушным рабам необъятный и будоражащий фантазию дар колдовства, появлялись и купцы, и монахи, и рыцари, и простолюдины, в чьих талантах и качествах были заинтересованы чернокнижники. Так Культ засовывал свои когтистые руки во все сферы жизни сердца Римско-католической церкви.       Их целью была Ватиканская апостольская библиотека — главное хранилище всех древнейших рукописей, сохранившихся для человеческого рода. В запретной секции находился особый манускрипт, обретением которого уже долгое время горели Каллисто и Ишкибал.       Конфликт с Генрихом Тюдором пришёлся как нельзя кстати. Решивший во что бы то ни стало избавиться от влияния Папы и жениться на Анне Болейн, английский король пошёл на фактический разрыв всех религиозных и политических связей с Ватиканом. Потеря такого могущественного союзника, золотого придатка и идеологического подчинённого сильно подкосила здоровье и без того ослабевшего Климента Седьмого. Одиннадцатилетний понтификат его был ознаменован чередой бесславных поражений: католики не простили ему ни разорения священного города германскими войсками, ни дальнейшей постыдной передачи императорской короны Карлу, ни тех зверств, что по его попустительству учинял Алехандро де Медичи во Флоренции до своего побега. От брака Катерины Медичи, которую Папа фактически продал французам во имя продолжения дипломатических связей, Риму также было мало толка.       Культ всегда был там, где царил хаос. Или там, где обстановка накалялась достаточно, чтобы хватило лишь одной маленькой искры, чтобы голодный огонь поглотил всех и каждого. Амбиции Генриха оказались вовремя вскормлены теми, кто называл себя реформаторами, а Болейны подлили масла в огонь. Как итог, Анна уже год как была королевой, навлекая на себя проклятия английских католиков.       В том, чтобы расшатать спокойствие в Риме и Ватикане, интересы Культа и королевской семьи Англии вполне совпадали. Но достаточно было, чтобы кто-то из ненавистников Реформации и Болейнов просто больше заплатил, чтобы тот уклад, что едва установился на Британских островах, рухнул в тартарары. Достаточно было лишь хитрости, вовремя сказанных слов нужным людям, лёгкого дуновения колдовства — и сказка Болейн и её окружения подошла бы к концу.       Сандро бы лично устроил это. Хотя бы из личной неприязни к Томасу Кромвелю, в последние годы стремительно возвысившегося в Англии, особенно после коронации Анны Болейн. О причинах такого отношения никто, включая Ишкибала, не знал.       В тот роковой день они находились в небольшом убежище неподалёку от Рима и готовились уличить правильный момент, чтобы проникнуть в Ватиканскую библиотеку и заполучить манускрипт. Сандро же который день ходил задумчивый, глаза его болезненно блестели, и он ни с кем не разговаривал. Матрону это тревожило.       — Полагаю, мне не стоит расспрашивать тебя о планах Сандро? — Каллисто обратилась к Ишкибалу, который вальяжно распластался на кровати, пока она наводила марафет перед зеркалом. — То, что ты спокоен, как удав, уже должно меня радовать. Но не радует.       Энтропант лениво повернул голову на подушке и посмотрел на неё.       — Сандро за два года нас ещё ни разу не разочаровал. Почему в этот раз должно быть иначе?       — В этот раз дело касается его отца, — ответила Каллисто, задумчиво расчёсывая чёрные волосы. — Он может совершить ошибку и навлечь на нас беду. Сандро импульсивен, как мальчишка.       — Он грезит смертью Джулио Медичи долгие годы. Я могу его понять. Если бы прямо перед моим носом водили возможностью расквитаться с Эруиной, я бы ни секунды не мешкал и вырвал ей печень, едва увидев, — Каллисто в зеркало увидела, как свелись в одну линию брови чернокнижника и как голодной яростью заблестели серые глаза. В своём молодом обличии он выглядел гораздо… опаснее. На её вкус. — А Сандро терпеливо выжидает правильного момента. Его бы следовало похвалить.       Каллисто положила расчёску на стол и повернулась на пуфе, положив ногу на ногу. На ней был только чёрный халат из китайского шёлка, который ей приволок в подарок один из адептов. Полы халата были распахнуты, но Каллисто совершенно не волновала её нагота — она прекрасно знала, что Ишкибалу было глубоко безразлично, что надето на матроне. Едва их физиологические потребности совпадали, они проводили время в одной постели, не переставая беседовать на темы, касавшиеся дел Культа.       — Если этого мальчишку хоть раз похвалить, он посчитает, что ему всё дозволено. Я этого не допущу. Он и так ведёт себя, будто магистр.       — А разве не так? — ядовито хмыкнул Ишкибал, положив руки под голову, покачивая согнутой в колене ногой вправо-влево. — За два года ему удалось сделать для Культа больше, чем мне — за последние двенадцать. Он безошибочно определяет тех, кто мог бы присоединиться к нам, и делает так, чтобы они вкладывали свои ресурсы в нас. Ты бы сейчас не сидела здесь, окружённая хоть какими-то предметами роскоши, если бы не вклады новых адептов, которых привёл именно Сандро.       Матрона фыркнула, скривив губы в усмешке.       — Я вижу, к чему ты клонишь. Ты хочешь, чтобы он возглавил Культ. Потому что тебя воротит от одной только мысли об этом. И поэтому ты сейчас старательно делаешь вид, что ничего не понимаешь.       — А ты видишь меня насквозь, это пугает, — Ишкибал изобразил смущение и прикрылся одеялом в издевательской манере. Дождавшись, когда Каллисто с бесстрастным видом моргнёт, показывая, что не оценила его сарказм, он откинул одеяло и снова положил руку под голову, прикрыв веки. — Ты знаешь, зачем я здесь. Дела Культа и наших предтечей меня мало трогают. А с таким подходом возглавлять его — гиблое дело.       Ишкибала волновали лишь поиски способа избавиться от проклятия, наложенного вероломной Колдуньей с Севера, Эруиной Хольмберг. Об этом знали посвящённые Культа, но никоим образом не могли помочь энтропанту отыскать подобный способ. Гримуары молчали, Первородный не общался с Ишкибалом, а сама Каллисто лишь разводила руками, приговаривая, что подобное проклятие невозможно было снять без воли той, кто его наложил, — по крайней мере, матроне о таком было неизвестно. Только сила древнего Когтя Шабаша могла пролить свет на эту проблему, направить на нужные талмуды, свести все стрелки часов к нужному моменту.       Склонить чашу весов в его сторону.       Ишкибал знал, насколько удача была важна в его блужданиях впотьмах.       — А знаешь, что ещё гиблое дело? — он приоткрыл один глаз и оскалился, изобразив ухмылку. — Пытаться разделить его с малышкой Клариче, Каллисто. Перестань. Он видит, чего ты добиваешься.       Матрона невозмутимо пожала плечами, подняла зеркальце к лицу и рассмотрела идеально гладкую кожу.       — Я её даже не обучаю, этим занимается Енова, — фыркнула она. — С чего ты взял, что мне есть до неё дело?       — Брось. Я знаю тебя не первый год. И потому вижу, что ты заинтересована в её таланте. Но ты же и знаешь, как Клариче его подавляет в себе после той резни во Флоренции. Она не станет слушать тебя, так что перестань всевозможными обходными путями разделять их с Сандро. Ты окружаешь её ведьмами, едва она остаётся одна, пытаешься вдохновить с их помощью на более углубленное изучение колдовства, заставляешь её проникнуться Ковеном. Но какой тебе толк с девочки, которая подавляет в себе большую часть своей силы? Пусть всё останется, как есть.       Чернокнижница сощурила глаза и склонила голову набок. Когда Алехандро вырезал тех, кто укрыл Клариче и принца Валуа в своём доме, он внушил ей, что это она виновата в произошедшем. Мол, не сбеги она от него тогда, даже под давлением принца, ничего бы не случилось. Так он ей сказал. И она поверила, поражённая увиденной бойней. С тех пор она во всём следовала за Алехандро, даже помыслить не могла о том, чтобы ослушаться его.       И Каллисто это не нравилось ни в каком виде. Взбалмошный максималист в лице Сандро мог стать угрозой тому порядку, который Каллисто выстроила в своём Культе. Конечно, она думала о том, что организации нужен был славный лидер — сильный, внушительный, умный и хитрый, под стать тому, кто вёл бы культистов под навесом воли Первородного. Такой лидер сумел бы вернуть нынешнему подобию Культа тот вид, пред которым ещё веком ранее преклонялись европейские монархи. О более ранних временах не стоило и вспоминать без горестного вздоха.       — Разумеется, дело не в страхе, — размышлял вслух Ишкибал, разглядывая холодный потолок. — Она не боится его. Напротив, очень любит. В какой-то степени… должно быть, крошка Клариче и впрямь «его душа», то единственное человеческое, что осталось в нём.       — Меня сейчас стошнит от твоих попыток казаться романтичным, Ишкибал, — брезгливо поморщилась Каллисто.       Тот в ответ снова ядовито ухмыльнулся, широко раздвинув уголки рта. Вмиг с лица его пропала задумчивость, уступив место какой-то бесстрастной жестокости, столь привычной ему.       — Пусть тошнит сколько угодно. Ковёр-то твой.       Каллисто закатила глаза и манерно замахала кистью левой руки, призывая Ишкибала удалиться. Разговаривать с ним о человеческих отношениях было столь же эффективно и увлекательно, как бросать камни в голую стену.       — Давай, проваливай. Иди и проследи, чтобы Сандро не наломал дров.       — Не наломает. Его план восхитителен в своей простоте и элегантности, — энтропант ловко поднялся с кровати и взял со спинки стула свою рубашку, набросив её на себя через голову. Исчерченные татуировками, сухие и жилистые руки завязали ремешок на штанах. Взглянув на раздражённую матрону, он вздохнул. — А, ладно, ты всё равно узнаешь. Едва Тюдор обнародует Акт о супрематии, которая закрепит разрыв Англиканской церкви с Римско-Католической, коллегия уничтожит Климента. Суета избрания нового Папы даст нам возможность проникнуть в библиотеку и выкрасть манускрипт.       Матрона не удержалась и смерила энтропанта насмешливым взглядом. Тот возвёл глаза к потолку и покачал головой. За столько лет они научились понимать друг друга с полуслова. План был прост и элегантен — но это абсолютно точно не означало его эффективность.       — Если ты поверил в это, то ты болван. Суета назначения нового Конклава не означает, что у Ватиканской библиотеки перестанет бдеть стража. Что за глупости.       Она лукавила: разумеется, стража бы меньше не бдела — но без Папы на престоле её было бы гораздо проще подкупить. Но соглашаться с таким планом ей всё равно было не выгодно.       — Так мне сказал Сандро, — безразлично пожал плечами Ишкибал, выискивая глазами, куда бросил свои туфли.       — Сандро что-то задумал, — она помрачнела и вперилась взглядом в дверь. — И я своими старыми костьми чувствую, что это будет что-то, что нам не понравится.       — Что бы он ни задумал, незаметно мимо нас это не пройдёт, — хмыкнул чернокнижник, наконец отыскав свою обувь. Надев её, он прошёлся ладонью над кожей туфель, счищая колдовством грязь, неизбежно прилипавшую к обуви в подземельях. — Так что не трепли себе нервы понапрасну. Ты и так вся на иголках с того дня, как они примкнули к нам, — как бы невзначай добавил он, направляясь к выходу. — Хотя малышку Клариче выбрала ты.       — Мне нужна была она без прилагающегося дополнения в лице старшего брата, который стоит над ней, словно цербер. От него с самого начала были одни проблемы. Вспомни, что именно из-за него во Флоренции полегло несколько наших лучших подопечных.       Взывать к чувствам бесчувственного было делом пустопорожним. Ишкибал с ехидным видом возвёл глаза к потолку, после чего распахнул дверь перед собой и резко остановился. Каллисто, стоявшая спиной к энтропанту, отвлеклась от созерцания каменного изваяния одной из известных чернокнижниц и повернула голову, недоумевая, почему не последовал звук удаляющихся шагов. Сердце её пропустило несколько ударов, едва она увидела, как перед Ишкибалом с совершенно безмятежным видом стоял Алехандро.       Выражение лица адепта, на котором не читалось ничего, кроме вежливой улыбки, заставило Ишкибала замереть на месте, а Каллисто ощутить непонятную дрожь в ногах. Откуда вообще взялось это странное чувство? Чувство, словно она испугалась его. Мог ли он что-то услышать? А если и слышал — какое ей дело? Она могла раздавить этого сопляка одним мановением руки, если бы пожелала. Но она не делала это, несмотря на все свои недовольства, поскольку понимала риски — она не могла загубить таланты юной Клариче на корню, даже не успев их реализовать.       Но то, как он был спокоен.       Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни на дюйм не шевельнулись сведённые за спиной руки.       Это угнетало.       Казалось, увидь они, как засуетился бы молодой опальный герцог, как судорожно начал бы подбирать слова оправдания, Ишкибалу и Каллисто ничего не стоило бы разразиться в недовольствах — и может даже наслать пару профилактических проклятий. Чтоб неповадно было подслушивать.       Но той секунды, в течение которой на лицах лидеров Культа сверкало выражение озадаченности, хватило, чтобы осознать, что дальнейшие свирепые обвинения уже казались бы совершенно неестественными.       — Матрона Каллисто не спит? — преспокойным тоном произнёс Алехандро, заглядывая через плечо Ишкибала в покои чернокнижницы.       Энтропант дважды моргнул.       — А тебе она зачем? — почти дружелюбно вопросил он, сбросив с себя невольное оцепенение от неожиданного визита того, кого они только что обсуждали.       — У меня к ней серьёзный разговор.       — А до утра не подождёт? — на лице Ишкибала расцвела почти похабная ухмылка. Он кивнул в сторону матроны через плечо. — Ей бы отдохнуть.       — Это важно, — Медичи всем своим видом показывал, что ему было глубоко безразлично, что там между ними происходило и могла ли Каллисто его выслушать. Он твёрдо вознамерился добиться своего.       Каллисто молчала и никак не реагировала на слова адепта. Ишкибал не удержался и посмотрел на любовницу, которая продолжала стоять на том же месте с выражением холодной ярости на лице. Увидев, как вопросительно выгнулась бровь энтропанта, она вздрогнула и протолкнула образовавшийся в горле комок.       Как ей вести себя в сложившейся ситуации? Матрона запахнула полы халата, поняв, что те едва прикрывали её тело, и скрестила руки на груди.       — Оставь нас, Ишкибал. Если Алехандро говорит, что дело срочное, значит, мне нет причин ему не доверять, — тон голоса матроны не совпадал с вложенным в слова смыслом.       Каллисто всем своим видом показала, что совершенно не это хотела сказать, но старательно держала лицо. Впрочем, Ишкибал ничем не выдал своего удивления — возможно, удивления там и не было, учитывая, что в действительности до немого противостояния Алехандро и Каллисто ему дела никакого не было. Хмыкнув, он выразительно взглянул на Медичи, и тот, вежливо подняв уголки губ, отошёл на шаг в сторону, пропуская чернокнижника.       Матрона Храма адептов угрожающе опустила подбородок, следя за тем, как невыносимо медленно, словно нарочно испытывая её терпение, Алехандро вошёл внутрь её покоев, затем развернулся, убрал одну руку из-за спины и прикрыл за собой дверь. Когда он снова соединил руки в замке у поясницы и повернул к ней голову, Каллисто едва не взорвалась от гнева.       — Что ты себе позволяешь? — выдавила она сквозь плотно стиснутые зубы; её ярость можно было пощупать даже физически — колдовство, исходившее от могущественной чернокнижницы, пусть и сдерживаемое, болезненно щипало кожу наглого адепта. Впрочем, тот ничем не выдавал, что ощущал это.       — Я что-то сделал не так? — «искренне» удивился Алехандро, подняв брови. Голубые глаза насмешливо блеснули, и Каллисто сощурилась, поняв, что он играл с ней в какую-то игру. — У меня действительно важный разговор к тебе, который не терпит отлагательств.       Он мерился с ней силами?       Глупец.       — Ты подслушивал под дверью.       — Я не подслушивал. Я ожидал, когда вы… закончите.       — …и подслушивал при этом, — она фыркнула с самым злобным видом, когда увидела, как Сандро насмешливо поднял руки перед собой в знак поражения. — Щенок. Я терплю тебя только из-за того, что не хочу расстраивать Клариче. Её талант не должен быть зарублен на корню только из-за того, что ты так внезапно подохнешь.       Алехандро передвигался поступью волка, медленно приближаясь к Каллисто, стоявшей в противоположной части комнаты. Он ходил то в одну, то в другую сторону, формируя странную траекторию, но смысл был один — загнать её в угол.       — Ты так трогательно заботишься о моей сестре, — произнёс он почти ласково, словно и впрямь прибыл к матроне, чтобы просто поговорить по душам. — Я не могу быть неблагодарен за это. Но Клариче… всегда была рядом со мной. Она спасла мне жизнь. Понимаешь? Я не могу просто так смотреть на то, как она отстраняется от меня.       — Ты сам себе это придумал, Сандро, — ощерилась колдунья. — Изменилось лишь то, что раньше Клариче сидела рядом с тобой на цепи, безвольная и угнетённая. Теперь она рядом с теми, кто понимает и ценит её. Она стала свободна. Но она по-прежнему близка с тобой. Днём ты не спускаешь с неё глаз, а по ночам — караулишь её сон. Поэтому, если ты пришёл сотрясать воздух об этом, проваливай. Тебе повезло, что у меня хорошее настроение…       Каменное изваяние за спиной чернокнижницы внезапно пошло трещинами. Каллисто инстинктивно повернула голову на звук и, увидев, как возведённые в ритуальном положении руки статуи осыпались крошкой, повернула голову обратно.       И не удержалась от резкого вздоха.       Алехандро стоял прямо перед ней. На плечах его была надета чёрная роба адепта, обычно собранные в хвост волосы были фривольно распущены, обрамляя узкое лицо и подчёркивая глубокий мрак в опасно сверкающих каким-то сумасшествием голубых глазах. Дыхание его ударилось о лицо матроны.       — По-твоему, я идиот, Каллисто?       — Что? — она задохнулась возмущением и невесть откуда взявшимся страхом. Что такое с ней происходило? Она который раз чувствовала рядом с Медичи какое-то необъяснимое давление в груди, словно он одним взглядом пришпоривал её к земле.       Но это было невозможно. Каллисто была опытной чернокнижницей — самой могущественной в их клане. Её невозможно было подавить такому новичку, как этот высокомерный опальный герцог.       Он не произносил никаких формул, не размахивал руками, ничего не делал из того, что мог бы, чтобы попытаться помериться с ней колдовскими силами.       — Врут тем, кого считают идиотами, Каллисто, — его голос перешёл на глубокий шёпот, который бегал по её коже, щипая. Веки матроны дёрнулись. — Тем, на кого смотрят свысока. Ты смотришь на меня свысока с того самого дня, как я оказался здесь. Ты хочешь разлучить меня с моей Клариче, с моей душой.       Она не могла пошевелиться — но не потому, что физически была скована. Она знала, что это была игра: он не хамил, не использовал грубую силу, а значит, прокляни она его или ударь — тут же проиграет. Покажет, что испугалась.       — А овладев её талантом, ты избавишься от меня, не правда ли? Или заставишь мою любимую сестру сделать это за тебя, так? Скажешь ей вонзить мне в сердце кинжал, покрутить, засунуть затем туда руку и вынуть орган вместе с артериями. Клариче станет твоей марионеткой… Но я не позволю тебе воспользоваться ею, как игрушкой.       — Потому что никто, кроме тебя, не может пользоваться ей, как игрушкой? — с вызовом спросила Каллисто, подняв брови.       — Для меня она не игрушка, что бы ты ни думала, — казалось, на долю секунды в пустых голубых глазах герцога промелькнуло нечто, похожее на тепло. — Клариче — это всё, что у меня есть. Всё, что имеет для меня значение.       Каллисто не могла оставить без внимания секундную слабость Алехандро.       — И при этом ты бы запер её в шкафу и окружил цепями, будь у тебя такая возможность, — она отклонила голову назад, чтобы рассмотреть выражение лица Сандро: взгляд его внезапно стал рассеянным. — И всё же ты не сбежал, а решил остаться в культе вместе с ней, овладел чернокнижием, насколько тебе хватило скудного таланта, но ей ты не позволяешь пройти истязания. Чего же ты так боишься, Сандро?       Медичи с лёгкостью встретился взглядом с матроной, но промолчал.       — Ты мог бы потребовать провести истязания хотя бы ради того, чтобы стать её ментором. Ты был бы первым чернокнижником, связавшим свои тело, сердце и душу с ведьмой. О, ты наверняка ведь слышал, что такая связь хана станет удивительно разрушительной в своей мощи. Плоть, кровь, разум и чувства — всё это свяжет тебя и Клариче ещё крепче, чем сейчас. Но ты этого не просил… — Каллисто поняла, что мысли об этом странным образом вертелись в её голове уже давно, но никак не формировались в полноценную идею.       Матрона ощутила, как невидимые холодные цепи, окружившие грудь, отпустили её, и она смело приблизилась к молодому адепту ещё ближе, почти соприкоснувшись с ним своей грудью. Тот не шевелился, глядя на неё сверху вниз.       Предположение сверкнуло в зелёных глазах колдуньи мрачным торжеством.       — Ты знаешь, что в этой связи хана сильнейшей будет именно она, а не ты. Ты станешь зависим от одного её вздоха, не так ли? Вот в чём дело. Ты никому не позволишь стать хозяином её мыслей и чувств, но и сам не можешь себе позволить такой роскоши… Потому что твоей власти над Клариче придёт конец.       Слова били стекло во рту Сандро, судя по тому, какой ослепительной яростью загорелись его глаза. Но, помимо гнева и безумного голода, Каллисто разглядела в дёрнувшихся бровях и линии губ ещё кое-что.       Жуткий страх.       И Каллисто ощутила прилив невероятной силы, едва уловила в его эмоциях именно этот липкий ужас. Сила окружила её и заставила вдохнуть полной грудью. Матрона, издеваясь и демонстрируя свою силу, коснулась обнажённой груди Сандро — он предпочитал держать полы верхней части робы распахнутыми до пояса.       Касание холодных пальцев матроны заставило кожу вокруг них покрыться мурашками. Алехандро сипло втянул воздух через нос, стиснув до скрипа челюсти. Руки за спиной напряглись до побелевших костяшек.       — Как сильно бьётся… Ты и впрямь испугался, — Каллисто растянула уголки губ; зелёные глаза продолжали гореть ледяным пламенем. То выражение растерянности и глухого возбуждения, которое прорывалось за непроницаемой маской Медичи, расслабило нервы матроны и заставило её озвучить вопрос, уже долгое время мучивший её: — Скажи же мне, Сандро, что ты пообещал Первородному в обмен на свой дар — пусть и никчёмный?       — Это тебя не касается.       — Касается, мой милый, ещё как касается, — фальшиво улыбнулась Каллисто, погладив Алехандро по чёрным волосам, касавшихся его ключиц. — Мола Фис уже долгое время не благоволит нам. Адепты полагают, что он оставил нас, позволив развлекаться с жалкими объедками истинного колдовства. На истязаниях он ни с кем не говорит, многих самых слабых беспощадно убивает, погружая в самые жестокие кошмары. Но ты очнулся от истязаний быстрее, чем кто-либо из тех, о ком я слышала за все свои годы. А это говорит только об одном: он говорил с тобой.       — Даже если и так, условия сделки с ним никогда и ни с кем не обсуждаются. И ты это знаешь.       — Значит, я права. Он говорил с тобой. Но раз так, почему же он не наделил тебя силой бо́льшей, чем любого другого из адептов, которые были ему безразличны?       В уголках глаз Сандро прорезались едва заметные морщинки. Каллисто против воли нахмурилась, не понимая, чем так рассмешила его. Мысли в её голове перепутались от такой непонятной реакции, и она не успела даже осознать это.       — Почему ты так решила?       — Что?.. — она не успела сформулировать свою мысль, как почувствовала, будто ей в грудь засунули раскалённую кочергу. Но краем потухающего сознания она осознавала, что никакого прямого физического проникновения не было. — Ты…       Лицо её исказилось в гримасе гнева и ужаса, едва она опустила глаза и увидела длинные пальцы Сандро, которые он, широко растянув уголки губ, расположил на её обнажившейся груди. Её кожа под его пальцами завибрировала и, казалось, заходила буграми по телу, направляясь к конечностям фантомными волнами. Невыносимая пытка, сопрягшая в себе рвущие мышцы судороги и высасывающую, режущую боль, как от загноившегося нарыва, распространилась по всему её телу, оглушая. Вмиг ноги матроны подкосились, задрожали, дыхание её оборвалось, и на границе пребывания в сознании, в самые последние мгновения, она осознала, что только что сотворил «бесталанный» Алехандро де Медичи, чей любой шаг «не пройдёт незамеченным».       Он воспользовался редким колдовством, которое мог дать только Первородный. Ту грань энтропии, которой остерегался даже Ишкибал, однажды тоже потребовавший именно её в своих истязаниях.       Неуправляемая и дикая в своей сути способность выкачать жизненную силу из человеческого существа.       А ведь Алехандро на обучении отплёвывался от энтропии — её сложности и опасности. Лицемер?       Он не иссушил её полностью, оставив небольшую брешь для того, чтобы хватило сил сердцу перекачивать кровь по органам. Сандро придержал Каллисто за талию, едва та, потеряв сознание, обмякла в его руках. Ухмыльнувшись, он поднял её и положил на кровать, побеспокоившись о максимально естественной позе, словно та спала.       Прислушался к своим ощущениям и вдохнул полной грудью, ощутив такой всепоглощающий прилив эйфории, что ему показалось на долю секунды возможным сломать и перестроить всё их убежище одной силой мысли.       Внутри него клокотала мощь. И времени у него было немного.       Прежде чем уйти и закрыть за собой дверь, Сандро в последний раз кинул насмешливый взгляд на опытную чернокнижницу, которая попалась на такой лёгкий риторический трюк и ослабила бдительность. А бдительность, осторожность и контроль над своим разумом, своими чувствами — это самый главный щит для любого чернокнижника. Потерять его — умереть.       Но самым страшным было не это.       Энергия чернокнижника на самом глубоком уровне сливалась с его мыслями, чувствами, страхами, надеждами и чаяниями. И впитав её, другой мог проникнуться секретами, которые могли стоить чернокнижнику всего, что он имел.       Алехандро долго думал над тем, что без силы Каллисто он бы не смог добиться своей цели. Он и впрямь ещё не был достаточно авторитетен и могущественен для того, чтобы избавиться от своего отца, ставшего сердцем всего Римско-католического мира. Пока он был так слаб, проклятый Джулио был для Алехандро недосягаем. Но теперь, с силой самой сильной чернокнижницы в их клане, всё должно было измениться.       И не только расклад сил между Джулио и его приёмным сыном.       Алехандро думал о том, что Каллисто, очнувшись, непременно захочет отомстить ему за столь непозволительную выходку. И «выходку» — это мягко сказано. Использование высасывающей энтропии каралось в Культе самой страшной карой, но была мера и похуже — за такое карал сам Первородный.       Если его не предупредить, разумеется, как поступил сам Сандро в день своих истязаний. В ином же случае влезать в суть другого чернокнижника и поглощать его дар значило красть у самого Первородного.       Сандро плюнул на это дело, решив, что сумеет как-нибудь обелить своё имя. Получись у него убить Джулио и раздобыть манускрипт, Культ добился бы своего, а, следовательно, его промах восприняли бы как строгую необходимость. Жертву во имя блага Культа.       Но теперь Алехандро знал один малюсенький секрет Каллисто, который, реши он разгласить его, мог стоить ей не только пребывания в Культе — но и жизни.       Он обнаружил свою сестру в одной из комнат их убежища, поглощённую прочтением чего-то настолько, что не заметила, как Алехандро вошёл. Он замер, глубоко очарованный тем, как изящно она держала свою осанку, словно ни на секунду не забывала о своём герцогском воспитании, как красиво падали смоляные локоны на уже прочитанную страницу, как она не сразу заправляла их за ухо. Самые прекрасные из существующих голубые глаза пытливо и шустро бегали по строчкам; на некоторых моментах над ними сводились в одну линию густые чёрные брови.       Чернокнижник был настолько поглощён своим занятием, что не заметил, под стать сестре, как на него выжидающе глядели две пары глаз из другой части комнаты.       — Клариче, — осторожно шепнула одна из девушек, имя которой он, разумеется, знать не знал. Вид у неё был настороженный, словно она не понимала, будет ли ей что-то за то, что прервала это немое разглядывание.       А опасения не были беспочвенны. Как только Алехандро понял, что обожаемая сестра была не одна, а в компании каких-то девиц, выражение глаз его в один миг сменилось с завороженного на яростное и презрительное.       Едва острый подбородок юной Альбицци дёрнулся в сторону подруг, в поле зрения Клариче наконец попал и её брат.       — Алехандро? Что ты здесь делаешь? — она вытащила закладку, заложенную между страниц где-то в конце и положила её на ту страницу, где остановилась. Закрыла книгу и подошла к брату, хитро улыбаясь ему. — Сейчас ночь. Что-то случилось?       Медичи неотрывно разглядывал сестру, словно на долю секунды забыл, зачем вообще пришёл. Клариче слегка нахмурилась, будто что-то странное подметила, и приложила ладонь к лицу брата.       — Ты выглядишь как-то иначе...       — Как? — едва не промурлыкал он, прикрыв глаза.       — Сильнее.       Медичи мягко улыбнулся сестре, погрузив затем обе ладони в её волосы, поглаживая, путаясь в них, массируя кожу головы. Клариче непонимающе моргала. Алехандро прикрыл веки и вонзился пренебрежительным взглядом в сторону двух оторопевших адепток, занимавшихся какими-то бесполезными опытами с зельями.       — Брысь отсюда. Оставьте нас с сестрой наедине.       Девушки нахмурились и переглянулись.       — Ты не можешь приказывать нам. Это место Ковена.       Медичи надменно хмыкнул, притянув к своей груди голову Клариче.       — Ковена не существует. У вас нет ни верховной, ни других прошедших истязания ведьм, кроме Еновы и ещё двух старух. Так что повторяю ещё раз: брысь отсюда.       — Лета, Миелин, — Клариче явно было некомфортно из-за высокомерного тона Алехандро, но с его просьбой она была солидарна, — дайте нам поговорить.       По сердцу Алехандро прошёлся болезненный спазм, когда он понял, что сказаны эти слова были мягче обычного тона его сестры. Конечно, он знал, что эти недостойные адепты хорошо относились к новенькой — без солидарности и тесных связей их пародия на культ не смогла бы существовать. И он не мог не согласиться с этим: его сестра была слишком идеальна, чтобы к ней не тянуться.       Он прижал её крепче к себе.       Но Сандро не мог допустить даже мысли, чтобы она открыла своё сердце хоть кому-то, кроме него одного. Даже другим ведьмам. Никогда. Никто в этой жизни не сделал для Клариче больше, чем он, а потому никто не заслуживает её расположения.       Может, Лета и Миелин и собирались ещё что-то возразить, сделав упор на непозволительное поведение Алехандро и его неспособность указывать им, но его свирепый вид потушил их решимость.       Едва Медичи и Альбицци остались наедине, Алехандро окружил Клариче тугими объятиями, будто желая вдавить в себя. В его повадках и жестах всегда было что-то дикое, но даже нынешнее его поведение выходило за стандартные и привычные ей рамки их странных отношений.       — Да что с тобой такое? — спросила она, и её голос фактически потонул в его одеждах. Щекой Клариче упиралась в его горячую грудь, чувствуя за клеткой из рёбер, как сумасшедше колотилось сердце.       — Я кое-что сделал, душа моя, — прошептал он в её макушку в каком-то ненормальном возбуждении, словно собирался исповедаться. — И кое-что узнал… Всё изменится, понимаешь? Всё изменится. Теперь мы добьёмся всего.       — И что ты узнал?       Сандро окружил лицо Клариче своими ладонями.       — Каллисто — это Эруина. Та самая колдунья, которая прокляла Ишкибала.       Клариче замерла на миг и по ощущениям, казалось, перестала дышать. Судя по лицу, она была то ли в ужасе, то ли в каком-то предвосхищающем возбуждении.       — Как это возможно? — слова вырвались из её горла тихо, словно она боялась произнести их вслух. Клариче коснулась холодными руками ладоней Алехандро, которые обнимали её лицо. — Откуда ты узнал?       — Я использовал энтропическое иссушение.       Глаза Клариче округлились в оглушительном шоке. Как и любая адептка, она была ознакомлена с запрещённой стороной самого сложного раздела колдовства.       — Ты — что? — её рот открылся и закрылся в немом ужасе, и Алехандро пресёк любые попытки разразиться какими-то прочими речами, прислонив к её губам палец и любовно погладив.       — Тише, душа моя, так нужно было. Только так мы доберёмся до Джулио и прикончим его раз и навсегда. Теперь мне хватит сил разобраться с ним… и не только это, — он болезненно впился в её худые плечи, погладив выпирающие косточки ключиц большими пальцами. — Теперь Каллисто в наших руках. Она сделает всё, что мы скажем… Понимаешь? Она — сердце этого культа. От неё зависит всё.       Глаза будущей ведьмы загорелись нездоровым блеском.       — Если Ишкибал узнает… — взгляд её расфокусировался и устремился куда-то сквозь брата.       — …он убьёт её, — закончил за неё мысль Сандро. — Но нам не нужно, чтобы она была мертва. Нам нужно, чтобы она была… покорна и послушна. Каллисто многое знает, и без неё мы не найдём Коготь Шабаша, даже когда раздобудем манускрипт. Поэтому я заставлю её молчать.       Клариче выглядела крайне обеспокоенной. Алехандро ожидал, что она взбудоражится, но ожидал увидеть скорее предвкушение, под стать его собственному. Но ошибся.       — Она же отомстит тебе.       — Что она может сделать? Проклянёт меня? Отравит? Если она предпримет попытку что-то сделать со мной, останешься ты — и расскажешь всё Ишкибалу.       — Она может навредить нам обоим, — Клариче покачала головой.       — Когда я убью Джулио и получу манускрипт, культ сплотится вокруг меня. И Ишкибал будет всегда рядом со мной. Она не решится навредить ни мне, ни тебе, душа моя.       Альбицци задумчиво провела языком по губам, сощурившись.       — И когда ты собираешься это сделать?       Медичи погладил по волосам сестру и затем отошёл на несколько шагов, осматривая убранство комнаты. Чтобы собраться с мыслями и проверить, не читала ли Клариче или другие ведьмы что-то, что ему бы не понравилось. Проходя мимо оставленной на столике книги, которую читала Клариче, он поднял её и принялся рассматривать со всех сторон.       — Завтра вечером Джулио собирает в своём доме членов Папской курии. Среди гостей будут посланники французской короны, с которыми будет обсуждаться новый договор, который перечеркнёт все чаяния Ватикана сохранять видимый нейтралитет между Карлом и Франциском. Курии это явно не понравится.       Алехандро открыл книгу на том месте, где сестра оставила закладку. Томик был посвящён углубленному изучению проклятий. Такое можно было попробовать только при условии заключения хана с могущественной ведьмой, а без него — угрожало мучительной гибелью. Зачем ей такое читать? Сандро бросил очень странный взгляд через плечо, и ему совершенно не понравилось, как нахмурилась Клариче. Нахмурилась, будто ей категорически не нравилось, что он осматривал её вещи.       Но промолчала.       — Там будет Фарнезе.       — Алессандро Фарнезе? — Клариче подняла брови, вспомнив эту фамилию. — Это же союзник отца.       Спина Сандро напряглась.       — Ты всё ещё называешь его отцом?       Клариче постаралась сохранить невозмутимый вид.       — Привычка, — она пожала плечами.       Ей хотелось скорейшим образом сменить тему: Алехандро никогда не были понятны тёплые — или хотя бы нейтральные — чувства сестры к этому чудовищу, убившему Симонетту. Лицо Сандро исказил гнев, но он прикрыл глаза и расслабил мышцы, пытаясь успокоиться.       — Фарнезе был союзником отца до его понтификата. Изначально Папой должен был стать именно он, но всё пошло не по плану. С тех пор сторонники Фарнезе неустанно нашептывали ему о том, что властвование Джулио — нарыв на теле святой церкви.       — И отец… Джулио об этом знает?       — Разумеется. Поэтому он и собирается отравить всех сторонников Фарнезе и его самого из курии на завтрашнем ужине.       На лице Клариче расцвёл скепсис, она свела руки на груди.       — Всем же будет очевидно, кто будет отравителем. В чём смысл?       — В том, что Джулио окончательно отчаялся. Он слаб, немощен, но всё ещё удивительно живуч. Великого понтифика невозможно принудительно освободить от ношения тиары, а потому никто ничего не сможет сделать. А вину сбросят на кого-нибудь из курии, кто придерживается мнения, что стоит склонить свои симпатии в сторону Карла, разорителя Рима.       — И что ты собираешься сделать?       — Спасти Фарнезе жизнь, — губы Сандро растянулись в жутковатой ухмылке, голубые глаза горели пугающим холодом и, казалось, прожигали насквозь. — Завтра вечером Джулио и все его последователи испустят дух.       Конечно, Альбицци долгое время втайне мечтала о том, чтобы Алехандро забыл о своей смертельной обиде на отца за предполагаемое убийство матери. Ей бы хотелось, чтобы они уже закрыли эту страницу и жили дальше, помогая тем, кто обратился к колдовству, найти свой дом и своё предназначение. Для Клариче, которая не чувствовала своей принадлежности ни к чему, кроме своего дара и своего брата, подобные вопросы имели особый сакральный смысл.       И то, что он пришёл к ней и рассказал о тайне Каллисто, а затем и вовсе поделился своим планом — чего раньше за ним никогда не замечалось…       — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — почему-то эти слова Клариче произнесла тихо, словно губы её онемели.       — В кои-то веки твоим талантам найдётся применение, душа моя. Ты создашь яд, который умертвит Джулио и его сторонников. Но не примитивный аконит, а что-то… незаметное. И я не хочу, чтобы в отравлении обвинили Фарнезе.       — Незаметное? Не хочешь, чтобы отец посчитал тебя своим убийцей? — лукаво спросила Клариче, склонив голову набок. — С каких пор ты не мечтаешь о том, чтобы твоё имя стало последним, что он произнесёт перед тем, как испустить дух?       Алехандро погладил пальцами свой перстень, символично подаренный Ишкибалом в день прибытия в культ.       На самом деле, он просто снял его с торговца, которого они обчистили, прежде чем вернуться с провиантом и одеждой. Все десять пальцев Ишкибала уже были заняты кольцами и перстнями, и Алехандро просто удачно оказался рядом. На камне даже остались следы крови того мужчины, которые Алехандро стирать не торопился.       — Я не сказал, что не хочу этого, — голос Алехандро наполнился звенящим возбуждением. — Я хочу, чтобы яд был нетривиальным. Чтобы убил медленно и болезненно. Чтобы раздробил Джулио все кости. Чтобы превратил кровь в кипящую смолу. Чтобы заставил все его мышцы гореть огнём и осыпаться пеплом. Чтобы не оказалось противоядия, — говоря эти слова, он едва не задыхался от удовольствия, хотя и говорил спокойно, расслабленно растягивая слова. — Со мной отправятся лучшие адепты Каллисто и Ишкибала. Мы устроим массовое отравление и дадим о себе знать. Культ станут бояться. Приготовься, душа моя, скоро всё изменится.       Клариче поражённо слушала брата, не понимая, как в ней так легко перемешивались столь противоречивые эмоции: ей претила его жестокость, но она понимала и поддерживала его мотивы — а к его садистским наклонностям за столько лет и впрямь успела привыкнуть.       Она восхищалась его умением играть со столь могущественными противниками, ставя всё на карту. Алехандро обладал стратегическим мышлением, но никогда не преуменьшал значение тактики. Ненавидел проигрывать, но умел уходить в тень и выжидать, словно хищник.       И её пугала его отчаянность. Если сегодня, будучи в Культе фактически никем, он использовал иссушение, чтобы поглотить силы сильнейшей колдуньи Культа и проникнуть в её тайны, — и только ради своей мести приёмному отцу, то что ожидало его завтра? Какие ещё грани он решит сломать?       Он не воспринимал авторитеты и фактическую власть. Если не соглашался с системой — возглавлял её. Его не волновали негативные последствия — он предпочитал решать проблемы по мере их поступления. В быту герцогом он не имел возможности реализовать свои таланты, поскольку предубеждение народа и его собственная чрезмерная жестокость не могли идти рука об руку.       Такие тираны, как её брат, вдохновлялись своими успехами, которых они достигали благодаря своей жестокости, — и продолжали потакать своим самым тёмным сторонам. Становились сильнее. Лучше управляли. Вели своих последователей к реализации своих целей — и постепенно превращались в объект поклонения. Убеждались в своей правоте и исключительности.       Клариче Альбицци криво улыбнулась. Она не могла противостоять своей глубокой привязанности к этому тирану, который любил только её. Что бы он ни сделал, она будет на его стороне.       

* * * * *

                    Придя в себя после иссушения, Каллисто в первую очередь подумала о том, что всё складывалось как нельзя лучше: воспользовавшись запрещённой техникой против собственной матроны, Алехандро подписал себе смертный приговор — и дал тем самым Каллисто повод убрать его с дороги.       Во вторую очередь она столкнулась с тем, что он знал о её тайне.       Ей показалось, что небо и земля накренились и грозились перевернуться.       Но Медичи сказал, что они с сестрой сохранят эту тайну, если Каллисто пообещает быть тихой и послушной. Станет и дальше воспитывать адептов и не решит встревать в дела Алехандро. Станет, напротив, поддерживать его начинания.       Поражённая и истощённая, она была вынуждена согласиться на эти условия. И видя, с каким облегчением Ишкибал всеми руками поддержал рискованный и почти самоубийственный план выскочки Медичи — проникнуть в поместье Папы, отравить его и его сторонников, затем исчезнуть, чтобы в дальнейшем проникнуть в Ватиканскую библиотеку и выкрасть манускрипт, — Каллисто признала, что проиграла эту битву. Адепты про себя, разумеется, боялись таких перемен, но покорно шли за горевшим своей идеей Сандро, потому что доверяли его чутью, следовали за его даром убеждения и верили в светлое будущее могущественного Культа чернокнижников, перед которым бы сотрясались монаршие дома не только Европы, но и всего мира.       Каллисто только угрюмо смеялась над этими чаяниями, предполагая, что мальчишка Медичи даже с её силой не сможет ничего добиться — слишком сильный идеализм, слишком смелые амбиции, слишком маленький ум.       А задумка Сандро внезапно возымела оглушительный успех.       И когда он вернулся спустя несколько дней в Культ вместе со всеми выжившими в этой сумасшедшей кампании адептами, которые были одурманены успехом, и в руках держал манускрипт, матрона ушла в тень.       И когда Климент, спустя время, умер мучительной смертью вместе со всеми своими последователями, а перепуганные епископы из курии пустили слух о чудовищных чернокнижниках — «детях сатаны», которые стали предвестниками Апокалипсиса, — Культ начали бояться, а опьянённые этой славой чернокнижники провозгласили Сандро своим магистром.       Мальчишке поклонялись, веря в то, что именно он приведёт их организацию к месту под крылом у самого Первородного, потому что сделать то, что он сделал, доселе не удавалось никому — и не удалось бы никому, кроме него самого. Алехандро умело манипулировал любовью к себе, которая незаметно перешла все границы уважения и превратилась в поклонение, умело имитируя заинтересованность в судьбах своих последователей и приверженность идеям Культа.       И у него это получалось невозможно легко: потому что и то, и другое было пустой выдумкой. На деле Алехандро не волновало ничего, кроме власти и своей сестры. Он жаждал силы Когтя с одной только ему понятной целью, которую он скрывал ото всех, даже от Ишкибала, и поэтому одержимо пытался выяснить его местоположение.       Эруина понимала, что отныне её авторитет в Культе необходимо было выстраивать заново. И было бы с её стороны огромной ошибкой пытаться идти против Алехандро, оппонируя любым его задумкам и идеям. Таким образом она бы лишилась последней поддержки среди последователей. Мудрая матрона поступила противоположным образом: она всеми силами принялась поддерживать молодого магистра во всех его начинаниях, с яростью инквизитора расправляясь с теми, кто в нём сомневался, и обучая адептов в поклонении Первородному, магистру и их целям.       Правда она и закладывала в их головы иную обоюдоострую идею о непогрешимости Сандро. Многие годы она убеждала их в том, что всё, о чём печётся магистр, это культисты и их процветание. Завышая ожидания к магистру, она завышала и требования к нему.       Она знала: теперь одна крупная ошибка — и Культ его не простит.       А Сандро на какое-то время, казалось, и забыл о существовании Каллисто. И она этим успешно воспользовалась. Самой большой ошибкой Алехандро де Медичи было дать понять, где было его самое слабое место.       Клариче Альбицци.       Взращивая поклонявшихся Сандро рабов-культистов, Каллисто параллельно занималась тем, что медленно вскармливала самостоятельность и амбиции в голове его юной сестры. И пока новый статус Сандро вынуждал его и Ишкибала колесить по стране, где они пребывали, и искать новых последователей, Каллисто проводила время с Клариче. Сначала в компании других ведьм, затем подстраивая обстоятельства так, чтобы остаться наедине с ней. Постепенно узнавая её слабые точки.       Малютка Клариче с детства не знала матери и не была обласкана родительским вниманием. Отчасти из-за этого ей и двигала слепая любовь к брату-тирану. Но Клариче — к сожалению или к счастью — не оказалась легковерной дурочкой, которая бы бросилась в объятия к той, которая бы сымитировала для неё мать. Альбицци выросла рядом с братом и во многих аспектах была невероятно на него похожа — и недоверчивость и осторожность были явно в числе их общих отличительных черт.       Эруину это, впрочем, совершенно не останавливало. За свою долгую жизнь она сумела овладеть сердцами слишком многих людей, чтобы сомневаться в себе перед лицом брошенной девочки-бастарда.       Об этом в очередной раз размышляла матрона Каллисто, украдкой наблюдая за взволнованным лицом Клариче. У ученицы Еновы подрагивали губы, сведённые в тонкую линию, лоб исполосовали глубокие морщины, свидетельствовавшие о глубокой встревоженности, а руки были напряжённо сведены на груди.       Адептка Миелин пребывала во сне, который был последней тренировкой перед истязаниями, всего лишь второй час — и ничто из того, что наблюдали мудрые ведьмы, не свидетельствовало о том, что девушка вообще очнётся. Колдуньи погружали адепта в сон-проклятие, в котором проецировались все его самые страшные кошмары, и только после успешного выныривания из проклятого сна адепт мог рассчитывать на то, чтобы рискнуть погрузиться в беспространство Мола Фиса — мир, где, проиграв ему, нельзя было проснуться вовсе.       Все адептки, собиравшиеся пройти истязания, с лёгкостью проходили этот этап.       — С ней что-то не так! — Клариче, доселе напряжённо наблюдавшая за тем, как одна из её «сестёр» задрожала прямо на ритуальном столе, не выдержала и импульсивно приблизилась к спящей, схватив её за руку.       — Клариче, отойди от неё! — рявкнула на неё Енова, которую Сандро прозывал старухой, зная об её истинном возрасте — она была совсем немного младше Эруины. На деле же она выглядела точно так же молодо, как и другие «старожительницы» Культа. — Вот же несносная девчонка…       — У неё белки жёлтые! — ахнула Альбицци, пальцем отодвинув закрытое веко девушки. Затем ладонь флорентийки переместилась на горячий лоб Миелин. — И жар!       — Такого не должно быть, — произнесла Лета, доселе стоявшая рядом с Каллисто, с которой была связана ханом. Её брови взволнованно сошлись на переносице. — У неё печень отказывает. Но на стол она ложилась здоровой.       — Она умрёт, если мы её не разбудим! — вскрикнула Клариче, принявшись водить руками по телу адептки, пытаясь разбудить её известными ей способами.       Странная симпатия, возникшая между двумя землячками, не осталась незамеченной ни для кого в Культе. И пусть Клариче по понятным причинам оставалась нелюдимой и ни с кем особых дружб не водила, именно Миелин она помогала с постижением колдовских тонкостей. Другие адептки вторили вынужденной холодности Клариче и не навязывали своё общество, но именно Миелин, несмотря на всё, подчёркнуто тепло относилась к юной Альбицци.       Однажды Миелин едва не грозило вылететь из шабаша — никак не давались ей некоторые элементарные для любой ведьмы зелья. Не сильно дружила Миелин и с проклятиями. И стоило однажды Каллисто заметить, как ночью Клариче тайком пробиралась к комнате Миелин только затем, чтобы передать сделанные вместо неё зелья, как она тотчас поняла, что как раз этим и сможет воспользоваться, чтобы проломить стену изо льда, которой окружила себя уязвлённая малышка Клариче.       Едва Альбицци прибыла в культ, она ни на шаг не отходила от своего брата и, хоть и видела, что к ней относились хорошо, не понимала, как выстроить грамотную и здоровую дружбу с новыми для неё людьми, ещё и так похожими на неё саму. Миелин же почти с самого первого дня, едва Алехандро ослаблял свой бдительный контроль, налетала на Клариче с увлечёнными расспросами о детстве и юности в качестве сестры самого герцога де Медичи, о котором сама Миелин так много слышала. Сама она была дочкой одного из торговцев, чей успех основывался на выданном однажды Медичи кредите. Её семья была очень благодарна всему дому Медичи.       — К сожалению, она умрёт, — вздохнула Каллисто, изобразив горечь на лице. Клариче вперилась в неё обезумившим взглядом, дрожащими пальцами поглаживая лоб бессознательной Миелин. — Если у неё отказали органы во время сна, значит, с ней там что-то случилось. Вытащим её оттуда — она умрёт в любом случае. Пусть хоть умрёт во сне.       — Что за чушь! У нас есть кровоостанавливающие зелья, у нас есть…       — Клариче, — строже произнесла Каллисто без тени привычной в общении с ней снисходительности. — Отойди от Миелин.       У спящей адептки тем временем пошла кровь носом. Клариче, заметив это, задрожала. Ведьмы с любопытством и настороженностью наблюдали за обычно бесстрастной сестрой магистра, которая, казалось, готова была в любой момент вспыхнуть.       По отмашке матроны Лета и ещё одна ведьма подошли к Клариче и попытались мягко оттащить её от Миелин, из которой с каждой секундой тихо вытекала жизнь. Из глаз Альбицци покатились слёзы. Каллисто едва сдержала улыбку, наблюдая за желаемой реакцией.       Разумеется, она понимала, чем был чреват сон-проклятие для той, кто была беременна. Миелин думала скрыть то, что носила в своём чреве дитя, или же и сама об этом ещё не подозревала. В любом случае, Каллисто это было на руку: для Клариче, которой было чудовищно сложно привязываться к людям, потерять единственную подругу было сравнимо с катастрофой. Это читалось в каждом её отчаянном жесте — от равнодушия её не осталось ни следа.       — Разве нельзя вторгнуться в её сон и вытащить её оттуда, сестра-матрона? — спросила ещё одна подопечная Каллисто, Сцилла. Она взволнованно надкусывала длинный ноготь указательного пальца и снизу-вверх смотрела на старшую чернокнижницу. — Такое ведь уже было.       Клариче замерла, со свистом втянув в себя воздух. Она жадно впитывала каждое слово.       Матрона с усталым видом потёрла лоб.       — Такое возможно только в двух случаях: если ты связана ханом с тем, кто спит, или если ты предвестница, — она скептически взглянула на зардевшую Сциллу. — Плохо учила материал, девочка моя. Мы насылаем кошмарные сны, а не вытаскиваем из них не без причины. Если вытащим её, не имея особого колдовства предвестников или печати хана, то она в любом случае умрёт.       Ведьма потупила глаза, засмущавшись из-за своей некомпетентности. Клариче забегала глазами по каменному полу залы, о чём-то напряжённо думая, и наконец дёрнулась в руках своих сестёр.       — Каллисто, позволь мне ей помочь! Я смогу!       — Ты даже не ведьма, — раздражённо выдохнула матрона. — У тебя самой ещё истязаний не было. Так как ты ей собираешься помочь?       Клариче взглянула с такой мучительной болью и надеждой, что Каллисто едва сдержалась от того, чтобы не захлопать в ладоши от торжества. Именно этого она и хотела.       — Я хорошо знаю об истязаниях. Если мы разбудим Миелин и затем быстро погрузим её в беспространство, границы её сил расширятся волей Первородного, и она, возможно, исцелится хотя бы частично. Это даст нам время долечить её.       — И ты… решишься на такой риск? Вмешиваясь в истязания, ты и сама подвергнешься большой опасности, — напутственно произнесла Каллисто, голосом выражая скорее скепсис, чем воодушевление, но тем самым она всего лишь подстёгивала Альбицци к правильному ответу.       И та сыграла как по нотам.       — Я пройду истязания и свяжу её ханом с собой, — Клариче со страстью в глазах приложила ладонь к груди. — Миелин не умрёт.       Каллисто в ответ лишь хмыкнула.       — Думаешь, у тебя хватит сил, дорогая?       — Не думаю. Знаю.       Вот оно. Вот то, что так долго Каллисто пыталась вытащить из закрывшейся в собственной скорлупе девочки.       Стремление к силе, вера в свои способности. Именно для такой, как Клариче, это было неким спусковым механизмом. Выйди она из тени воли Алехандро хоть раз — и прецедент навсегда запечатается в её памяти.       Любящий старший брат запретил ей проходить истязания, не допуская и мысли, чтобы хоть кто-то возымел влияние на её чувства и мысли. Ни одна душа в целом свете не имела единоличного права на Клариче Альбицци, кроме Алехандро де Медичи.       Каллисто всем своим видом изображала колебание и задумчивость, но позволила призрачной надежде — достаточно призрачной, чтобы окружающие её всё-таки заметили, — проявиться на своём лице. Она осторожно подошла к Клариче и положила ей руки на плечи.       — Времени у тебя мало, девочка моя. Ты понимаешь риски? Ты даже не проходила сон-проклятие, чтобы быть допущенной к истязаниям… То, что ты там увидишь, может сломать тебя, убить. Ты можешь не проснуться…       — Я справлюсь, — без толики страха произнесла Клариче, и это в некотором роде заставило Эруину задуматься.       Такая реакция говорила о том, что юная Альбицци думала об истязаниях. Думала, прикидывала свои возможности. Самих истязаний она, видимо, не боялась. Значит, всё, что её останавливало, это Алехандро.       И он только что проиграл.       — Твой брат будет недоволен, — тише добавила Каллисто, положив руки на плечи ученицы Еновы.       Уточнять, чем будет недоволен Медичи, не стоило. На лице адептки отразился глубокий мрак — она отвернулась.       — Он поймёт. — И добавила ещё тише: — Надеюсь.       Каллисто, мягко улыбнувшись, притянула к себе дрожащую от волнения Клариче и обняла, по-матерински погладив чёрные волосы. Она знала: в эту минуту Альбицци не станет думать о том, что это была возможная манипуляция со стороны той, кого иссушил её брат. Все мысли Клариче были заняты подругой, а потому Каллисто могла воспользоваться случаем, чтобы проявить ласку и заботу по отношению к этой несчастной девочке.       Что бы там Сандро ни думал, а Каллисто испытывала совершенно искреннюю жалость и приязнь к его сестре, а не только эгоистичное желание воспользоваться ей, чтобы избавиться от него.       Можно ведь сочетать приятное с полезным.       Конечно, Миелин должна была выжить, в том Каллисто не сомневалась. Едва истязания Клариче закончились бы, Миелин тут же вырвали бы из проклятого сна и погрузили в истязания, не дожидаясь, пока её сердце окончательно остановится.       — Моим ментором будешь ты, Енова? — спросила Клариче, прежде чем другие ведьмы уложили её на стол и закрепили, чтобы в процессе она не поранила себя.       — Разумеется, — вздохнула равнодушно старая ведьма, перелистывая страницы толстой рукописи, посвящённой тонкостям помощи менторов своим подопечным во время истязаний. Информацию новообращённой нужно будет передать в точности, чтобы не подвергнуть жизнь Миелин ещё большей опасности.       Ведьмы помогли своей будущей сестре выпить токсичные зелья, которые, вкупе с заветными словами, бросили сознание Клариче в объятия Первородного, и сомкнули ряды вокруг неё.       Следующие несколько часов матрона наблюдала за двумя своими ученицами, лежавшими бок о бок на ритуальных столах. Вокруг них образовался круг из ведьм, которые в унисон шептали свои молитвы и заклятия, призывая Первородного сжалиться над своими будущими рабынями. Ведьмы и колдуньи-чернокнижницы из последних сил удерживали жизнь в хрупком теле беременной адептки. Они ждали, когда проснётся Клариче в полном расцвете своих сил и совершит практически невозможное.       Время потянулось, словно бесконечное. Руки ведьм, образовавших круг, подрагивали от усталости, и это не укрылось от взгляда опытной матроны. Приблизившись к Лете и Сцилле, она шепнула им:       — Идите отдохните. Мы с Еновой дальше справимся сами. Уже недолго осталось.       — Я не устала, — холодно отозвалась Лета, не отвлекаясь от своего ритуала.       В глазах Сциллы застыл праведный ужас: она совершенно не была уверена в том, что чувствовала себя так же, как более сильная Лета.       Брови старшей ведьмы нахмурились, едва она оценила состояние своих менее выносливых сестёр. Лета вздохнула:       — Ладно, отведи девочек, Сцилла, пусть поспят. И сама отдохни. А я останусь с Каллисто и Еновой.       Матрона улыбнулась и одобрительно похлопала по плечу свою подопечную. Едва Сцилла, которая чувствовала смертельное облегчение, скрылась с остальными ведьмами за дверью ритуальной залы, Каллисто распростёрла руки над телом Миелин, поддерживая необходимое колдовство.       Взгляды ведьмы и чернокнижницы обратились к Енове, которая сидела за столом, подперев ладонью голову, и дремала.       — Он же убьёт тебя, сестра-матрона, — сумрачным тоном прошептала Лета, хмуро взглянув на спящее лицо Клариче. Реакцию Сандро, который вместе с Ишкибалом должен был вот-вот вернуться, нетрудно было предсказать.       Культ ожидал быть пожранным огнём его ненависти.       — Ты ведь соврала, не так ли? Миелин можно было вытащить из сна-проклятия без помощи Клариче. Да, возможно, она бы проснулась уже не такой, как раньше, но уж точно не умерла. На то это и тренировка перед истязаниями…       Каллисто и не думала отвечать, а лишь с каким-то опьянённым видом наблюдала за происходящим. Она каждой каплей крови чувствовала, как в её юной ученице поднималась огромная сила — та, которая была благословлена самим Первородным ещё в те дни, когда крошка Клариче слышала его голос, предполагая, что её вела Богородица или мать, которую она не знала. И лишь попав в Культ, она выяснила, что так Мола Фис говорил с теми, кого считал достойными. Так он наставлял их по пути, который должен был раскрыть все их внутренние тёмные стороны, все их таланты.       Силы и развитие подпитывались конфликтами — и Первородное Колдовство ежесекундно вскармливало их.       Клариче Альбицци с её пережитыми травмами, долгое время сдерживаемой силой и благословением Первородного, должна была стать очень сильной ведьмой.       И тогда…       — Кажется, пора, — спустя какое-то время отчеканила Лета, увидев, как затрепетали веки Клариче.       Тело её покрылось испариной, конечности болезненно задрожали. Опытная чернокнижница наблюдала такое уже, казалось, бесчисленное количество раз.       — Мм?.. — донеслось со стороны Еновы. Увидев, как зашевелилась Клариче, старая ведьма вмиг встрепенулась и окончательно проснулась. — Время?       — Время.       — Что ж, покончим с этим, наконец, — Енова приблизилась к спящим адепткам и озадаченно моргнула, когда Каллисто встала между ней и Клариче. — Что такое?       — Позволь мне.       — Ась? С чего бы тебе хотеть…       — Почувствуй, какая сила исходит от неё, Енова, — Каллисто взяла ведьму за руку и приблизила её ладонь ко лбу будущей ведьмы, жар которого едва не ошпарил кожу женщины. Та стиснула зубы, чтобы не отпрянуть, и напряжённо вгляделась в возбуждённые зелёные глаза сестры. — Ты же знаешь, что не сможешь её контролировать.       Старая ведьма какое-то время непонимающе моргала, глядя на матрону, пока взгляд её не стал сначала осознанным, а затем обвинительным.       — Так ты знала. Знала, что так будет. Это ведь ты всё время подталкивала её к истязаниям. Почему?       — Мне невыносимо смотреть на то, как девочка душит собственный талант, — Каллисто убрала свою руку от ладони Еновы. — Культу нужен Ковен. Ковену нужна верховная. Сильнейшая из ведьм, способная вести за собой, вдохновлять. Среди наших девочек — сплошь пугливые рабыни, только и умеющие быть послушными. Но ведьмы в нашей истории испокон веков были исследователями, постигавшими грани колдовства. И в этой головке, — она указала пальцем на влажный лоб заёрзавшей в стенаниях Альбицци, — сосредоточены ум и пытливость, которых нам так давно не хватало. И я не позволю ей зарыть их в землю.       Енова относилась к Клариче с настороженностью. Она, равно так же, как и Каллисто и другие ведьмы, видела, на что была способна Альбицци, даже не будучи посвящённой в колдовство. Не обладая ханом, она с лёгкостью варила зелья, виртуозно обращалась с простейшими проклятиями и очень тонко понимала все механизмы работы колдовства.       И видела, как она стыдилась своего таланта. Скрывала его от культистов и собственного брата, словно боялась, что однажды он разочарованно покачает головой и потребует, чтобы она исчезла из его жизни.       Логикой Клариче понимала, что Сандро скорее бы убил их обоих, чем позволил ей покинуть его, но страхи детства, прогрызшие ей психику, были иррациональны.       Будучи в его тени, она чувствовала себя комфортнее, словно кот в тесной коробке.       Сомнение промелькнуло в тёмных глазах Еновы, когда она перевела взгляд с матроны на Клариче.       — Сандро это не понравится. Он же запретил нам даже думать о том, чтобы посвящать её.       Мальчишку всё ещё боялись. Даже заматеревшие ведьмы, вроде Еновы.       Сандро даже не нужно было разбрасываться проклятиями, чтобы внушать ужас, помимо поклонения. Он умел посмотреть так, что поджилки тряслись. Глядел прямо в душу, видел все пороки, все страхи — и собирался использовать их. Самым непредсказуемым образом. И тогда, когда точно этого не ожидаешь.       — Это было её желание, — пожала плечами Каллисто, улыбка тенью залегла на её губах. — Кто мы, чтобы препятствовать её порывам. В этом она вся в него.       Енове пришлось уступить Каллисто, впрочем, ведьма не слишком горевала: она чувствовала нараставшую силу Клариче и понимала, что вряд ли сумеет её удержать в узде. То ли дело Каллисто, которая была самой сильной чернокнижницей в Культе — после Ишкибала, разумеется.       Но этот циничный и равнодушный ко всему ублюдок, который плевал на всех членов Культа, скорее бы съел свои перстни, чем решился связать себя с кем-то ханом. А с сестрой магистра, чьим спутником и правой рукой он по доброй воле стал, и вовсе никаких дел не стал бы иметь.       Колдовство колдовством, а от жестокого убийства примитивным смертным способом, вроде кинжала в глотке, он не был защищён. А Сандро в этом вопросе мог быть страшно изобретателен.       Когда сон-истязание обозначил себя к завершению, Каллисто приготовилась завершить заключение связи хана. Обычно ведьмы, долгое время готовившиеся к такой муке, проходили все стандартные этапы погружения в колдовство: организм терзался изменениями, кожа становилась прозрачной, голову терзали страшные мигрени, сил никогда почти не оставалось — и только благодаря старшим ведьмам и чернокнижницам жизнь не покидала окончательно их тела.       А Клариче представало пройти все этапы за один ритуал. Но она была достаточно сильной для такого, Каллисто была в этом уверена, как в своём имени.       Соединив их пряди, смешав кровь со своей и произнеся проклятие, она с упоением наблюдала, как огромная разрушительная волна колдовства поднялась из глубин естества Клариче и разрушила путы беспространства.       Прозрачная кожа новорождённой ведьмы заблестела непонятным свечением, веки резко распахнулись, и глаза, обычно тускло поблёскивавшие небесно-голубым, ныне горели пожирающим алым пламенем. Белки испестрили полопавшиеся капилляры, сухие губы приоткрылись в немом крике, брови поднялись над веками и исчертили лоб морщинами боли.       В следующий же миг Каллисто завершила ритуал, поглотив часть неконтролируемой энергии своей новой подопечной, чьи сокрушительные эмоции едва не повалили опытную чернокнижницу на землю. Чудовищный страх подопечной, перемешанный с её оглушительным горем и чувством утраты, проник в вены Каллисто и заставил ту согнуться напополам. Она едва могла удержать такое количество силы внутри.       Всё то, что высосал из неё однажды Алехандро, вернулось к ней сторицей.       Похоже было на то, как убитая засухой плодородная земля вдруг снова ожила после недели обильных дождей.       Каллисто хотелось разорваться от ощущения триумфа и той клокочущей внутри силы. Теперь она чувствовала то, что чувствовала малышка Клариче, и хаотичные мысли её подопечной упорядочивались в голове матроны без малейшего труда.       Матрона поднялась на дрожащих ногах и приблизилась к ритуальному столу, положив на него ладони, словно боясь повалиться с ног.       — Ксана, девочка моя, у тебя получилось, — Каллисто ухмыльнулась, увидев, как глаза новоиспечённой ведьмы распахнулись, едва та услышала своё новое культистское имя.       Судя по скудным записям, доставшимся Культу от их предтеч, именно так звали верховную самого первого Ковена.       И именно её статую покрошил Алехандро в день, когда решил отвлечь её, чтобы иссушить.       Такая вот ирония судьбы.       Каллисто довольно улыбнулась, погладив истощённую Ксану по голове. Лета и Енова напряжённо переглянулись, наблюдая за такой неестественной для матроны реакцией.       — Поспи пару минут, дорогая. Тебе ещё предстоит многое сделать.       

* * * * *

             Культ встречал своего магистра угрюмым молчанием.       Все знали. Ждали худшего.       Едва переступив порог их убежища под Флоренцией, куда они вернулись, избавившись от Джулио и выкрав манускрипт, Сандро тотчас всё понял. Костьми почувствовал.       И не только он.       Даже Ишкибал, который ещё секундой ранее о чём-то увлечённо повествовал, закрыл рот и замер.       Десятки пар глаз боялись даже моргнуть, и множественные белые белки на фоне теней убежища выглядели угнетающе. Сандро зашагал по дороге к их жилищу с Клариче, и шорох его магистерской мантии казался оглушительным в звенящей тишине. За его спиной проносились шепотки… или ему мерещилось?       Лицо магистра было похоже на каменную маску. Неопытные адепты не понимали, радоваться им или страшиться ещё больше: было ли магистру безразлично то, что его сестра ослушалась его?       Ишкибал изменил своему привычному равнодушному виду. Поравнявшись с магистром, он взглянул на него с внезапной озабоченностью. Сандро смотрел в одну точку перед собой и выглядел опустошённым, словно энтропическое иссушение в одночасье использовали против него самого. Разумеется, Ишкибалу было слишком наплевать на то эфемерное напряжение, которое витало в воздухе, когда в одном помещении оказывались магистр Сандро и матрона Каллисто. Он всё видел, но не придавал тому особого значения. Вопросы власти и её делёжки были стары как мир.       Но если бы дело было в чём-то, касавшемся просто Культа и того, как им нужно управлять…       Но они делили нечто совершенно неделимое.       Человека. Живое существо из плоти и крови, которое обладало своими стремлениями, желаниями, страхами и чаяниями. Клариче, какой бы зависимой от брата ни была, заслуживала того, чтобы не чувствовать себя виноватой за сделанный выбор. А Ишкибал мог поклясться, что малышка Альбицци уже приготовила целый оправдательный монолог. И даже если он мог признать, что она обладала вполне жёстким характером — в вопросах одобрения брата, как правило, чувствовала себя ягнёнком. Несколько раз он становился невольным свидетелем их перепалок, но это было лишь исключением из правил, и Клариче лишь делала вид, что смотрит на Алехандро как на равного.       Когда они оказались перед ложницей Клариче, Ишкибал думал даже театрально зажмуриться, едва Сандро открыл дверь.       И когда энтропант издевательски приоткрыл один глаз, он почувствовал, как по всему его телу прошлась странная волна непривычного беспокойства.       Гробовое молчание сопровождалось ощущением того самого удушья, которым так любил пользоваться Сандро с тех пор, как стал чернокнижником. Клариче стояла у пышущего жаром камина, укутавшись в длинную плотную шаль, и с нечитаемым выражением встретила взгляд своего брата.       Поодаль от Клариче в резном бержере восседала Каллисто. Ишкибал заметил, что на лице у старшей чернокнижницы, равно как и у Альбицци, не было написано ничего, кроме спокойного внимания, но проницательный энтропант с некой снисходительной насмешкой отметил, как та вальяжно закинула одну ногу на другую и расположила локти на подлокотниках.       Словно полностью управляла ситуацией. Знала, что при любом исходе победа будет за ней.       Сандро убрал руки из-за спины, как будто показывая, что делает первый шаг — словно позволяет сестре расплыться в извинениях и оправданиях, поклясться, что всё между ними останется, как прежде. Голубые глаза Альбицци скользнули от глаз брата к его рукам. Она поняла это жест. Следующий шаг оставался за ней.       Взгляды магистра и матроны встретились сразу после того, как стало понятно, что Клариче не собирается бросаться в объятия властного брата — и уж тем более распыляться в бесполезных извинениях. Сандро сощурил глаза, которые зажглись невыносимо опасным спокойствием, а в ответ Каллисто совершила самую большую ошибку, по мнению Ишкибала.       Со всей манерностью подняла правую кисть и уткнулась указательным пальцем в щёку, чуть наклонив голову вбок. Не хватало только ухмылки.       В этом жесте читалось простое и прозрачное: «Я победила, малыш Медичи».       — С возвращением, Сандро, — в официозе, сквозившем в привычно холодном тоне матроны, ярко вспыхивали огоньки злорадства и насмешки. — Как прошёл рейд? Наши ряды скоро вновь пополнятся, надеюсь?       Магистр промолчал, и Каллисто перевела взгляд за его спину, чтобы встретиться взглядами со своим любовником.       — Наш магистр развеял твою вековую скуку, Ишкибал?       — Более чем, — ответил энтропант, всем своим видом выражая подозрительность, захватившую его с головой. — А вы время не теряли, как я погляжу, — он перевёл взгляд на новоиспечённую ведьму, которая стояла у камина на безопасном от них расстоянии. — Как ты себя чувствуешь, Клариче?       Ишкибал увидел, как Альбицци ещё крепче сжала сведённые на груди руки в кулаках. Он обратился к ней по имени. Без привычных «крошка» или «мадонна». Это означало слишком многое для такого, как Ишкибал. Он обращался по имени только к тем, кого в данный момент воспринимал серьёзно, как равного. Значит, в эту самую секунду он признал её, возможно, даже сам того не ведая.       — Ксана.       Ишкибал удивлённо поднял брови, услышав незнакомое имя. Краем глаза он увидел, как в усмешке растянулись губы Каллисто. Она попыталась скрыть свой рот за ладонью, но глаза, в которых читалось превосходство, выдавали её с потрохами. Впрочем, вряд ли она этого не осознавала.       — Что? — эхом донеслось от Ишкибала.       — Теперь моё имя — Ксана.       По голосу можно было с уверенностью сказать, что она совершенно не боялась. Никакой дрожи, никакой сиплости.       — Ты всё же прошла истязания? — вопрос энтропанта подразумевал, разумеется, совершенно другое. «Какого чёрта это произошло?».       — Адептка Миелин скрыла от нас свою беременность. Это обнаружилось тогда, когда сон перед истязаниями едва не убил её, — в разговор вмешалась Каллисто, меланхолично разглядывавшая свои ногти. — Никто, кроме Ксаны, не смог помочь ей. Это была вынужденная мера.       В речах Каллисто всё ещё звучали оправдательные нотки — даже если насквозь фальшивые и искусственные. Но это означало лишь то, что она не успела как следует промыть мозги Клариче. В противном случае она бы наставила её наброситься на старшего брата с обвинениями, а не уйти в глухую оборону.       — Вынужденная? — Ишкибал иронично поднял бровь.       — Вынужденная в той же мере, насколько желаемая. Ксана давно заслуживала того, что получила, пройдя истязания. В конце концов, Сандро, взгляни на неё повнимательнее. Приглядись к тому, какой сильной она стала! Разве это не то, чего ты хотел?       Каллисто поднялась со своего бержера, чтобы подойти к Клариче и положить той руку на плечо. Показывая свою власть.       Ишкибал хмыкнул. Опустил голову и качнул ей, словно недоумевая, как всё могло дойти до такого хаоса.       — Значит, ты связала её с собой ханом.       — Еновы не оказалось рядом в нужный момент, — беспечно пожала плечами матрона. — Я не могла бросить Ксану в самый важный момент её жизни. И я не жалею, хоть и сомневалась раньше, не стану отрицать.       В том, насколько непроницаемым оставалось лицо магистра, было очевидно, сколь много ужасных вещей он совершал прямо сейчас в своей голове с Каллисто.       Ишкибал ощутил невероятно странное чувство, будто он в этой компании был лишним.       И чувство это испарилось, едва он заметил с огромным удивлением, как дёрнулись уголки губ Сандро — и как в ответ дёрнулись веки Каллисто, тут же испортив всё выражение превосходства на её лице. Казалось, будто они молча обменялись какими-то фразами. И тут внезапно магистр расхохотался, и этот ужасный пустой смех начисто стёр остатки улыбки с лица матроны.       — Сколь ты преданна, Каллисто, уж этого я не могу не признать. Столько самоотверженности. Да, ты права, видя Клариче… такой, я бессилен что-то возразить. Она прекрасна.       Казалось, воздух спёрло из груди Ксаны. Лицо юной ведьмы просветлело, руки её расслабились и повисли вдоль талии. Она впилась в брата странным, нечитаемым взглядом.       В следующую секунду Сандро невыносимо медленно повернулся к своей правой руке.       — И ты не только в этом права. Моя сестра заслуживала лучшего. И я думаю, что кое-кто ещё заслуживает кое-что узнать.       Лицо Каллисто исказилось, словно зеркало пошло трещинами. В груди матроны комком свернулась тревога, к горлу подступила дурнота.       — Ох, речь о вашем покорном слуге? — Ишкибал театрально приложил ладонь к груди, округлив глаза. — И что же я заслуживаю узнать?       Взгляни он сейчас на перепуганное лицо Каллисто, мог бы наверняка обойтись без ответа. Он мог бы догадаться, что любовница совершила что-то очень плохое — и теперь смертельно боялась, что он об этом узнает. Любви меж ними не было, равно как и иных обязательств, поэтому сложно было представить, что же такое она могла натворить. Кроме его прошлого. И пару раз у Ишкибала уже промелькнули какие-то шальные сомнения, которые он решил игнорировать.       Но сейчас Ишкибал был так увлечён выражением лица магистра, что и не подумал взглянуть на неё.       Слова «Сандро, нет» так и застряли в её сухой глотке.       — Сандро, — бархатистый и необычно властный голос Клариче разрезал звенящую тишину, — нет.       Казалось, эти слова воткнули нож в спину магистра. Он с совершенно сокрушённым видом оглянулся на сестру. Оказался бесповоротно нем. Не смог сказать хоть что-то, даже примитивное «что ты сказала» вспыхнуло у него на языке и тут же рассосалось.       Голубые глаза магистра заволокло тьмой.       Она предала его. Она сделала выбор, пойдя против его воли, — несмотря на всё, что он для неё сделал, несмотря на все жертвы, на которые он пошёл ради неё. Сколько раз её могли убить во сне, а он вставал между ней и придворными ублюдками, для которых честное имя Джулио Медичи и его сына было превыше жизни его любимой сестры — которая спасла ему жизнь.       Он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы она была одета, сыта и окружена его любовью. Он опутал себя грязным колдовством ради того, чтобы, оказавшись в Культе, она не чувствовала себя одиноко без него. Клариче ведь не смогла бы жить без него — равно как и он бы не смог…       Но теперь она смотрела прямо ему в глаза — такая чужая, перерождённая в бездне этого колдовства в непонятную ему Ксану — и давала понять, что не хотела, чтобы он бросил эту тварь Каллисто прямо в руки Ишкибала за предательство.       Идиоту ведь понятно, что всё это было её уловкой. Она едва не светилась от самодовольства. Если она думала, что Сандро всё это время верил в её безоговорочную преданность, то была круглой дурой. Но Каллисто, конечно, дурой не была — и доказательство этому стояло у этого самого камина перед ним прямо сейчас. Смотрело с робким вызовом, которого он никогда не видел, даже если она пыталась перечить ему.       Каллисто.       Тварь.       И однажды он убьёт её.       Но сейчас он и впрямь оказался бессилен. Раз Клариче оказалась опутана мыслями и чувствами этой женщины, которая вследствие своего хитрого плана стала её ментором, то её убийство могло окончательно отвратить брата и сестру друг от друга. И, может, ещё хуже. А он не мог этого допустить. Не мог потерять её.       С гримасой оглушительной боли он прорычал тихо, едва слышно, обращаясь к Клариче:       — С этого момента для меня ты умерла, — он указал на побледневшую сестру пальцем и после сжал руку в кулак до побелевших костяшек.       Бросил убийственный взгляд на матрону, кивнул Ишкибалу и вместе с ним вышел из ложницы Ксаны. Не обернулся.       Одна капелька из дистиллята капнула в чашу…       Вторая…       И новорождённая ведьма с совершенно обезумевшим видом бросилась к двери.       — Ксана, стой! — матрона подорвалась со своего места и успела схватиться лишь за обрывок ткани робы своей подопечной. Руки её уже ударились о дверь, чтобы открыть её, но матрона остановила её, попытавшись развернуть к себе лицом. — Ты только всё испортишь! Не нужно!       — Я виновата!.. Господи, я так ошибалась… Зачем я это сделала? Зачем? — из голубых глаз покатились такие детские слёзы, что Каллисто сперва не поверила своим глазам. — Я должна пойти за ним… Должна сказать, что виновата!       — И позволишь ему убить меня? — слова прозвучали отрезвляюще, и Ксана сквозь туман слёз взглянула на матрону осознаннее. — Да, я знаю, что и ты об этом знаешь. Знаешь о том, кто я. Если ты скажешь Сандро, что сожалеешь, то он расскажет обо всём Ишкибалу!       Её глаза смотрели на матрону с ошалелым, почти потерянным выражением, которое постепенно начало превращаться в едва подавляемое потрясение.       — Ты поэтому согласилась на истязания? Значит, то, что Еновы не оказалось рядом, ложь? — и сама же ответила на свой вопрос спустя мгновение, запрокинув голову и глухо рассмеявшись — точь-в-точь под стать брату: — Какая я глупая… Ты использовала меня! Ты захотела стать моим ментором, чтобы отомстить моему брату!       Каллисто смело окружила лицо Ксаны своими руками, не встретив никакого сопротивления. Она хорошо знала, что и как нужно было сказать в такой ситуации. Малышка Клариче оказалась совсем одна — и потому любые слова, которые убедят её, что она хоть где-то нужна, сработают лучше всего.       — Послушай меня очень внимательно, девочка моя, — ртутный тон был намеренно сопряжён с состраданием, выражая всю серьёзность настроя Каллисто. — Я это сделала отчасти из корысти, признаю. Но лишь отчасти. Я давно видела в тебе огромный талант и видела также, как ты его подавляла в себе долгое время. Это слишком болезненно, и ты недостойна такой жизни. Сандро манипулирует тобой, как пожелает, потому я и решила подтолкнуть тебя к истязаниям, чтобы ты наконец вышла из его тени.       Клариче попыталась дерзко улыбнуться, но уголки губ её дрожали, словно язычки пламени на ветру.       — Это всё риторика. Алехандро — часть меня, а я — часть его. Я его душа, а он моё сердце. Я спасла ему жизнь, а он вытащил меня из грязи. Мы всю сознательную жизнь вместе. Зачем ему подавлять меня?       — Не считай ты, что он подавляет тебя, моя хорошая, ты бы не использовала Миелин как повод пройти истязания и использовать потом эту оказию как оправдание. Будь ты уверена в его правоте, тебе бы и в голову не пришло вытаскивать какую-то адептку с того света ценой потери Сандро.       Ксана приоткрыла рот в немом шоке. Из губ её вырвался нервный смешок, но она промолчала, не в силах найти контраргументы.       — Ты этого сама хотела, — Каллисто сощурила глаза. — Ты думала об истязаниях, ты прикидывала свои силы. Ты тайком развивала свои навыки — тихо, скрытно, по ночам, сбегая из кровати Алехандро, подсыпая ему в вино снотворное… да-да, ты думала, я не знала?       Блеф и блефом погонял. Она не знала, пользовалась ли Клариче снотворным, но вот то, что она по ночам варила зелья и зачитывалась книгами о проклятиях, было непреложной истиной. А памятуя о том, что ночью Сандро всегда неусыпно бдел над сестрой, нетрудно было догадаться, что Клариче не стала бы колдовать, не убедившись, что брат не проснётся.       — Откуда? — ахнула Ксана, чей голос понизился и огрубел до едва слышного рыка. Но злости в нём не было. Только растерянность.       Каллисто ослепительно улыбнулась и наставительно погладила подопечную по плечу, успокаивая её своими прикосновениями, пробуждая такую естественную для связи хана привязанность. Нужно было лишь нажать на нужные рычаги.       — В этом Культе ничего не скроется от моих глаз, девочка моя. Но я только восхищалась всегда твоими успехами. Восхищалась и злилась, потому что видела, что в тебе заложен огромный потенциал, видела, какой пытливый у тебя ум, когда дело касается колдовства… И сколь ты глупа становишься, едва дело касается твоего брата-манипулятора.       Плечи Клариче напряглись, она опустила глаза на фиолетовый кулон, лежавший на груди Каллисто. Сомнения прокрались в её голову, в том Каллисто не сомневалась. Она говорила искренне: её приводили в бешенство уловки Сандро, которые сдавливали горло юной Клариче и не давали ей выпустить свой талант на волю. Оправдывая это своей глубокой любовью и заботой, Алехандро накрепко закрепил в голове сестры идею, что они потеряют друг друга навсегда, если она станет полноценной ведьмой.       Клариче, конечно же, не понимала, что Сандро примитивно боялся, что колдовство и науськивания матроны раздерут тот кокон из иллюзий, в который любящий брат засунул свою сестру. Ведала им не любовь, а тривиальное и больное собственничество.       — И что мне теперь делать?.. — тихо спросила Ксана. — Что мне делать, если я для него, — она проглотила образовавшийся в горле комок и поморщилась, — мертва?       — Делай то, что должна. Сейчас в Культе из всех ведьм ты сильнейшая. — Ксана, отвлекшись от своих мыслей, подняла на матрону недоумённый взгляд. — Так показали истязания. Первородный дал тебе огромный талант, но пока он неогранён до конца — и никакая связь хана тут не поможет, — она покачала головой и улыбнулась. — Ты станешь верховной, Ксана. Ты родишь собственный Ковен.       Сердце Клариче против воли затрепетало, как сумасшедшее. Ковен — то, о чём она, маленькая сиротка, могла только мечтать. Это не беспорядочный Культ, который только и идёт, куда повелит магистр.       Ковен — это самая крепкая семья из всех. Это семья исследовательниц колдовства. Семья тех, кто не предаст, не бросит, не станет глумливо смеяться над промахами. Семья, которая поддержит и убьёт за тебя.       В Культе, судя по истории их предтеч, именно Ковен был сердцем всего. Верховная Ковена стояла если не выше лорд-магистра, то по меньшей мере — наравне. Именно ведьмы были сердцем всего колдовства в Культе — сердцем, что качало кровь по сосудам и поддерживало жизнь, вдохновляло следовать дальше.       В глазах ведьмы отразилась неизбывная усталость, которую она уже долгое время прятала. Ксана изнеможённо покрутила шеей и закрыла лицо ладонями.       — Я совсем запуталась… Что я буду делать без Сандро?       — Сандро любит тебя, — Каллисто погладила подопечную по голове, снова играя на материнских ассоциациях, даже бессознательно. — А потому он должен признать тебя. Должен понять, что ты не его марионетка, что ты не бездушная игрушка, а живой человек.       Любовь к тирану — тяжёлое бремя, Каллисто знала это лучше, чем кто-либо. И сейчас, видя потерянность, невыносимую боль и смирение в глазах подопечной, не могла не ощутить испепеляющую к ней жалость. Ксана была так похожа на неё… Каллисто и думать забыла о той себе из прошлого, но эта маленькая талантливая сиротка напомнила ей о самых страшных и сладких годах её собственной жизни.       Ксана сдалась. Опустив плечи, она грустно попросила оставить её в одиночестве. Но Каллисто была бы не собой, если бы не предусмотрела и этот вариант развития событий. Нужное влияние она уже оказала, оставалось лишь…       — Миелин, хватит тереться за дверью, — раздражённо крикнула Каллисто, сведя руки на груди. — Тебя слышно во всём убежище.       — Ой, прости, сестра-матрона… — за деревянной дверью послышался тонкий нежный голос. Просунув в проём голову и одну руку, теперь уже новорождённая ведьма с кричащей тревогой взглянула на свою сестру-ментора. — Я не хотела мешать.       Каллисто заметила, как на лице Ксаны проступило неопределённое выражение. Казалось, всей душой она желала сейчас броситься в объятия подруги, которая со дня успешно пройденных истязаний наконец полностью поправилась, но непривычность этих чувств и страх быть непонятной вдалбливал гвозди в подошву её туфель.        — Проходи, раз пришла. Отдыхай, Ксана.       Прикрыв за собой дверь, матрона с огромным удовольствием увидела в щель, как Миелин чуть робко приблизилась к будущей верховной, на уровне живота выставив перед собой руки — так обычно подходили к хищнику, которого убеждали в своих благих намерениях. О чём-то поговорив с подопечной короткое время, Ксана вдруг с призрачной улыбкой прикоснулась пальцами к животу Миелин. После ведьмы крепко обнялись, и Ксана наконец выпустила свою тревогу наружу, разрыдавшись на плече у единственного близкого в данную минуту человека.       Возможно, именно Миелин — и на то была воля Первородного, не иначе — оказалась в нужное время и в нужном месте, чтобы окончательно склонить Ксану на путь становления верховной.       И окажется она не просто очередной подопечной для своей сестры-ментора — таковых у Ксаны будет ещё достаточно. Но именно Миелин будет ей верным другом, правой рукой, соратницей, глазами и ушами. А потому, возможно, именно её смерть что-то окончательно и сломает в Ксане много лет спустя, когда подопечная её погибнет от яда, который верховная со всей своей силой не сможет победить.       Каллисто неслышно закрыла за собой дверь, не переставая улыбаться. Всё было сыграно как по нотам, не считая выходки Сандро, которая едва ей не стоила жизни. Но связь хана, которая впустила мысли и чувства Каллисто в сущность Клариче — как и её собственные — в саму Каллисто, — вовремя вынудила Ксану остановить брата. Его огромная власть над Ксаной не оказалась односторонней — он и впрямь испугался перед лицом возможности потерять её навсегда. Кинься он на неё с обвинениями или, напротив, начни плакаться о несправедливости её к нему отношения — убедил бы окончательно Ксану в своём алчном желании контролировать каждый её вздох.       А так он фактически отпустил её.       Слишком лёгкая победа, подумалось Каллисто.       Открыв дверь в собственную небольшую ложницу, Каллисто закрыла её затем на засов и сняла с себя белоснежную робу старшей чернокнижницы. Бросив её на стул, она вытянула руки над собой, обхватив пальцами левой руки сгиб локтя и зажмурилась, от души потягиваясь. На ней остался только корсет без рукавов, фактически прикрывавший только грудь и талию, и длинная чёрная юбка. Прохлада комнаты приятно укусила её кожу. Запах полыни, её любимый, только в её небольшой комнатке чувствовался так, как надо было. В остальном их убежище, которое лишь недавно стало более-менее пригодно для проживания, казалось ей отвратительным.       Ложницу освещал только робкий свет от нескольких напольных канделябров. Каллисто не выносила яркий свет. Такая поволока тьмы казалась ей удивительно успокаивающей.       Ей предстояло сесть в том уютном кресле, положить ноги на пуф, который ей приволок адепт из своего богатого поместья — прежде чем сжечь его во имя Культа, — взять в руку бокал с вином и как следует поразмышлять над тем, как упорядочить весь тот хаос, который сама же и устроила. Хаос был, разумеется, необходим — без жертв невозможно было привести систему к новому порядку.       Матрона Каллисто приблизилась к своему туалетному столику, который одновременно играл роль и тумбы, на которой она хранила любимое вино и фрукты для закуски, а также пару зелий для сна без сновидений. Поправив лямки своего тугого корсета, она схватила дольку мандарина и, прежде чем отправить её в рот, взглянула на своё отражение в зеркале.       И едва сдержала невольный крик, увидев за своей спиной алое пятно, которым оказался магистр Сандро.       Из её лёгких будто выбили весь воздух. Ощутив, как в груди разорвался ком страха, а тело осветило пронзительной вспышкой ледяного ужаса, она тут же развернулась и вытащила из ремня на бедре, где висели ножны, острый отравленный кинжал.       Но не успела матрона им воспользоваться. Из-за спины Сандро блеснуло лезвие меча, которое она не могла заметить из-за широких и длинных полов его красной магистерской мантии. Взмахнув своим оружием, он виртуозно выбил из её рук кинжал. Каллисто было дёрнулась вперёд, чтобы впиться ногтями в лицо Сандро, чтобы выбить пару секунд времени и скрыться, но магистр молниеносно уклонился от загребущих рук матроны и тут же схватил её свободной рукой за волосы. Рванул на себя, вызвав сиплый хрип боли, и потянул на себя так, чтобы развернуть обратно и бросить животом на туалетный столик.       Матрона ударилась головой о стекло зеркала, но не так сильно, чтобы разбить, и упёрлась ладонями в стол, свалив на пол предварительно часть вещей. Пятерня магистра всё ещё была запутана в угольных волосах старшей чернокнижницы, стягивая пряди, сжимая их в кулаке. Меч его блеснул в свече свечей около горла матроны, и она именно это увидела в отражении, едва его рука подняла её голову над столом.       Взгляд её, перепуганный, как у загнанной в угол крысы, впился в лицо магистра. Глаза её расширились. Лицо его было совершенно бесстрастно, как всегда, но в глазах стояла звенящая, оглушительная ненависть. От испуга Каллисто почувствовала, как внутренности её скрутились в тугой узел. Она должна была воззвать к своему колдовству и проклясть до скончания веков ублюдка Медичи, но не могла пошевелиться — всё, на что хватало её сил сейчас из-за этого невыносимого человеческого страха перед возможной погибелью, — это сконцентрировать своё сознание на том, чтобы всячески сопротивляться любому его внушению.       Второй раз иссушить себя она ему точно не позволит.       Лезвие меча пронзило кожу — совсем немного, несмертельно, но достаточно, чтобы полилась кровь и обагрила шею и корсет матроны.       — Собираешься убить меня своими руками? — прошипела чернокнижница, сверкнув зелёными глазами. — Долго же ты соображал.       Она жаждала, чтобы в её взгляде была только ненависть, которая смогла бы урезонить его, но в нём неизбежно перемешался и громкий страх. Брови её были подняты над веками и подрагивали, глаза оставались широко распахнуты — ничего общего с презрением и уверенностью, которые она хотела бы излучать.       Сандро с шипением втянул в себя воздух, дёрнув волосы матроны на себя, заставив её скривиться в гримасе боли, и всем корпусом навалился на неё. Голубые глаза наполнились кровью — тьмой, которую мало кто из культистов был способен контролировать.       Колени матроны задрожали — от страха или неудобной позы.       Почувствовав его тяжесть на себе, она ахнула от ужаса. Его возбуждение было пугающим. Она могла чувствовать его поясницей и каждым дюймом кожи.       Это значило, что он был совершенно неуправляем в данный момент. Увидев, как в зеркале отразились его черты лица, тронутые мраком и жаждой убийства, а в выражении проступило что-то совершенно безумное, она поняла: до него не достучаться.       — Ты совершила огромную ошибку, Эруина. Огромную ошибку, — бархатный голос, тихий и полный самой чёрной бездны, прошёлся прямо по её обнажённому плечу, над которым и была его голова. Чёрные волосы, цвета такого же, как её собственные, смешались с её шевелюрой и защекотали ей плечо. — Никто, ты слышишь меня? Никто не смеет разлучать меня с Клариче.       Он ткнулся в неё, и она стиснула зубы от отвращения и страха. Все проклятия словно вылетели из её головы. Произнеси она хоть что-то сейчас — выйдет какая-то околесица, не говоря уже о влиянии.       Единство души и разума для сотворения колдовства?       Каллисто даже шевельнуться не могла из-за животного страха, который она ощущала перед этим чудовищем.       — Я не сказал Ишкибалу, что ты — та, кого он ищет, только по одной простой причине, — он со всей жаждой унизить укусил матрону за плечо, пустив ей и там кровь. — Ты знаешь эту причину, Каллисто? Правильно. Клариче. Я не могу потерять её, попавшись на твою уловку. Если я убью тебя сейчас, то подтвержу всю ту гнусную ложь, которой ты опутала её голову.       Ноги её заныли, руки затекли, шея кровоточила, пуская отвратительно неприятную влагу по груди — капли уже попадали на стол. Но хуже всего было ощущение совершенной беспомощности и унижения.       — Но если ты считаешь, — он лизнул языком нижнюю губу, попробовав на вкус её кровь, — что это защитит тебя от меня, то ты просто идиотка, Каллисто.       Она видела в отражении, как он прикрыл веки, чтобы со смаком облизать губы до конца и уткнуться этими влажными губами в её ухо, и её чуть не вырвало. От отвращения — и всё того же страха перед более сильным хищником.       — Я превращу твою жизнь в ад… — его шёпот дошёл прямо до её мозга и заставил зайтись в мелкой дрожи. — Медленно… Ты даже не заметишь сперва, я уверяю тебя.       Её губы разомкнулись в гримасе боли, когда Сандро резко оторвался от неё, чтобы выпрямиться, и дёрнул её за волосы, развернул и заставил упереться в стол поясницей. Лезвие меча уткнулось в хрящ кадыка, который непроизвольно скользнул по гортани вверх-вниз. Она видела эту ледяную устрашающую ненависть в голубых глазах и чувствовала, что тонет в ней. Во рту пересохло.       — Я стану твоим ночным кошмаром, Каллисто, — его голос стал тише, но ей показалось, будто по её ложнице разнеслось целое громогласное крещендо. Лезвие невесомо прошлось по её гортани, опустившись до ложбинки между грудей — уже порядочно влажную от крови и пота. — Ты не заберёшь у меня Клариче. Выбрось эту чушь из своей головы. Она — моя душа. Ты не разделишь нас. Что бы ты ей ни наговорила, скоро она сама придёт ко мне, и ты увидишь это своими глазами.       И пусть желудок рухнул куда-то в пятки, едва она открыла рот, она всё же произнесла:       — Ты глупец, если думаешь, что сможешь вечно помыкать ей, как куклой. Ксана станет твоей погибелью. И мне даже не придётся…       На его лице застыло пугающее выражение злорадства.       — Я буду счастлив умереть от её руки. Но ты этого никогда не увидишь.       — Зачем тянуть, если я тебе мешаю? — скривилась в презрении она и с вызовом дёрнула подбородком. — Ты ведь принёс с собой этот меч с какой-то целью.       — Никогда не мог отказать себе в удовольствии… — магистр изобразил лезвием крест на груди матроны, которая быстро поднималась и опускалась, — поиграться с холодным оружием, когда подо мной беззащитная женщина. Мой отец всегда предпочитал розги, плётки, портупеи, но сколь это вульгарно. А вот эти сверкающие наточенные лезвия — совсем другое дело. Как они блестят, даже когда перемешиваются с горячей алой кровью…       Каллисто приоткрыла рот, глаза её оставались круглыми от ужаса.       — Ты сумасшедший ублюдок.       — А ты ополоумевшая старуха, совратившая юнца, только чтобы отомстить его отцу за то, что тот ушёл от тебя к другой женщине, — ядовито ухмыльнулся Медичи, увидев, как сощурились в ярости зелёные глаза матроны. — А едва испугалась, что и он уйдёт от тебя, решила усмирить его. Правда, дело так и не закончила. Бедный Ишкибал. Всю жизнь не может понять, что же за проклятие такое лежит на нём. А это всего лишь примитивное усмирение. Какая ирония, что он отыскал тебя, чтобы попросить о помощи, а ты и оказалась той тварью, что думала подчинить его. Завершить дело не удалось, и ты решила совместить приятное с полезным и кувыркаться с ним в одной постели? Знаешь же, что он сделает с тобой, если узнает правду?       Губы Каллисто задрожали.       — Ты ведь хорошо знаешь, что это незаконченное усмирение сделало с ним. Ишкибал не станет трепаться с тобой. Он поквитается с тобой… самым жестоким образом. Наверное, даже я удивился бы, если бы понаблюдал со стороны, — Сандро отвёл меч от груди матроны, и та не успела среагировать, всё ещё чувствуя оцепенение, как магистр вложил два пальца за лиф корсета Каллисто и грубо потянул на себя. — Если ты не будешь послушной девочкой, я скажу Ишкибалу. Если ты умрёшь, Клариче может и погорюет какое-то время, но затем забудет о тебе, словно тебя и не было.       — Раз так… почему ты не убьёшь меня?       Губы его изогнулись в пугающей улыбке. Глаза же горели голодным пламенем смерти.       — Потому что это будет слишком лёгкая для тебя смерть. А мои враги умирают медленно. В один день они забывают о том, что я обещал, и затем… — его пальцы выскользнули из её лифа, из горла матроны вырвался вздох, и пальцы его тотчас сдавили её горло. — Знаешь, Джулио выглядел так же, как ты сейчас, когда подыхал от яда. Такое сладкое осознание неотвратимости своей погибели. Это выражение я никогда не променяю на лёгкое удивление, которое бывает на лицах у тех, кому всовываешь меч в живот.       Он отпустил её горло, когда понял, что слишком долгое время сдавливал его, и направился к выходу, оставив чернокнижницу хрипло кашлять за его спиной.       — Сладких снов, Каллисто, — вежливо попрощался он, напоследок сверкнув белозубой улыбкой.       Матрона упала на пол, чувствуя, как грудь сдавило рвущимся наружу криком, и лишь открыла рот, так и не нарушив тишину. Покрасневшее лицо её исчертили вздувшиеся вены, матрона приложила к кровоточащей ране руку и яростно прошлась по ней ногтями, причиняя себе ещё большую боль — но в данном случае отрезвляющую.              

СТАМБУЛ. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. ЯНВАРЬ 1545 ГОДА ОТ Р.Х.

ИНШАЛОСТ

                    Ещё до того, как переступить порог импровизированной мертвецкой, Каллисто уже почувствовала запах разлагавшегося мяса, и её закономерно замутило. Матео на её руках продолжал самозабвенно дремать, не обращая внимания на омерзительный запах. Когда матрона подошла к двери, та, словно почуяв её приближение, медленно отворилась.       — Сколь ты галантен, благодарю, — с сарказмом фыркнула Каллисто, проходя внутрь. — Мне с ребёнком на руках было бы несподручно открывать двери.       Весь её сардонический дух испарился, едва она оценила всю обстановку, в которую попала. Из самых нижних этажей древней, как византийская цивилизация, ратуши Сандро создал огромную исследовательскую лабораторию, которую сопряг и с мертвецкой. Столы из чёрного дерева были расставлены в причудливом порядке по всему огромному помещению, которое освещали множественные железные чаши с пламенем, и взгляды высеченных прямо в скалах статуй их предтеч добавляли атмосфере жути.       В мертвецкий был и второй ярус, который Сандро оборудовал под хранилище необходимых ингредиентов и зелий. По всей видимости, там он смешивал растворы, дистиллировал их и применял для некропсии. Именно там Каллисто, прищурившись, разглядела большой котелок, от которого шёл дым странного желтовато-землистого оттенка — и подобные цвета зелий были даже ей незнакомы: они говорили о крайней токсичности, смертельно опасной для применения внутрь.       Сам магистр стоял в самом центре мертвецкой и, казалось, не обратил на вошедшую гостью никакого внимания. На нижних этажах подземной ратуши было гораздо душнее, чем на «поверхности» Иншалоста, потому магистр был по пояс обнажён — на нём был только кожаный фартук и лёгкие штаны. Часть лица закрывала тряпочная маска, так что матроне сложно было определить выражение его лица.       Каллисто сделала несколько неуверенных шагов внутрь, осматриваясь. Нога её внезапно едва не поскользнулась на какой-то непонятной жиже на каменном полу, и сердце её едва не выпрыгнуло от страха. Ребёнок сморщил лобик и причмокнул губами, но так и не проснулся.       Матрона опустила ошалелый взгляд на пол, брови её взметнулись, и она чуть не задохнулась от ярости.       — Почему ты не вытер кровь? Я могла разбиться!       — Это была бы трагедия, — совершенно безэмоционально заметил Сандро, который стоял, наклонившись к трупу, и изучал внутренности. Обрезав какую-то часть тканей, он поднял её над собой щипцами и рассмотрел. — Проклятье. Снова не то.       — Зачем ты позвал меня сюда? — она прижала к себе тело ребёнка крепче, то ли защищая его, то ли прикрываясь им. — Чтобы поговорить о вторжении в Иншалост, до которого тебе никакого дела нет?       — Всему своё время. Подай-ка мне вон тот инструмент, — магистр, не отвлекаясь от своего занятия ни на секунду, вытянул руку, в которой держал щипцы, и указал на свой лабораторный стол, где на расстеленной коже лежали хирургические инструменты.       Каллисто с хмурым видом подошла к столу и проследила за направлением, указанным Сандро. Свободной рукой она подняла небольшой тонкий нож с плоским закругленным по обеим сторонам лезвием. Протянула его магистру, который нанёс на лезвие какое-то снадобье и снова наклонился над трупом.       Чернокнижнице было невыносимо находиться в столь зловонном и душном помещении, оттого она стремительно теряла терпение. Чем и пользовался Сандро, совершенно не торопящийся подойти к сути.       — Чего ты добиваешься, вскрывая наших… — до этого момента она избегала рассматривать трупы, но тут её взгляд всё же наткнулся на лицо подопытного Алехандро. Вернее, подопытной. — ...Миелин? Во имя бездны, что ты творишь, Сандро?!       Магистр относился к выкрикам матроны, как к какому-то назойливому фоновому шуму. Нанеся с помощью закруглённого лезвия странное снадобье мутного цвета, он занёс руку, одетую в тонкую чёрную перчатку, над телом погибшей подопечной Ксаны — и нанесённая жижа загорелась странным свечением.       Каллисто принялась судорожно рассматривать остальных подопытных Сандро, которых он расположил на столах вокруг себя в определённой последовательности. И чем больше лиц она узнавала, тем шире становились её глаза.       — Здесь все были связаны ханом с Ксаной… — ахнула она в ужасе.       — Поразительная наблюдательность, Каллисто, — прохладно похвалил её Сандро, наконец закончив со своим заклятием и принявшись осматривать результат. Глаза его загорелись яростью. Он импульсивно развернулся, подошёл к своему рабочему столу, где были разбросаны в хаотичном порядке толстые гримуары, пергаменты и рукописи, и что-то гневно зачеркнул. — Тоже не подходит.       — Что ты задумал, чёрт тебя задери? И что здесь делают мёртвые подопечные Ксаны?       — А на что похоже моё занятие? — Сандро был явно не в духе. Он стянул с рук перчатки и снял через голову фартук. Бросил их на рабочий стол. Каллисто беспорядок не выносила, и это было ещё одним пунктом в списке причин, почему она чувствовала себя в этой мертвецкой чудовищно мерзко. — Я занимаюсь некромантией, если до тебя ещё не дошло.       Он произнёс это совершенно бестрепетно, будто говорил о приготовлении супа.       — Нет, — выдохнула она поражённо, во все глаза глядя на Сандро. — Опыты с оживлением ставились ещё на заре чернокнижия. Но никому не удавалось ещё это сделать. Никому. Первородный молчит об этом. Всегда молчал. Ты нарушаешь его заповеди...       Сандро закатил глаза, облокотившись одной ладонью на свой рабочий стол, а другой стерев пот со своего обнажённого торса.       — Первородный, Первородный… Вы зациклились на нём и не понимаете главного: он лишь соглядатай, наставляющий, направляющий. Но он не механизм, раздающий золотые жетоны для ярмарочной забавы, — магистр ухмыльнулся и распустил хвост на затылке, тряхнув головой, чтобы волосы упали на его плечи. Так он стал казаться ещё более устрашающим. — Он любит, когда кто-то чего-то страстно желает… и готов заплатить за это соответствующую цену.       Сандро с горящими глазами приблизился к Каллисто, заставив ту замереть на месте, и впился в неё изучающим взглядом. Матрона тотчас с ужасом почувствовала, как вся её многолетняя выдержка посыпалась мелкой крошкой. Сандро наклонил голову и внезапно перевёл взгляд на свёрток в руках Каллисто. Та, казалось, и забыла о ребёнке.       Она ожидала, что магистр рассвирепеет, увидев дитя, и непременно попытается умертвить его любой ценой — хотя бы ради того, чтобы навредить самой Каллисто. Но магистр внезапно улыбнулся — пусть и холодной, безжизненной улыбкой. Он без сопротивления взял ребёнка из рук застывшей Каллисто.       — Что тут у нас?       Услышав чужой бархатный голос, ребёнок открыл глаза и пронзительно заверещал.       — Новая жизнь обладает колоссальными возможностями, — задумчиво произнёс Сандро, поднимая над собой плачущего ребёнка, держа его подмышками вместе с пелёнкой, и оскалился. — А сколько силы… Возможно, это именно то, что я искал?       — Не смей его трогать! — рассвирепела чернокнижница, ощерившись и яростно вцепившись в ребёнка, чтобы вырвать его из рук магистра. — Я не позволю тебе использовать Матео в своих грязных целях!       — Матео? — магистр поднял брови в издевательской манере и скрестил руки на груди. — Какая любопытная и трогательная любовь к невесть откуда взявшемуся ребёнку. Что же ты задумала, Каллисто, поведай-ка мне?       — Ничего, что может касаться тебя и твоих планов нарушить все законы колдовства и подохнуть, — выплюнула она желчно.       — Я спросил из вежливости, — хохотнул он ядовито и взглянул на матрону со всей ледяной издёвкой. — Я знаю о всех твоих многолетних чаяниях создать армию из полукровок. По твоей же воле мы столько лет гонялись за Соловьём. Видимо, эта кроха — твой очередной «сынок»-подопытный? Сколько ты их уже сменила? Пять? Пятнадцать?       — Закрой свой рот, Сандро.       — Прошёлся по больному? Извиняй, — он махнул рукой. — Я забыл, что ты стала бесплодна после трёх выкидышей. Для тебя каждый новый ребёнок — память о тех трёх так и не родившихся детях? Сколь жестока судьба…       Зелёные глаза старшей чернокнижницы зажглись знакомым любому культисту алым пламенем. Так вырывалась наружу тьма.       Она всем сердцем ненавидела это чудовище, стоявшее перед ней. Ненавидела и презирала. Всякий раз Сандро умело втыкал в неё шпильки, пользуясь теми воспоминаниями, что перешли от неё к нему после иссушения много лет назад.       Этот ублюдок знал самые её тёмные секреты и самые уязвимые места.       И она была бессильна ему противостоять. Пока что.       Пока Матео не станет тем, кем она хочет его сделать, и не отомстит за свою мать. Она с огромным удовольствием будет наблюдать за тем, как эта самодовольная улыбка сотрётся с его лица.       — Зачем ты позвал меня сюда? — выдавила она сквозь зубы со всей зудящей ненавистью. — Говори, или я ухожу.       — А куда ты так торопишься? Собираешься навестить Ксану и пожаловаться на меня? — магистр устало вздохнул. — Бездна, Каллисто, почему ты стала совершать так много ошибок? Одну за другой. Так совсем неинтересно.       Спина её покрылась холодным потом, но на лице ей удалось сохранить равнодушное выражение.       — Значит, ты позвал меня сюда в очередной раз, чтобы поупражняться в остроумии? — она выгнула бровь и усмехнулась, затем любовно обвела личико Матео взглядом, как будто показывая, что её совсем не заботят слова Сандро. — Мне казалось, мы уже через это прошли.       Чернокнижник с нарочито жалостным видом провёл рукой по волосам Каллисто, заставив ту застыть на месте и ощутить прилив отвращения. Она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться от него с омерзением на лице.       От взгляда Сандро кровь стыла в жилах. Магистр пропустил её волосы между своих пальцев и крепко сжал в кулак, заставив матрону стиснуть челюсти от боли. Матео тотчас снова захныкал, но едва кроха увидел глаза Сандро, то мгновенно испуганно затих.       — Ксана доверяет тебе, не правда ли? Тебе не удалось крутить ей, как тебе вздумается, но она всё же верит тебе. Ты заменила ей мать, чего мне, разумеется, не удалось. Так ответь мне, Каллисто, что почувствует Ксана, если узнает, как ты предала её?       Матрона почувствовала, как его мёртвая по ощущениям энергия пронзила колом её грудь, заставляя хватать ртом воздух. Глаза зажгло от невесть откуда взявшихся слёз.       — Отпусти меня немедленно, Сандро!.. — прошипела она.       — Ты моя игрушка, Каллисто, и я буду делать с тобой всё, что мне заблагорассудится, — напомнил ей он со всей тактичностью и, натянув волосы на кулак, приблизил её лицо к себе, заставив посмотреть прямо в глаза. — Но вернёмся к делу. Скажи мне, дорогая, что станется с тобой, когда Ксана узнает, что это ты испортила её безупречный план по похищению принца Селима? Когда узнает, что это ты сообщила Кэтиш о том, что её благоверный муж предал её?       В Каллисто смешались ужас и недоумение. Значит, он знал о том, что Ксана вела дела с Генрихом, беспамятно влюблённом в неё, у него за спиной? Раз так, почему Ксана была ещё жива? Или сам дофин?       — Откуда ты узнал об этом? — прошептала она, забыв о своём отвращении; лицо её отразило настоящий шок. — Как…       — По-твоему, узнав об этом, я бы убил Генриха, а затем выпорол Ксану ремнём? — насмешливо предположил Сандро, с любопытством наклонив голову вбок. — Я не настолько животное, Каллисто, — он похабно ухмыльнулся и скользнул взглядом по дрожащим губам матроны. — Разве что с тобой.       Ей было невыносимо столько лет чувствовать себя его вынужденной жертвой. Культ она покинуть не могла, поскольку не могла отказаться от своей задумки, но и открыто пойти против этого чудовища — тоже. Он следил за каждым её шагом все эти тринадцать лет пребывания в Культе и выплёскивал на неё весь свой яд, всю свою жажду насилия, которая не могла найти своего выхода, когда его расстраивала Ксана.       Его сестра, ставшая верховной Ковена и изыскавшая власть своего слова в Культе, и впрямь спустя многие годы намотала наконец на ус, как к ней относился её брат — и как ей стоило этим пользоваться. После того, как Сандро после истязаний «отказался» от неё, Ксана вскоре обнаружила его развлекающимся с какой-то адепткой, поразительно похожей внешне на неё саму. Сандро обращался с ней точно так же, как с ней, и глупая культистка искренне верила в исключительность своего положения. Смотрела так верно, так заискивающе. Как собака, не иначе. Ксану всю передёргивало от одной только мысли, что в глазах Алехандро она выглядела именно так.       И однажды верховная, которая испытала такую злость и ревность, которых не чувствовала никогда в своей жизни, просто взяла и убила её на глазах у Сандро. Колдовством — чтоб вышло бескровно.       Чтобы не запачкать ковёр своей ложницы, в которую Сандро, как правило, и звал эту жалкую замену, чтобы как следует поразвлечься.       Перешла некий Рубикон в своей душе.       Тогда им удалось помириться, но Ксана навсегда запомнила, что и у неё есть определённая власть над Сандро и его порывами. Она не собиралась быть похожей на ту адептку, которая хлопала глазками перед ним и заглядывала ему в рот, страшась даже мысли, что он может бросить её.       Тьма, огранившаяся в душе Ксаны после истязаний, убедила её в том, что манипуляции вполне могли быть и обоюдными. Что такого? Они, в конце концов, и впрямь страстно любили саму суть друг друга и не представляли иной жизни. Разница лишь в том, что Ксана в новом положении научилась вести игру на равных.       И Сандро принял эти правила игры. Так было даже интереснее — ему даже и в голову не приходило, насколько забавнее и интимнее было пытаться выудить из сестры правду, догонять её и заставлять бегать за собой, когда она была «на равных» с ним, когда была столь же могущественна в Ковене, как и он — в своём Культе.       Принял, безусловно. И перенёс всю свою ярость и ненависть на ту, чьей жизнью уже многие годы незримо помыкал. Он знал мысли Каллисто, знал о её прошлом — она была самой лучшей и недоступной марионеткой в его руках. Он наслаждался этим с недавних пор.       — И что ты теперь сделаешь? — вскинула бровь Каллисто, в чьём взгляде застыло мрачное смирение.       Сандро отпустил волосы матроны и, поджав губы в какой-то неестественной для него игривой манере, погладил пальцем рыжий пушок на макушке Матео.       — Как знать. Зависит от тебя.       — О чём ты?       Он сверкнул голубыми глазами на неё. Взгляд его, острый, жестокий и по-волчьи, ненасытно голодный, казалось, прожигал всё её естество насквозь. Так хищник смотрел на свою жертву, растягивая удовольствие перед тем, как съесть её.       — Думаю, нам стоит переводить наш план в решающую стадию, не так ли? И, удивительное дело, Эруина, в кои-то веки наши с тобой желания совпали.       Матрона недоумённо моргнула. Матео смешно агукнул. Сандро задумчиво посмотрел на ребёнка и стал непривычно серьёзным.       — Нам нужен Коготь. И тебе, и мне. Ты хочешь плодить полукровок, как на мануфактуре, а я хочу сломать законы колдовства. Нам нужно… ускорить процесс. Нам нужна война. Нам нужен хаос.       Он всегда шёл ва-банк, когда была возможность. Сандро пользовался хаосом как проводником, чтобы попасть туда, куда хотел. И он всегда добивался своего.       — Ишкибал переметнулся к османам, — против воли прошептала Каллисто. Сандро выгнул бровь, и она объяснила: — Михримах. Принцесса, которую он обратил.       Магистр на пару секунд задумался, а затем издал вздох, который бы свидетельствовал о том, что ему удалось вспомнить это имя.       — Припоминаю. Очаровательное создание. Такое невинное.       — Он не усмирил её.       — Разумеется, — Сандро выглядел совершенно не удивлённым.       — Ты знал? — удивилась она, нахмурившись.       — Девчонка трепетала, как птенец, только идиот бы не догадался. Но играла хорошо, — магистр жестоко хмыкнул. — Ещё когда он влез в её голову, будучи в тюрьме, можно было догадаться, что всё к тому и приведёт.       Каллисто стала мрачнее тучи.       — К чему?       — Эруина, — протянул он с издёвкой, погладив бровь, — не будь так наивна. Тебе семьдесят, а не десять. В любом случае, то, что Ишкибал с османами, нам на руку. По всей видимости, он узнал формулу, согласно которой Соловей стала тем, кем она является. Прежде чем убить его, нам бы следовало разузнать об этом. Ишкибал в самом сердце Топкапы вместе с картами и заметками о том, где найти Коготь, и, скорее всего, собирается его раздобыть на пару со своей маленькой принцессой. Смекаешь? Он и османы сделают за нас нашу же работу. Они раздобудут артефакт, ввяжутся в войну, в которой не смогут победить, и мы просто придём на пепелище и отберём Коготь.       Каллисто поджала губы. По всей видимости, магистр не имел понятия о том, что она связалась с Персефоной и передала той карты подземелий и заметки о том, где и как отыскать Коготь. Сандро узнал о пропаже карт и, под стать Ксане, поверил, что именно Ишкибал был причастен к их исчезновению.       Им было неведомо, что прямо сейчас поисками занимался не кто иной, как Ибрагим Паша. Фигура, которую Культ зазря списал со счетов. Некогда самая яркая личность в Оттоманской Порте превратилась в серую мышь, о которой все и думать забыли.       И тем лучше для неё.       Матрона смочила слюной горло.       — Сейчас мы главная цель и османов, и охотников, и Братства. Они первым делом попытаются уничтожить Иншалост.       — Не попытаются, если мы стравим их до этого, — Сандро возвёл глаза к потолку и закрыл глаза, вдыхая полной грудью отравленный воздух. — Победа уже близка. Я чувствую это.       — Так чего ты от меня хочешь?       — Чтобы ты делала то, что умеешь лучше всего, — он лениво наклонил голову в её сторону. — Сейчас Ишкибал — ключ ко всему. Доберёмся до него — и получим и Коготь, и информацию о том, как создаются полукровки. И вот тут в игру вступают твои удивительные способности стравливать врагов и влиять на Ишкибала. Вы ведь столько лет были… близки.       Брови чернокнижницы сошлись на переносице в выражении яркого скепсиса.       — Слишком просто для тебя. В чём подвох? Почему ты полагаешься на меня в этом? С чего бы тебе верить мне.       — Всё очень просто. У тебя нет иного выбора. Если ты сыграешь не так, как нужно, Культ погибнет вместе с тобой. Если ты не успеешь, нас уничтожат. Так что сделать всё правильно — в твоих же интересах. Ступай же, дорогая. Мне нужно реализовать ещё несколько… идей.       Матрона и не думала уходить, продолжая задумчиво водить глазами по подопытным Сандро, совершенно не обращая внимания на то выражение насмешки, что расцвело на его лице. Он открыто смеялся над её потугами постичь его мотивацию. Он изучал некромантию, сам же в этом признался. Он вскрывал тела тех, кто был связан ханом с его сестрой. Но зачем ему это было нужно? Почему он так яростно стремился вернуть кого-то к жизни? И почему её интуиция, как ополоумевшая, кричала ей о чём-то непонятном?       Идеи в голове Каллисто роились с какой-то болезненной суетой, словно носились вокруг да около такого простого ответа, который она никак не могла постичь. Это был словно зуд где-то между лопатками, в какой-то маленькой точке, до которой не дотянуться руками, чтобы почесать.       — Береги малыша Матео, дорогая, — дождавшись, когда Каллисто оставит свои потуги и уже переступит порог мертвецкой по ту сторону, он остановил её своими роковыми словами: — Он мне ещё наверняка понадобится.       Спина её покрылась инеем. Она медленно повернула к нему голову, в зелёных глазах смешались ярость и страх. Но не успела матрона ещё хоть что-то сказать угрожающее, как взмах руки Сандро заставил дверь перед ней резко захлопнуться.       Её живот скрутило спазмом от того взгляда, который она увидела в щель. Глаза магистра выражали чистейшее дьявольское предвкушение.       Каллисто добавила шагу, измотанная собственной тревожностью. Одно слово этого чудовища могло осыпать прахом любую её тактику.       Но вот на её стратегию у него всё ещё не хватало смекалки. Матрона стиснула зубы и погладила подушечкой пальца розовую щёку малыша.       Если Сандро хотел тотального хаоса — он его получит. Он полагал, что контролировал всё, но глубоко заблуждался. У неё ещё осталась пара тузов в рукаве.       Каллисто предстояла встреча с одним давним знакомым из далёкой Валахии.