Демоны порока

ПОДЗЕМЕЛЬЯ СТАМБУЛА

                   Едва оцепенение, насланное Каллисто, сбросило свои оковы, Нурбану рухнула на колени и пронзительно заорала. Её лицо исказилось в гримасе сумасшедшей боли, покраснело до пунцового, вены под кожей взбухли, руки её вцепились в лиф собственного платья, грозясь разорвать его к чертям. Она кричала и кричала, заставив окруживших её Хюррем, Ибрагима и Раймунда неподвижно застыть.       Хюррем почувствовала, как к горлу её подступили едва осознаваемые агония и страх за новорождённого внука, а также затопляющая жалость к невестке. Султанша сжала кулаки, мелко задрожав, и поймала на себе озадаченный взгляд Ибрагима Паши. Почему Хюррем решила, что он озадаченный, она не знала, поскольку не встретилась с ним глазами, но шестое чувство, обострившее связь между ними, говорило ей именно об этом.       Казалось, он спрашивал у неё мысленно: «Почему ты ещё не кинулась утешать её?»       Хюррем медленно повернула голову, чтобы со всей болью взглянуть на визиря. Брови его слегка поднялись. Он понял.       «Потому что утешение не воскресит из мёртвых».       На лице визиря не проступило привычного цинизма или равнодушия. Он был совершенно спокоен, но в глазах отразилось совершенно искреннее сопереживание. Разумеется, он сопереживал, не мог не сопереживать — он сам потерял сына, единственного, который родился у него, а потому знал, что за смертельная боль это была.       И всё же материнское сердце Хюррем не выдержало, и она сделала пару неуверенных шагов к рыдающей Нурбану. Холодные пальцы султанши прикоснулись к плечу названой дочери.       — Нурбану…       — Нет!!! Не трогайте меня! — взревела не своим голосом венецианка, дёрнувшись всем телом. Чёрные глаза, полные бездны, впились в бледное до белизны лицо Хюррем, которая выглядела ошарашенной такой реакцией. — Будьте все прокляты! Всё ваше проклятое государство! Ваша династия! Ваша война! Ненавижу!!! — грудь её дёрнулась от судороги, голос сорвался. — Мой Матео, мой мальчик… Я не буду без него жить!       Сесилья бросилась к осколкам камней, чтобы схватить один из них и нацелить на свою грудь. Хюррем только и успела, что вскричать. Капитан Раймунд, оказавшись рядом, перехватил руки венецианки, заблокировав все её движения, и сжал в своих объятиях. Нурбану снова зарыдала, навзрыд, отчаянно. Ибрагим Паша приблизился к ней, чтобы не без труда вырвать из её напряжённых до боли рук кусок сталагмита. Женские истерики были совершенно не в новинку ему, очевидно. Визирь как будто едва удержался от того, чтобы не закатить глаза.       — Нурбану-хатун, успокойся, — урезонивающим тоном приказал визирь, впрочем, не без сомнения в голосе. Нурбану и не услышала его, обмякнув в руках Раймунда и продолжив трястись от истерических рыданий. — Мы вернём твоего ребёнка.       — Никому никогда не было дело ни до меня, ни до моего ребёнка! — Сесилья импульсивно дёрнулась в руках капитана, чтобы взглянуть на визиря с отвращением. — Особенно тебе, греческий пёс! По твоей вине всё случилось! По твоей!       Ярость поднялась в груди Ибрагима, и он с перекошенным лицом шевельнулся было в сторону дерзкой венецианки, но рука Хюррем, которую та возложила на его плечо, удивительным образом утихомирила его гнев.       — Нурбану… — Хюррем стрельнула взглядом, который призывал Ибрагима помолчать. — Прошу тебя, дочка, не горячись. Матео не умер, слышишь? Каллисто его забрала, но он жив!.. Всё будет…       Губы султанши шептали мягко, едва слышно. Она пользовалась своим обычным вкрадчивым тоном, с помощью которого можно было легко урезонить кого угодно, но в этот раз он, очевидно, работать не собирался. Этот метод «мягкой силы», которым она пользовалась, слабо воздействовал на Нурбану. Сейчас венецианская рабыня, поднявшая глаза от влажной земли на свою мадре, выглядела совершенно не так, как привыкли её видеть окружающие. В опухших глазах стоял мрак, губы дёргались в презрении и ярости.       — Ничего не будет хорошо, Хюррем Султан! — прорычала сквозь зубы Сесилья, и эти слова, произнесённые с холодной яростью в голосе, заставили султаншу вздрогнуть и ошеломлённо нахмуриться.       Нурбану никогда так к ней не обращалась. В самом начале пребывания Сесильи в гареме даже «Хюррем Султан» было её губами произносимо с мягкостью и заискиванием. А с такой ненавистью, как сейчас, она никогда ни о ком не говорила — даже о тех, кто убил её отца и похитил её саму с родного острова.       — Довольно с меня! Довольно… — шипела Нурбану, взгляд её расфокусировался и устремился куда-то в воздух. — Будь проклято всё… Я потеряла Матео, потеряла дом, семью… И всё из-за этой проклятой династии, покарай её господь!       — Нурбану, как ты можешь такое говорить? — Хюррем оскорблённо вздохнула.       Сесилья выглядела совершенно разрушенной, опустошённой. Словно разворошенная земля после кровопролитной войны.       — Это правда! — кричала она в ярости. — Когда Михримах решила сунуть свой нос в дела Культа, она потащила меня за собой! Меня, беременную шехзаде! Ей всегда было плевать! Всё, что её волновало, это стремление выслужиться перед вами, султанша! — Тут глаза Сесильи пронзили презрением хмурого визиря. — Она пожелала уничтожить вас, чтобы Хюррем Султан была довольна, и вляпалась в дела культистов! А потом, когда меня забрали люди Оздемира, даже не попыталась вытащить меня оттуда! Она была там, видела, что со мной сделали! И ничего не предприняла, ничего!       До последних слов, произнесённых Нурбану, Хюррем ещё собиралась что-то вставить, даже рот приоткрыла, чтобы набрать воздуха в грудь и образумить Сесилью. Но последние слова оглушили её и лишили всяких слов. Сведённые на переносице брови расслабились, морщины на лбу разгладились — выглядела султанша ошарашенно.       — Как такое возможно? Михримах… Михримах не могла так поступить.       В треснувшем голосе всё же просквозило треклятое сомнение.       — Вы плохо знаете свою дочь.       Проклятый Ибрагим очень недвусмысленно прожёг взглядом её профиль. Хюррем, почувствовав его, с трудом сглотнула. Всё верно. Она и впрямь, оказывается, не знала свою дочь. Та дошла до обмана, до колдовства, затем вышла замуж за врага и опосля… даже не вытащила из темницы охотников свою ближайшую подругу, почти сестру, с которой жила и росла последние годы.       Хюррем, казалось, полностью потеряла дар речи. Она не знала, ругаться ей или сочувствовать. Всё ей вмиг показалось каким-то бессмысленным.       — Твои крики ведут к чему-то конкретному, хатун? — визирь вздёрнул бровь. — Или это обычная женская истерика, после которой ты придёшь в себя, и мы продолжим наш путь?       — С меня довольно. У меня больше нет сил, — донеслось от венецианки. Казалось, она больше никого не слышала рядом с собой. Только Раймунд очень внимательно наблюдал за каждым жестом женщины.       — Ну и куда ты направишься, поведай нам? — цинично процедил Ибрагим Паша, скрестив руки на груди. — Здесь нет указателя «налево — Топкапы, направо — Венеция». Если ты, конечно, не хочешь сгнить прямо тут.       — Паша, — прошипела Хюррем, яростно сверкнув голубыми глазами. Впрочем, злости там было всяко меньше, чем страха.       — Довольно этого театра, Аллаха ради! — он раздражённо всплеснул руками и тут же поморщился от боли в плече, яростно зашипев: — Шехзаде не погиб, а в руках у этой ведьмы. Насколько мне довелось узнать, младенцев они в жертву шайтану не приносят, значит, он будет жить. А значит, вскоре, с артефактом и армией, мы уничтожим этих псов и вернём его.       Плечи Нурбану затряслись, и спустя пару мгновений она разразилась нервным смехом. Раймунд, державший её, сжал пальцы и обеспокоенно посмотрел на визиря и султаншу. Хюррем взглядом показала ему не отпускать венецианку ни при каких обстоятельствах — сейчас она была слишком нестабильна.       — Хоть один твой план был приведён в исполнение хоть раз, паша? — спросила Нурбану нагло, глаза, наполненные слезами, выглядели ужасно. — План убить Хюррем Султан? План расквитаться с Оздемиром? План остаться регентом и захватить власть в государстве?..       — Хатун, не зарывайся, — перебил её грубо Ибрагим, руки его сжались в кулаки.       — А разве я не права? — Нурбану вскинула подбородок. — Всё началось из-за вас! Не покинь Хюррем Султан дворца, с Повелителем бы ничего не случилось! Михримах бы не стала ведьмой! Не было бы Корпуса охотников! Всё из-за вас!       Сесилья со свистом выдохнула последние слова и обессиленно обмякла в руках француза, который с трепетным, жалостливым видом окружил её дрожащее тело своими руками. Хюррем и Ибрагим неподвижно наблюдали за тем, как Нурбану вцепилась в предплечья Раймунда и затряслась, не в силах сдерживать рвущуюся, обжигающую боль. Конечно, она была права.       И, кажется, Ибрагим это понимал. Хюррем чувствовала каждой каплей своей крови, что он испытывал вину. Правда, у визиря были слишком большие проблемы с эмоциональным выражением, чтобы он мог хотя бы осознать эту самую вину, не то что признать её вслух. Она могла поклясться, что он вот-вот сейчас фыркнет и уйдёт куда-то прочь, дав понять, что продолжит путь, только если эти пустые истерики прекратятся.       Хюррем же не испытывала к Нурбану никакой искренней злости. Только глубокую, душную печаль. Она со скорбью опустила ресницы и вздохнула.       — Отсюда недалеко до нашего с Хатидже дворца, — вдруг донеслось от Ибрагима. Хюррем удивлённо распахнула веки и взглянула на визиря. Выглядел он необычно спокойно для того, кто только что изображал оскорблённого. — Я посмотрел в картах. Доберёмся, выведешь её на поверхность, юноша.       Голубые глаза султанши ошеломлённо сверкали, наблюдая за тем, как визирь бросил на не менее удивлённого Раймунда пронзительный взгляд и развернулся, чтобы уйти проверить свои сумки. Он признал поражение? Признал свою вину?       Скорее, Оздемир обратится безгрешным гуманистом. Хюррем поразмышляла некоторое время, затем приблизилась к Нурбану и Раймунду. Её невестка смотрела куда-то сквозь воздух, держась за руки капитана так, словно боялась провалиться куда-то в пропасть, сквозь эту влажную землю. Султанша опустилась на колени перед венецианкой и осторожно убрала свисшую прядь с её лица, не встретив никакого сопротивления.       — Прости меня, девочка моя. Мне очень жаль, что тебе довелось всё это испытать.       — Ваши слова не вернут мне моего сына, султанша, — холодно прошептала Нурбану, взгляд её перестал быть грустным и обратился глубоко мрачным. — Это ничего не изменит.       — Не изменит, ты права. Но Матео жив, и, поверь мне, это главное, о чём ты должна думать. Всё будет хорошо.       — Хватит говорить мне, что всё будет хорошо, — она подняла голову и вперилась уставшим взглядом в мадре. — Мне осточертело верить в иллюзии вместо того, чтобы что-то делать… Я верила Михримах, верила вам, верила Ибрагиму Паше… и всё потеряла. Больше я такой ошибки не совершу. Теперь я буду делать только то, что сама посчитаю нужным.       Голос её дрожал, но в глазах не было ни капли сомнения. У Хюррем пересохло в горле. Глядя на венецианку, она не могла избавиться от кричащего, пугающего ощущения, что прямо на собственных глазах она теряла её. Это не были сиюминутные мысли — Нурбану, видимо, уже долго копила их в себе. Она пережила проклятый кошмар фактически дважды, затем перенесла немало страданий у Оздемира, испытала невероятный страх за ребёнка, ещё когда носила его в утробе, а теперь потеряла его, едва родив.       Глядя в эти пустые глаза, Хюррем честно сомневалась в том, подействовали бы на неё её же слова, окажись она на месте Нурбану. Когда она потеряла шехзаде Абдуллу, боль была невыносимая — и она никуда не делась, даже спустя годы. Но у неё были Сулейман, были Мехмед, Михримах, Селим, Баязид и Джихангир. И она знала, что её дети были живы и здоровы, что у них было будущее, которое необходимо было защищать любой ценой.       У неё были дом, семья и цель.       В глазах Нурбану была пустота: у неё не было ничего из этого.       И Хюррем не нашла никаких слов, которые бы подействовали на венецианку успокаивающе по-настоящему. Никакие слова не сотрут то, что ей довелось пережить по вине династии. Даже косвенной.       Султанша закусила изнутри губы и тяжело втянула воздух. Затем поднялась на ноги. Раймунд внимательно наблюдал за ней, и это не укрылось от её взгляда. Хюррем наконец смогла сосредоточиться на изучении этого невесть откуда взявшегося француза, но не смогла его прочитать. И это чувство ей совершенно не понравилось. То, что она изначально приняла за невозможную привлекательность, располагающую к себе, оказалось просто обычной для французов, которых она видела в Стамбуле, смазливой внешностью. Аквамариновые глаза с опущенными вниз внешними уголками взирали мягко, но чересчур для такой мягкости внимательно, как у затаившегося в кустах волчонка. И что-то в них блестело такое… совершенно естественное, понятное, но как будто насквозь фальшивое. Ещё и этот уродливый шрам, который словно кричал, что юноша вовсе не так молод и неопытен, как может показаться, заставлял султаншу чувствовать какой-то дискомфорт, диссонанс.       Она не могла его прочитать.       — Волос с её головы не должен упасть, — хмуро приказала Хюррем капитану.       — Вы говорите, как ваш сын, — пухлые, совсем как у девушки, губы француза изогнулись в сладкой усмешке. Тоже светлой и мягкой, абсолютно безвредной. — Не беспокойтесь, мадам. Я не позволю никому причинить госпоже Сесилье вред.       Госпоже Сесилье?       Почему-то эти слова пронесли волну мурашек по её спине. Прозвучало это как-то совершенно ненормально. Уголки губ Раймунда продолжали быть подняты наверх в выражении какой-то каменной улыбки, под нижними веками залегли морщинки. Хюррем стало дурно от этого, и она поспешно отошла от невестки и её защитника.       Ноги сами собой привели её к Ибрагиму. Тот делал вид, что всецело и полностью был погружён в ревизию собственной небольшой сумки, из которой он извлёк сначала какую-то чёрствую булку, а затем и карту.       — Что ты думаешь о нём?       — О ком конкретно? — визирь внимательно изучал надписи на старой карте, увлечённо жуя хлеб.       Не будь он в некоторых местах окровавлен и не будь вокруг них сырых тёмных подземелий, сцена бы ничуть не отличалась от любой той, что разворачивалась между ними во дворце.       — О Раймунде, естественно, — тише добавила Хюррем, через плечо стрельнув взглядом на француза, который заворожённо вглядывался в лицо Нурбану.       — А что мне о нём думать? Влюблённый в венецианскую рабыню французский солдатик. Хатидже бы понравилась эта история, прочти она её в какой-нибудь романтичной книжке.       — Влюблённый, говоришь.       — А что, похоже, что он хочет убить её? — хмыкнул визирь надменно.       — Я знаю, как выглядят влюблённые мужчины, Ибрагим. И он не похож на него.       Спина Ибрагима напряглась, взгляд тотчас похолодел, вслед за ним сделалось каменным и лицо. Но от дела своего он не отвлёкся. И ничего не ответил.       — Может, скажешь что-нибудь?       — Ты советуешься со мной, что ли? — Ибрагим поднял брови в фальшивом удивлении. — Да ещё и по любовным делам. Мир перевернётся.       Он предпринял попытку отойти от неё по непонятной для Хюррем причине, и она тотчас расцепила свои руки, которые доселе держала сведёнными на груди, и остановила его, схватившись за ткань плаща. Глаза Ибрагима загорелись.       — Я ещё не закончила.       — Умоляю вас о прощении, Валиде Султан, — процедил с сарказмом Ибрагим, склонившись в издевательском поклоне. И тут же сморщился от боли в плече от неаккуратного движения. — Проклятье… как жаль, что я ранен. Иначе бы распластался на земле перед вами, всепоглощающе слушая. Простите же своего несносного раба.       Хюррем раздражённо вздохнула. Нервы у неё и так уже были на пределе, невзирая на всё то спокойствие, к которому, ей казалось, она пришла. Но, видимо, эйфория от спасения из Иншалоста так повлияла. Теперь тот эффект начал постепенно испаряться, а Ибрагим, вновь закрывшийся от неё, снова начал её непомерно раздражать.       — Мне казалось, мы научились друг с другом разговаривать по-человечески.       — Вам показалось, Валиде.       — Хватит, Ибрагим, Аллаха ради! — выпалила Хюррем, резко отдёрнув руку от его плаща. — Ты потребовал не разводить театр, но сам же продолжаешь этот спектакль!       На лице визиря проступил свет. Видимо, ему было гораздо комфортнее спорить с Хюррем Султан, нежели говорить с ней «без спектакля». Он приблизился к султанше, распрямив плечи. Смело взглянул прямо в глаза, сверху вниз, чуть припустив веки, как всегда делал, чтобы подчеркнуть своё доминирующее положение.       — А чего ты ожидала, а? Скажи-ка мне, султанша, только не лукавя. Ты правда верила в то, что один-два откровения заставят меня пересмотреть своё отношение к тебе? Я ненавижу тебя. Мне тяжело дышать с тобой одним воздухом. И буду говорить с тобой соответствующе этому. То, что я не пытаюсь убить тебя, лишь стечение обстоятельств.       Визирь, выпалив это, тотчас отвернулся, но всё-таки Хюррем, поражённая этой тирадой до глубины души, успела заметить глубокую, яростную тоску, горевшую в его глазах, и всё в одночасье поняла.       Он боялся. Смертельно боялся.       Вопрос в том, боялся ли он за свою жизнь из-за всего того кошмара, что обрушился на них, и потому выплёскивал весь свой страх в таких перепалках с ней. Или же он боялся её саму. Её реакции.       — «Буду говорить с тобой соответствующе этому», — повторила она его слова задумчиво, но колюче — таким тоном, который не так пугал его. — Но ты не говоришь вообще. Ты молчишь и убегаешь.       Мгновение спустя она наткнулась на ответный колючий взгляд, полный сакральной злости.       — Быть может, потому что мне неприятно с тобой разговаривать?       — Отчего же?       — Потому что ненавижу тебя? — елейным голосом спросил Ибрагим.       — Это вопрос? — она зловредно ухмыльнулась, голубые глаза насмешливо сощурились.       — Риторический, подразумевающий очевидный ответ.       — Задаёшь-то ты его кому, паша? Мне или себе?       — Хюррем!       — Уже не Валиде Султан? — она продолжала с наслаждением издеваться над ним, потому что видела — именно это ему и нужно было прямо сейчас. — Шустро ты меняешь мнение.       Проклятье и яд минута за минутой высасывали из Ибрагима силы. Но эти странные словесные перепалки, живые, густые эмоции, казалось, вновь наполняли его жизнью. Хюррем почувствовала, как по категорически непонятной ей причине заколотилось сердце, и увидела, как у него тоже ускорилось дыхание.       — Аллах помилуй, султанша, что тебе нужно от меня? — произнесено это должно было быть с фальшивым отчаянием, но, к сожалению, вышло искренне.       Он, казалось, и впрямь не понимал её отношения к себе. И это терзало его. Он не мог себе в этом признаться — да и ни в чём в этой жизни он в принципе не умел себе признаваться, чего греха таить, — и отсюда были все его вспышки агрессии и отчаяния.       — Чтобы ты был честен, Ибрагим. Только и всего, — выдала она ему такой простой и очевидный ответ.       Визирь изнеможённо выдохнул. Руки, державшие карту подземелий, ослабли, плечи его опустились. Честным он быть не умел. Никогда и ни с кем. С собой-то — с огромным трудом, путём внутренних монологов, которые всякий раз если чем и заканчивались, то в очередной раз завышенной важностью его личности. Потому что иначе он чувствовал себя никому не нужным ничтожеством.       — Империя стоит на краю гибели. Ты и я стоим на краю гибели. И тебе внезапно понадобилась моя честность? Зачем это тебе?       Вопрос внезапно ударил султаншу прямо в солнечное сплетение. Действительно, какого дьявола ей понадобилось, чтобы Ибрагим Паша с ней был честен? Разве это решило бы её проблемы? В голубых глазах её проблеснула озадаченность, которую она поспешно скрыла за лукавой полуулыбкой.       — Я тебе сказала. Ты мне должен.       Если бы брови его могли взлететь в воздух, так бы и произошло.       — Хочешь сказать, за все свои прегрешения я должен буду расплатиться честностью с тобой? Ты шутишь?       — Боюсь, у тебя нет особого выбора.       — Поясни причину, будь любезна. Я признаю свою невообразимую глупость в твоём присутствии и униженно прошу разъяснения.       Его тяжёлый вздох всколыхнул волосы на её лбу. Хюррем внезапно почувствовала слабость, осушение. Закрыла глаза, словно стремясь тратить меньше сил на созерцание его хмурого лица.       — Ты никогда не задумывался над тем, почему никогда не мог довести дело до конца? — мысли её текли по наитию, и Хюррем, чувствуя подступающий звон в ушах, произносила их мягко, плавно, без ропота разума. — Почему тебе никогда не удавалось убить меня?       — Паршивое планирование, полагаю? Я тебя недооценивал. Грубая ошибка, признаю, — он напутственно, в своей обычной манере, кивнул высокомерно поднятым подбородком. — К чему ты клонишь?       — Всё просто. Я твоя семья. Ты привык ко мне.       Ибрагим с несколько секунд просто тупо молчал, в упор глядя султанше в глаза, пока не издал несколько глухих сдавленных смешков. Сначала это ей напомнило его обычную реакцию на её высокопарные речи. Но, как правило, он смеялся искренне, не брезгуя при этом выразить ей всё своё высокомерное пренебрежение. Но сейчас всё обстояло иначе, неуловимо для обычного глаза — но заметно для неё одной.       Только она могла видеть за этой высокомерной маской слабость, которую он прятал от самого себя. Ибрагим встретился с ней глазами, окинул странным взглядом её лицо и прикрыл веки, вздохнув, чуть покачав головой.       — Что за нелепица.       — Я тоже, — добавила она, не выждав нужной паузы.       — Что «ты тоже»? — он выгнул бровь, глядя выжидающе на неё. Чёрные глаза вспыхнули странным чувством.       Хюррем невольно отвела взгляд, голубые глаза подёрнулись дымкой задумчивости и некой робости.       — Считаю, что по той же причине не смогла убить тебя, когда тысячи раз предоставлялся шанс.       — Потому что я твоя семья?       — Странное чувство, правда? У меня другой нет. Сулейман, мои дети… всё это я получила, потому что ты меня выбрал.       — Знаешь, сколько раз я об этом пожалел? — вздохнул он, но без злости, а почти с ностальгией. — Не счесть.       — Знаю. Я много раз задумывалась над тем, почему в последний момент отказывалась от главного приказа, от решающей отмашки, от нужных слов Повелителю… Я хотела тебя отдалить от него, но убить… — она тяжело втянула в себя воздух. — Не уверена.       Если бы Хюррем подняла взгляд от влажной земли на лицо опального Визирь-и-Азама, то сердце её вряд ли бы осталось равнодушным от того, какое горячее выражение на нём загорелось. В чёрных глазах плескалось столько тихой злости, столько грусти и столько отчаяния, сколько она не наблюдала ни у кого из тех, кому оглашала свой смертный приговор и бросала в Босфор за предательство.       Едва губы султанши тронула вымученная усмешка, лицо визиря вновь стало непроницаемым. Хюррем подняла на него блестящие какой-то хитринкой глаза.       — В конце концов, что я буду делать, если ты умрёшь?       — Непосредственно сейчас? Тоже умрёшь, скорее всего, — одними губами произнёс он хрипло.       — Думаю, в этом весь ответ, — она приложила ладонь к груди и поморщилась. Ибрагим скосил взгляд на этот жест. — Если…       Султанша закашлялась. Один раз хрипло, второй — надрывнее. Так откашливаются, когда получают удар по спине, вышибающий кислород из лёгких. Глаза её округлились в ужасе, когда она осознала, что ей и вправду как будто что-то туго сдавливало лёгкие в холодных тисках. Ноги её подкосились, и она бы тотчас упала, если бы не выставленные вперёд руки визиря. Хюррем схватилась за его предплечья, впившись пальцами в ткань плаща, и принялась судорожно вдыхать и выдыхать воздух.       — Что с тобой? — кинулся к ней Ибрагим, взволнованно оглядывая султаншу. — Дышать не можешь?       Сил ей хватило только на зрительный контакт и нервный кивок.       — Дьявол… Вставай, вот так, да, развернись, — он без труда поднял женщину за руки на ноги и повернул спиной к себе, чтобы заставить её опереться на его грудь, и окружил талию руками. — Обопрись на меня и дыши!       Она хрипела и хрипела, словно что-то алчно пыталась выдавить из себя. Никто не мог разобрать её слов. Кроме Ибрагима.       — Не умрёшь, Хюррем, не умрёшь, — зарычал визирь ей в ухо, прижав её к себе так, чтобы заставить спину выгнуться дугой и позволить лёгким наполниться кислородом.       — Что с мадам? — Около них вырос капитан Раймунд. Нурбану невыносимо хмуро, но не без беспокойства взирала на султаншу, едва стоя на ногах. — Я могу чем-то помочь?       — Проклятье Аллаха! Чем ты помочь можешь?! — взревел он страстно, глаза его округлились, как два блюдца. Белки были болезненно белыми, зрачки — нездорово чёрными. Он сжал султаншу в крепких объятиях, словно бессознательно пытаясь удержать жизнь в её теле.       И удушье тотчас отпустило её. В глазах Хюррем зажглось кричащее удивление вперемешку с невероятным облегчением. Она тяжело и быстро задышала, машинально приложив ладонь к стиснутому спазмом горлу. Поняв, что кислород всё-таки проник в её лёгкие, Ибрагим во все глаза уставился на неё — что оказалось делом непростым, учитывая, что её лицо находилось на уровне его левого плеча. Их взгляды тем не менее всё же пересеклись: её — изумлённый, его — почти обезумивший.       Конечно же, подумал он тотчас, когда осознал, чему позволил проявиться на лице, такая реакция была связана со страхом смерти. Он только сейчас ощутил, что его мышцы минутой ранее были стянуты тяжёлой и болезненной судорогой, которую он не осознал из-за приступа паники. Но теперь, когда спазмы отпустили глотку султанши, он понял, что эти же спазмы отпустили и его.       А значит, теория, что они оба погибнут в один день, была небезосновательна.       — Чёрт подери… — прошипел он злобно, продолжая удерживать обессиленную женщину в своих руках, максимально контролируя ситуацию. — Не хватало только и мне умереть посреди культистских пещер.       — Так действует яд, которым вас отравили, — без тени эмоций в голосе выдавила Нурбану, сдвинув брови прямо над глазами. Ибрагим исподлобья взглянул на венецианку, не скрывая колючей злобы во взгляде.       — Очень логично, хатун. Коли хочешь блеснуть умом, скажи, что нам делать!       — Вы ещё живы, хотя мгновение ранее умирали, — заметил проницательный донельзя француз. — Значит, вы что-то сделали иначе.       — Ещё один, проклятье на мою голову… — визирь стремительно терял терпение, готовый взорваться ненавистью.       Хюррем в его руках пошевелилась, вернув дыхание и осмысленность. Поёжившись, она не без труда приподнялась на руках и прислонилась к груди Ибрагима, чуть повернув голову и мрачно взглянув на него.       — Твоя злость нам не поможет… Довольно. Нам необходимо поторопиться… и найти артефакт… — слова давались ей тяжелее всего, зато взгляд был красноречивее некуда, — пока яд не убил и тебя, и меня…       — И сколько у нас времени? — он взмахнул свободной рукой и сжал её в кулак. — Откуда нам знать, что мы через десять минут не умрём.       Хюррем устало вздохнула, прикрыла глаза и, поморщившись, взглянула на француза, протянув к нему дрожащую ладонь.       — Раймунд, помогите мне.       Капитан галантно помог султанше встать с сырой земли и придержал её, пока она восстанавливала дыхание, пытаясь понять, способна ли спокойно стоять на ногах. Ибрагим, скрипнув зубами, поднялся вслед за ней, отряхнув свою одежду от ошмётков грязи. После он снова приблизился к французу и султанше.       — Я сам ей помогу. А ты, юноша, займись нашей сейчас не в меру чувствительной Нурбану Султан Хазретлери, — визирь не мог не вставить ядовитый сарказм. — Сейчас госпоже необходима помощь больше, чем кому-либо из нас.       Хюррем всем своим видом показала, как устала от этого ребячества, но всё же безропотно позволила себя «передать» из рук Раймунда в руки Ибрагима Паши. Визирь окружил талию султанши одной рукой, придерживая и указывая ей взглядом обхватить его плечо своими пальцами. Хюррем послушно последовала его немым указаниям. Ибрагим встретился взглядами с французом.       — Юноша, у меня, как можешь заметить, не хватит рук нести и столь драгоценную ношу в лице Хюррем Султан, и карту, и факел. Так что ты пойдёшь рядом и будешь освещать дорогу. Я буду говорить, куда нам идти.       Капитан коротко кивнул, взял факел из железного кольца неподалёку и окружил рукой талию Нурбану.       — До вашего дворца и правда недалеко? — спросил бархатным голосом Раймунд, когда они сумели более-менее собраться и отправиться по тоннелю, на который Ибрагим указал пальцем. — Насколько недалеко?       — А ты куда-то торопишься? — сыронизировал визирь, выгнув бровь насмешливо. — Откуда ты вообще взялся, напомни мне?       Раймунд даже не повернул головы в сторону визиря.       — Думается, я упоминал, месье, что имел честь быть капитаном стражи посла его высочества в Порте, Луи де Лабома.       — Откуда ты здесь взялся? Вдали от своего господина и рядом с беременной икбал… простите великодушно, султаншей?       — Сердце солдата непредсказуемо и импульсивно, месье, — уклончиво ответил Раймунд. — Вчера мне казалось пыткой и наказанием быть посланным оберегать месье де Лабома в столь далёкой от Франции стране, но… Богу было угодно привести меня этой пыткой к блаженству.       От слащавости сказанных слов Ибрагима едва не замутило. Он не мог представить ситуации, в которой променял бы службу Повелителю на сердечные дела. В конце концов, женщины — это напускное, а долг и верность своему господину…       Ибрагим ощутил, как дальше этой мысли не продвинулся. Он ставил долг падишаху превыше всего, но что это был за постулат, когда чувство это на практике оказывалось так запросто невзаимно? Падишах, не без стараний Хюррем Султан, в течение последних лет растерял в своём безоговорочном доверии своему Визирь-и-Азаму, взирал на него без толики сомнения или обиды — вместо этих чувств в голубых глазах государя плескались лукавство и снисходительность. Он словно кричал ему, что ведает обо всех его греховных помыслах относительно власти и лишь тихонько посмеивается над их несбыточностью и самонадеянностью. А это было ещё хуже. Да, Ибрагим не считал себя святым и признавался в своей алчности до власти. Он считал себя укротителем государя, просто потому что не видел смысла отрицать своё очевидное на него влияние…       …которое стараниями этой рыжей бестии было низложено в ничто методичным напеванием султану под ухом.       — И как, по-твоему, твой господин отреагирует на это форменное дезертирство? Ты должен охранять Мэнор де Лис, а сам слоняешься в подземельях. За такое тебя могут вполне лишить головы.       — Меня это не страшит, месье, — Раймунд повернул голову, и его мягкая улыбка обожгла лицо Ибрагима морозом. Визирь поневоле прищурился. — Пути Господни неисповедимы. Кому известно, что случится завтра? Может, моя голова полетит с плеч… а может, ваша. А может и ничья, и в этой войне Порта одержит блистательную победу.       В таких словах было принято видеть тонкую угрозу. Ибрагим снова против собственной воли повернул голову, чтобы встретиться взглядами с Хюррем Султан — больше он никому не мог доверять, кроме неё. А султанша, казалось, уже и ждала этого визуального «рандеву»: она обеспокоенно переводила взгляд с Раймунда на Ибрагима, поджав губы.       — Откуда у тебя этот шрам, юноша? Поделись своей историей, не шататься же нам в вырвиглазной темноте без достойной темы, — визирь сделал более дружелюбный голос, чем немало удивил Хюррем. Впрочем, та молча позволила ему отыграть свою партию.       — Моя история совершенно не интересна, месье.       — Мне интересна, — сухо прошептала Нурбану, и в глазах Раймунда зажёгся какой-то вожделенный огонёк. — Я не хочу идти и думать о Матео. Иначе моё сердце разорвётся на куски. Так что говорите.       — Желание мадам — для меня закон, — прошептал капитан, растянув губы в ласковой улыбке. Глаза его взирали на венецианку с необъяснимой смесью алчности и трепета — формулу которой проницательный визирь находил какой-то дикой. — Итальянские войны иссушали Францию много десятилетий, как вам известно. И мой дом оказался в числе тех, кого король обязал отдать долг государству. Этот шрам — напоминание об этой войне.       — Какой из? — спросил визирь не без интереса.       Ибрагим считал себя человеком более чем осведомлённым о течении этого противостояния между франко-флорентийской коалицией и Папским престолом, объединившим вокруг себя Священную Римскую империю, некоторые итальянские республики и герцогства, Неаполь, а также королевство Арагон и Англию. В конце концов, в последние пару лет и Османская империя была немаловажным игроком на этой шахматной доске, поддерживая чаяния Франции.       — Я состоял в пехотном полке под командованием месье Филиппа де Шабо, когда его силы и силы месье Хайреддина Барбароссы, упокой господь его душу, окружили Геную десять лет назад, если вам угодно вспомнить.       Спина Ибрагима напряглась. Он весь обратился в слух. То, как натужились мышцы визиря, не укрылось и от Хюррем. Но она снова промолчала.       — Около полугода мы пробыли в оцеплении укреплённого имперцами города, пока месье Барбароссе не пришла в голову мысль передислоцировать войска и произвести наступление на Корфу, чтобы отвлечь внимание…       — Десять лет назад, говоришь? — переспросил Ибрагим с насупившимся видом. — И шрам с тех времён? Когда Барбаросса и Шабо окружили Геную?       — Именно так, месье. Во время рейда разведки я и получил этот шрам, — Раймунд указал пальцем на своё лицо. — Нам едва удалось выжить тогда.       Паргалы оставил последнее высказывание без ответа. Говорил капитан о тех событиях с совершенным равнодушием, как будто рассказывал о чём-то абсолютно незначительном. Голос его был спокоен и размерен, а слог повествования отшлифован до идеальности.       Ибрагим сжал талию Хюррем — на сей раз специально, — чем заставил её обернуться и взглянуть на себя.       — Что случилось?       Визирь сомкнул губы в тонкую линию, глаза его округлились, шаг его совсем слегка замедлился — так, чтобы это осталось незамеченным.       — Он лжёт, — прошептал он одними губами с вибрирующей угрозой в голосе.       По рукам Хюррем прошлась волна холода.       — Что? Как так?       — Капудан Паша не присутствовал во время оцепления Генуи. Он был заявлен как адмирал нашего флота, но фактически он присоединился только к моменту наступления на Корфу. Будь он в то время там, он бы об этом знал.       — Зачем ему лгать?       — Понятия не имею. Либо это романтичная легенда для объяснения того, откуда у него шрам… Либо…       Пальцы Хюррем сильнее сжали его предплечье. В глазах заплескалась тревога вперемешку с подозрением. Взгляд её скользнул по спинам Нурбану и Раймунда, брови встали перевёрнутым домиком прямо над блестящими голубыми глазами. Она сама чувствовала странное недоверие, когда глядела на французского капитана, но не имела ни малейшей зацепки, которой можно было бы объяснить свою тревожность. Факты говорили, что он был другом, раз спас Нурбану из лап охотников и, жертвуя своей жизнью и репутацией, покинул своего господина. И всё же…       — Возможно ли такое, что он украдёт артефакт, едва тот окажется в наших руках? — спросила Хюррем.       — Для этого нужно быть ясновидящим, иначе откуда бы ему знать, что они с Нурбану-хатун встретят меня у входа в подземелья Иншалоста? Это слишком большое совпадение, чтобы быть совпадением.       — Может, ему просто повезло. Может, он думал спасти Нурбану, вернуть её домой и тем самым заполучить наше доверие?       Ибрагим оставил эти слова без ответа, только угрюмо нахмурился, стиснув челюсти. Хюррем могла заметить, как судорожно он над чем-то размышлял, но не стала расспрашивать о предположениях. Какое-то время они шли молча. По тоннелям, которые опальный визирь увидел в картах чернокнижников, они должны были в кратчайшие сроки добраться до подземелий дворца Хатидже Султан на Ипподроме. А в тех районах хорошо ориентировался и сам Ибрагим: там находились его пыточная, сокровищница и складские пещеры. И именно через те тоннели, судя по картам, можно было добраться до сокровищницы султанской династии, сердца паутины византийских подземелий.       К картам были приложены записи и переводы с латинского и греческого языков, к которым сам Ибрагим ещё не притронулся, решив вдумчиво вчитаться в них уже непосредственно тогда, когда доберётся до сокровищницы дворца Топкапы. Но даже мельком пробежавшись по греческому тексту и наспех сделанному кем-то переводу, он мог разобрать некоторые неточности в переводе.       Хюррем чувствовала себя несколько лучше, не рискуя отходить от визиря на лишний шаг, поскольку сразу — то ли из иррационального страха, то ли взаправду — чувствовала себя хуже. Словно дыхания становилось меньше и горло сдавливало удушьем. Она наблюдала за Ибрагимом, которому явно было не лучше, но который всё равно продолжал мужественно нести ношу в её лице и изучать карты, указывая шествовавшим впереди Раймунду и Нурбану путь. Султанша тревожилась так сильно, что едва могла урезонить бешено колотившееся сердце, хоть и никаких врагов в лице культистов они не встретили и хуже им не становилось. И всё же чем дальше они шли, тем страшнее ей было — и тем крепче она прижималась к Ибрагиму.       Нурбану и Раймунд о чём-то негромко переговаривались, и о содержании беседы Ибрагиму и Хюррем было неизвестно. Впрочем, скорее всего, речь шла о чём-то незначительном и направленном на то, чтобы венецианка хоть немного отвлеклась от собственной трагедии и взяла себя в руки. Хюррем пришла в голову мысль, что нерадивого Раймунда, если, дай Аллах, всё сложится хорошо, придётся как-то спрятать от чужих глаз и никоим образом не выдать его роль в спасении наложницы шехзаде Селима. Её сын, конечно, будет благоразумен, бесспорно, и всё же досужие домыслы не должны были обрушиться на их, видимо, охладевшие отношения.       Почему-то эти мысли обогрели Хюррем. Так у неё создавалось ощущение, что всё и впрямь может наладиться. Они найдут артефакт, вернутся в Топкапы, вылечат Сулеймана, закончат войну с оглушительной победой — и всё вернётся на круги своя.       Ибрагим вернётся на должность Визирь-и-Азама, и они с Хюррем Султан, памятуя о пройденных вместе испытаниях, наконец объединят свои усилия по защите династии и государства, а не станут вновь враждовать. Сулейман, объявленный для Порты мёртвым, отойдёт от государственных дел — и они с Хюррем смогут обрести счастье друг в друге где-нибудь в охотничьем домике далеко от шумных городов… Она сможет посвятить себя саду, чтению, написанию своих мемуаров, о чём так давно мечтала. К ней будут приезжать её дети, целовать руку и с горящими глазами рассказывать о своих детях и внуках, о собственных семейных гнёздышках. Хюррем будет нянчиться с ними, пока Мехмед, блестяще справляющийся с делами султаната, будет обсуждать с Ибрагимом государственные дела. Михримах, Селим, Баязид — все они тоже будут привозить своих наследников в их с Сулейманом домик и радовать её. Ибрагим привезёт Джихангира обратно в Империю, и её любимый младший сын будет каждый день находиться рядом с матерью, заведёт собственную семью и наконец покажет своей валиде, что по-настоящему счастлив.       Она так страстно мечтала об этом.       Ибрагим внезапно отошёл от султанши, чтобы пройти в темноту поворота, который они сначала не заметили. Подозвал Раймунда с факелом, вгляделся в надписи на карте и, нащупав что-то в тенях, повернул это вниз. Очередной проход, оборудованный механизмом, открылся перед ними и продолжил хорошо освещённый факелами путь.       — Мы на месте, судя по всему, — отрапортовал визирь устало и, двумя пальцами подозвав султаншу и остальных, прошествовал в тоннель. — Да, я узнаю это место. Мы под моим дворцом.       Сердце Хюррем жарко затрепетало от одной мысли, что над ней знакомые места, дом, где нет культистов. Голубые глаза увлажнились. Ибрагим Паша провёл их через несколько поворотов, пока Нурбану не вздрогнула всем телом.       — Узнаю это место… Мы здесь были с Михримах Султан! — вздохнула она страстно.       — Хорошие были времена, полагаю, хатун, — визирь сымитировал ностальгический тон и окинул венецианку насмешливым взглядом. Затем вид его снова стал серьёзным, когда он уткнулся в карту. — Хм… Где-то здесь должен быть проход в часть подземелий, ведущих к Топкапы. Кажется, этот…       Визирь прошёл ещё несколько поворотов, пока не уткнулся в огромную тяжёлую дверь, которую явно невозможно было выломать, не имея под рукой увесистого тарана. Хюррем заглянула через плечо Ибрагима в карты и ужаснулась, отметив, какое огромное количество тоннелей было на нём исчерчено. Как Ибрагиму удавалось ориентироваться в них, оставалось вопросом.       Раймунд по отмашке визиря подошёл ближе и выслушал его наставления по поводу выхода из подземелий.       — Это уже территория моего дворца. Здесь вам нечего опасаться. Идите по освещённым тоннелям, пока не доберётесь до стражей. Нурбану Султан Хазретлери они знают и выведут вас на поверхность.       Дождавшись понимания на лице француза, Ибрагим молча принялся отворять дверь по указаниям на карте. Раймунд снова окружил руками бледную венецианку, которая осталась совершенно равнодушной к словам визиря и стояла абсолютно отстранённая от всего.       — Как вам будет угодно, месье. Будьте осторожны.       Отворив дверь, Ибрагим вступил в темноту, предварительно забрав у капитана факел. Хюррем поймала взгляд Нурбану, которая, вздрогнув, отвернулась, не выдержав тоски в глазах мадре, и направилась за Ибрагимом в темноту.       Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась прямо перед её лицом.       Это был не сквозняк, не колдовство. С той стороны послышалось копошение, созвучное с тем, как дрожат цепи, когда вешаешь их на двери. Султанша с совершенно оглушённым видом упёрлась ладонями в дверь. Как и положено для конструкции таких дверей, в верхней её части, на уровне глаз, находилось небольшое окошко, благодаря которому султанша могла видеть половину лица визиря. Совершенно бесстрастного.       — Ибрагим! Что ты задумал?! — она хлопнула по двери ладонями. — Открой дверь!       — Дальше я продолжу путь в одиночестве. Ты направляйся на поверхность вместе с Нурбану-хатун.       Он говорил с железной уверенностью в голосе, было очевидно, что никакие слова поперёк сейчас им восприняты попросту не будут. Хюррем приоткрыла рот в немом шоке, не в состоянии вымолвить ни слова, и лишь глаза её, наполненные слепой яростью, были вперены в лицо Ибрагима, скрытое в тенях по ту сторону препятствия. Визирь в ответ глядел устало, почти отчаянно, в чёрных очах не было ни капли самодовольства или привычного равнодушия.       Почему-то ей стало страшно от мысли, что он как будто прощался.       — Ибрагим, проклятие Аллаха! — она бессознательно передвинула ладони к окошку, как будто стремясь дотянуться до него. — Я же сказала, что пойду с тобой!       — Нет.       Ответ её ошарашил.       — Ты забыл, что я едва не умерла из-за яда в твоих жилах?! Ибрагим!       — Это могло быть совпадением или наваждением Культа, — отмахнулся он угрюмо. — Уловкой, чтобы убить нас обоих в нужный момент, когда мы окажемся одни и беззащитны.       — И ты готов это проверить? — она рычала сквозь зубы, чувствующая жгучую ярость от бессилия повлиять на него, когда он уже принял решение и выставил между ними преграду. — Ты выжил из ума?!       — Да. Готов. Культ явно хочет, чтобы мы думали, что умрём, если разделимся. Я не буду играть по их правилам.       — Я могу погибнуть! — вскрикнула она, губы её задрожали. — Ты можешь погибнуть в любой момент! Одумайся, Ибрагим!       — Я рассуждаю трезвее, чем когда-либо, Хюррем Султан, — выдавил он гневно, приблизившись вплотную к окошку. Его дыхание ударилось о её лицо. — Если мы пойдём вдвоём, то с большей вероятностью погибнем. От рук Культа, который устроит нам ловушку, едва мы выберемся с артефактом. Или от камней, которые осыпятся на наши головы в одном из тоннелей. А если ты отправишься на поверхность, там тебе может помочь твоя драгоценная дочь, которая, так уж угодно Аллаху, прониклась этими ведьминскими искусствами. — Лицо замолчавшего визиря внезапно смягчилось, взгляд стал скорее строгим, чем ожесточённым. Он заговорил тише. — Так ты гарантированно выживешь.       Она замерла в оцепенении, услышав эти слова.       Он беспокоился о её жизни?       Тело его отстранилось от двери, и с каждым шагом, который Ибрагим делал от железной двери, Хюррем чувствовала всё больший ужас, леденящий кровь в её венах. Мышцы наполнились страхом, сердце зашлось в тахикардии. Она совершенно потеряла рассудок и принялась отчаянно колотить кулаками дверь.       — Будь ты проклят, паша! — кричала она в совершенно необъяснимом исступлении. Хюррем была готова сказать всё что угодно, лишь бы он не уходил в эту пустую голодную темноту. — Остановись немедленно! Остановись!       — Мадам… — Раймунд попытался оттянуть султаншу от двери. — Может, так действительно будет лучше…       — Убери от меня свои руки! — она заставила его отпрянуть от той ярости, что прожгла его лицо. Затем снова принялась колотить в дверь, рассыпаясь в проклятиях.       Было ли это следствием страха, опутавшим полностью её сознание, или так и впрямь работало проклятие — но едва Ибрагим Паша отошёл на добрый десяток шагов от двери, пока его фигура не скрылась в тенях, как грудь Хюррем сдавило спазмами. Она рухнула на колени, застонав от боли и накатившего удушья.       — Мадам! — вскрикнул Раймунд, бросившись на помощь женщине и успев подхватить её, прежде чем та упала на землю.       — Султанша! — Нурбану прикоснулась к бледному лицу Хюррем Султан. — Султанша, что с вами? Господи!       Хюррем с совершенно обезумевшим видом смотрела куда-то в пустоту, лоб её покрылся испариной, рот приоткрылся и исторгал болевые стоны и всхлипы, губы стали практически белыми. Жизнь стремительно вытекала из её тела.       Разумеется, Ибрагим всё это слышал. И вскрики Нурбану-хатун, и увещевания Раймунда. Визирь шёл вперёд, в одной руке сжав древко факела, в другой — карты, и мечтал о том, чтобы силой мысли заглушить эти стоны. Он предполагал, что ей может стать хуже, но надеялся — надеялся на то, что это будет лишь защитная реакция тела Хюррем на то, что он удалялся, а на деле всё будет в порядке.       Проверить эту гипотезу было делом жестоким, но Ибрагим не считал себя пугливой овечкой, чтобы трястись над самой идеей, что они оба могут погибнуть.       И то, как тесно сдавило его грудь от щемящей боли, он тоже списал на некоторый побочный эффект от этого проклятия.       Он даже не допускал мысли, что она прямо сейчас может умереть там, за железной дверью. Не допускал мысли, что эти секунды промедления, пока он, пусть и незаметно для себя замедлив шаг, уходил всё дальше, могут высосать жизнь из её тела.       Хюррем Султан умирает прямо там. Прямо сейчас. Паргалы Ибрагим, твоя давняя мечта вот-вот сбудется. Даже, возможно, ценой твоей жизни…       Чему быть, тому не миновать?..       Ибрагим верил в эту мысль. Страстно в неё верил…       — Султанша!!! — взревела не своим голосом Нурбану по ту сторону двери, и этот крик прорезал голову Ибрагиму пополам, словно ослепительная молния.       Визирь осознал, что больше не слышал голос Хюррем.       Сердце его остановилось, и он, совершенно не помня себя, не отдавая себе отчёта ни в одном своём движении, развернулся и понёсся обратно в сторону железной двери. Факел упал в сырую землю, карты отлетели в сторону, благо, не попав в пасть пламени, и Ибрагим, снова отворив дверь, замер на пару мгновений. Горло его сдавило.       Он увидел султаншу и онемел: голова её лежала на коленях Нурбану; рыжие волосы, тронутые сединой от пережитых трагедий, высвободились из тёмного капюшона и распластались на плечах, касаясь земли; рука её тыльной стороной безвольно лежала в грязи.       На совершенно обескровленном лице застыла предсмертная маска.       И Ибрагим рухнул на колени перед ней, впившись пальцами в её лицо. Нурбану и Раймунд молча наблюдали за тем, в каком остервенении он растирал щёки и скулы султанши, затем прижал ухо к её груди и, поняв, что сердце едва бьётся, грубо раздвинул воротник плаща и платья, оголяя всё, что ниже шеи. Он чувствовал его — этот калечащий страх, этот липкий ужас, будоражащий кровь. Возможно, именно эти сумасшедшие чувства продолжали удерживать жизнь и в его собственном теле. Больше он никаких экспериментов проводить не собирался.       Ибрагим и сам ощущал на отдалении сознания, как немели его собственные конечности, как начало затрудняться дыхание — и это ужасающее чувство подступающей от конечностей к сердцу смерти пугало его до невозможности. Это нельзя было сравнить с бесстрашием пред ликом смерти на поле сражения — туда ты ступаешь, уже заранее смирившись с гибелью.       Ведь тогда погибнешь почти мгновенно — болевой шок и не позволит тебе ощутить всю неизбежность костлявой смерти, как здесь, в этой одинокой и пугающей тишине.       — Давай, Хюррем, живи… только не сейчас!.. — бормотал он в безумии, растирая её щёки, массируя ей сердце, вынуждая её жить. Она едва слышно дышала, и Ибрагим, шумно втянув в себя воздух, зажал ей нос и со всей силой вдохнул жизнь в её губы.       Это было невероятно пугающее зрелище, он не мог себе не признаться в этом. Видеть её бледные губы, эти чёрные синяки под ясными глазами, подёрнутыми беловатой поволокой, видеть, как безжизненно поднимается и опускается грудь в ответ на его вдохи — всё это было чудовищно страшно.       Ибрагим никогда так не боялся, как сейчас. Ощущение приближения собственной погибели лишь резонировало с этим страхом увидеть её смерть.       А он никогда не хотел её смерти — теперь в его голове эта мысль была ясной, как никогда. Словно с глаз его сняли шоры, а с мыслей спал какой-то чугунный замо́к.       — Аллах!.. — вздохнула полной грудью Хюррем, широко распахнув блестящие лихорадочным блеском глаза.       Руки Ибрагима задрожали в ту же секунду, как он облегчённо опустил плечи и выдохнул. Он сидел на коленях, импульсивно отстранившись от султанши и опустившись на пятки, затем провёл пальцами по собственному лицу, словно сгоняя с себя наваждение, пытаясь скрыть весь тот чистый ужас, что был на нём написан.       — Должно быть, проклятие вовсе не шутка, месье, — заметил Раймунд и тут же получил полный ненависти и желчи взгляд Ибрагима, который он бросил в него сквозь пальцы. — Готовы ли вы рискнуть ещё раз своей жизнью и жизнью мадам?       Визирь едва слышно зарычал что-то на родном языке, после чего встретился глазами с султаншей, совершенно изнеможённой, практически полумёртвой, без преуменьшений. Взгляд его против воли тут же стал мягче, и он инстинктивно протянул к ней руку, чтобы помочь подняться.       Она, стиснув челюсти, грубо ударила его по этой руке. Из последних крупиц сил, что у неё были.       — Демон! Будь ты проклят! Неужели у тебя совсем нет совести?!       — У меня не было выбора, — выдавил сквозь зубы он, опустив подбородок и избегая прямого контакта глазами.       — Подлый лжец... — презрение в её речах можно было пощупать пальцами. — Молюсь Всевышнему, чтобы этот проклятый артефакт или Михримах скорее разрушили эту отвратительную связь. Мне невыносима мысль, что я могу умереть от одной твоей выходки.       Ибрагим поджал губы и, втянув в себя воздух, протянул ладони к плечам Хюррем, чтобы подняться самому и поднять за собой её. Султанша выражала едва заметное негодование и отвращение, но сопротивляться физической силе визиря было совершенно бессмысленно. Оба понимали, что проклятие оказалось не байкой, а настоящей правдой. И теперь, разделяясь, они могли запросто лишиться жизни.       — Времени немного, — тихо протянула Нурбану, что продолжала сидеть на холодной земле, пока Раймунд не помог и ей подняться на ноги. Ей было больно и тревожно наблюдать за страданиями той, что заменила ей однажды мать, но горечь от утраты сына была ощутимее преданности и дочерних чувств, и она попросту не могла этому сопротивляться. — Яд культистов, видимо, усиливает действие проклятия. Поспешите.       Трудно было спорить с тем ощущением правильно, сильно бьющегося сердца и тёплой крови, переливающейся в жилах, которое было вызвано тем, что руки Ибрагима окружали её тело. На контрасте с опустошающим предчувствием смерти эти ощущения были по-настоящему блаженны — настолько, что злость её практически полностью испарилась.       — И вы торопитесь, — прошептала Хюррем, глядя в холодные глаза Нурбану. — Отыщите Михримах и сообщите о том, что произошло. Что мы живы.       — Пока живы, — исправил визирь по наитию, и сердце Хюррем пропустило удар.       Присутствующие замолчали. Действительно, проклятие действовало совершенно непредсказуемо, и вероятность их гибели была велика, как никогда до этого. В коричневых глазах венецианки внезапно зажглось какое-то очень трагичное чувство. Отстранившись от капитана Раймунда, она неловко покачнулась в сторону Хюррем Султан. Губы рыжей султанши дрогнули в сдерживаемых рыданиях, когда невестка робко прикоснулась к её протянутой руке и позволила привлечь к себе.       Хюррем не сдержалась и трогательно разрыдалась, уткнувшись холодным носом в дрожащие плечи Сесильи, приложив ладони к её лопаткам, поглаживая, как ребёнка. Каждое движение требовало огромных затрат сил.       Вдруг это была их самая последняя встреча?       Именно эти мысли звенели в голове у женщин, одна из которых в одночасье превратилась в Валиде Султан разваливающейся империи, а вторая — из фаворитки в настоящую госпожу, которая родила и тут же потеряла единственного шехзаде. И исключительно по вине этой сумасшедшей кровопролитной войны с силами, совершенно неведомыми их роду, непредсказуемыми и беспощадными.       — Прости меня, девочка моя, — прошептала Хюррем в волосы невестки, которые пропустила сквозь пальцы. Те были жёсткими, грязными, спутавшимися, и от этих ощущений султанше стало ещё дурнее. Сколько всего она вынесла, Аллах помилуй?       — И вы меня простите… — и язык она прикусила. Боль, стиснувшая сердце противными холодными тисками, не позволила произнести заветное «мадре», которое когда-то так раздражало Хюррем Хасеки Султан.       — Всё будет хорошо, слышишь меня? Всё будет хорошо. Мы вернём моего внука и твоего сына. Вернёмся во дворец… вы с Селимом снова будете счастливы. Мы будем однажды вспоминать эти дни без этой боли. Обещаю тебе.       — Выживите. Пожалуйста, госпожа, выживите, — Нурбану ещё крепче стиснула свекровь в объятиях, не в силах бороться с ещё одним чувством утраты, что клокотало внутри. Она ведь понимала, что шансы ничтожно малы. — Не умирайте.       Хюррем передвинула зрачки на Раймунда, что с выражением сладкой тоски наблюдал за этим прощанием, и почувствовала, как снова похолодела её спина.       Губы её инстинктивно раскрылись в шёпоте:       — Не доверяй ему, дочка.       Нурбану ничего не ответила, только крепче сжала плечи мадре.       Ибрагим взирал на это действо с огромной усталостью, сквозь полуопущенные веки, и опустил голову, разглядывая сырые камни и грязь под подошвой. Плащ его был перепачкан в этом месиве, и это создавало ещё более сильное чувство присутствия в этом поразительном моменте. Они с Хюррем Султан и с Нурбану-хатун, чьи роды он самолично принимал вместе со своим некогда злейшим врагом, прощались в подземельях его дворца, готовые признать эту встречу последней.       Даже ему было непросто смотреть на это трогательное прощание.       С кем бы ему захотелось прощаться? С Хатидже, которая сбежала из дворца? С падишахом, уже не походящим на самого себя? С Матракчи, который долго горевать не станет? С Нигяр-хатун, ошибкой своей молодости?       Он снова посмотрел на тронутые сединой сухие волосы Хюррем Султан и снова пустил в свою голову страшную и унизительную мысль, что сильнее всего его смерть бы тронула именно её. Может, вызвала бы оглушительную радость — но сильнее чувств вряд ли бы кто-то испытывал. Отец его был мёртв, судьба брата-близнеца неизвестна с давних пор…       Хюррем была его семьёй?       Султанша, словно почувствовав эти его странные эмоции посредством проклятия, чуть повернула голову, оторвавшись от плеча венецианки, и смерила его очень странным взглядом.       Казалось, ей и не нужна была эта проклятая связь, чтобы понять его мысли и чувства. Возможно, они уже очень долгие годы понимали друг друга с полуслова и полувзгляда безо всякого колдовства.       Возможно ли, что враждовали они именно из-за этого?       — Пойдём, — визирь протянул руку к султанше, призывая её оторваться от венецианки. — Довольно прощаться. Вы вскоре увидитесь.       Слова, произнесённые с ядом в устах, на самом деле были неловкими словами поддержки. И Хюррем именно их и желала услышать — сама она вряд ли сейчас нашла бы в себе силы оторваться от названой дочери и позволить себе мысль, что это её последняя встреча со своей семьёй.       Ведь она не попрощалась ни с Мехмедом, ни с Селимом, ни с Баязидом, ни с Михримах и Джихангиром… Аллах всемогущий, что её младший львёнок делал там, куда отправил его Ибрагим? Хюррем молилась, чтобы его тоска не усугубила болезненность её сына и не склонила его в объятия Азраиля. Её дети должны были жить, несмотря ни на что.       Она вложила свою ладонь в руку визиря, который снова окружил её талию руками, тем самым помогая передвигаться, и в последний раз тоскливо взглянула на Нурбану, чтобы затем передвинуть взгляд, уже более подозрительный, на Раймунда. Если бы только она имела достаточно сил, как раньше, во времена своего правления в Топкапы, чтобы угрожать страшной смертью одним только взглядом… она бы так и сделала. У неё не было ни малейших оснований, кроме его лживой истории получения шрама, чтобы не доверять ему, но интуиция интриганки, обострённая с годами кровопролитной битвы с врагами во всей этой политической паутине, кричала ей об обратном.       Ибрагим закрыл за ними железную дверь, поднял факел, удостоверившись, что его им хватит до определённого момента, и повёл султаншу в темноту, вручив ей предварительно карту. Правой рукой визирь держал факел, левой — талию Хюррем Султан, помогая ей ходить. Султанша же правой рукой держалась за самого Ибрагима, а левой — держала карты и заметки. По просьбам паши она подносила их к огню, чтобы Паргалы мог как следует изучить их. Какое-то время они передвигались молча — это было их первое нахождение строго вдвоём после непродолжительного побега из Иншалоста. Там не было ни времени, ни обстоятельств, способствующих беседам по душам, а в остальное время подле них были Нурбану и Раймунд.       — Почему ты решил оставить меня? — спросила она тихо.       Рука его напряглась, брови сошлись на переносице. Он ожидал расспросов.       — Из научного интереса, — проворчал он в ответ. — Умрём или не умрём, если пойдём против догм проклятия.       Разумеется, она не ожидала ничего другого, кроме как типичных попыток отстраниться от прямого и честного разговора с ней.       — Когда я была в Иншалосте, ведьмы кололи меня какой-то дрянью, благодаря которой я выдерживала нахождение вдали от тебя и твоего сознания. Затем они перестали это делать.       — Отчего, интересно?       — Видимо, больше им было невыгодно терзать твой разум моим присутствием, — она тяжело вздохнула и кистью левой руки заправила прядь полуседых волос за ухо. — Для культистов мы второсортные создания, расходный материал, не иначе. Я стала медленно умирать. Это такое странное ощущение, знаешь?.. Чувствовать, как из тебя вытекает жизнь.       — Я испытал это тоже. Дважды за сегодня, — он мельком взглянул на её бледное лицо и шумно втянул в себя воздух, словно ему физически тяжело было решиться на эту исповедь. — Словно всякий раз, когда дыхание покидало твои лёгкие, песочные часы с отведённым мне временем переворачивались на моих глазах.       — Этого должно было быть достаточно, чтобы не испытывать судьбу ещё раз, — заметила она с ядовитой усмешкой и опустила веки на покрасневшие глаза. — Но ты сказал, что так я гарантированно выживу.       Иблисово пламя, она запомнила эту фразу, подумалось визирю, который тотчас напрягся всем телом.       — Я уже сказал, что не позволю Культу заставлять себя играть по их правилам.       — Ты думал, что если умрёшь, а я — нет, то в сыром подземелье я останусь одна, без помощи? — она посмотрела на его профиль пристально, внимательно, словно пыталась увидеть подтверждение той эмоции, что чувствовала волосками на своей коже. — Поэтому ты хотел отправить меня наверх?       — И не только поэтому, — такими словами он косвенно согласился и позволил себе перевести тему. — Я хотел, чтобы ты осталась с Нурбану-хатун на случай, если этот французский юноша вздумает навредить ей.       — Ты заботишься о жизни Нурбану? — брови Хюррем поднялись, губы её приоткрылись. — Сначала я, потом она… Аллах помилуй, Ибрагим, что с тобой?       — По-твоему, я такое бессердечное чудовище? — с нажимом прервал её он, повернув голову и вперившись горящим взглядом в её лицо. Ухмылка Хюррем спала. — Да, ты права! У меня нет другой семьи, кроме этой династии, сколько бы боли она мне ни принесла. И ты, так уж сложилась судьба, часть этой семьи. И даже Нурбану-хатун, которая родила шехзаде Селиму ребёнка и тотчас потеряла его. Мне небезразличны ваши судьбы, смею тебя заверить.       На лице её отразилась невинная задумчивость. Они не заметили, как остановились.       — Ты некоторое время назад говорил, что не пользуешься случаем убить меня сейчас, только потому что обстоятельства так сложились. Дышать тебе, дескать, неприятно со мной одним воздухом.       — А ты назвала меня подлым лжецом, — напомнил он с вымученно насмешливым видом. — Почему тебя удивляет моя ложь, не могу взять в толк.       — Я помню, — произнесла она одними губами, в голубых глазах выражение не изменилось — она всё так же ловила этими чёрными зрачками каждое изменение на его лице. — Помню, как однажды ты сказал, что моя жизнь тебе безразлична. А вскоре, много лет спустя, признался, что Сулейман приговорил тебя к тому, чтобы защищать меня ценой своей жизни, пока я или ты не испустим дух.       — Теперь мне не перед кем держать это слово, — одёрнул он её, отвернувшись.       — Данное ему слово не остановило тебя от того, чтобы отдать меня в лапы Культа, даже когда Сулейман был здрав.       — И уже раскаялся в этом!       — Твои раскаяния не излечат мои раны! Не разорвут это проклятие между нами!       — Что мне сделать, шайтан раздери тебя?! — он освободил её талию от своего захвата и всплеснул рукой в отчаянном жесте. — Я не способен ни на что! У меня больше ничего не осталось! Ни власти, ни супруги, ни дома! Всё, что у меня осталось, это жизнь — и та волей дьявола связана оказалась именно с твоей!       Напряжение, вибрировавшее в воздухе между их лицами, вливало энергию в их жилы, позволяло дышать свободнее, хотя бы ненадолго. Голубые глаза султанши зажглись живым блеском.       — Ты тоже это чувствуешь?       — О чём ты? — на выдохе, полном раздражения, вопросил он.       — Дышать легче, — для пущей убедительности она сделала глубокий вдох и выдохнула.       Он и вправду это заметил, просто не собирался акцентировать на этом внимание. На самом деле, он замечал это и ранее — едва они обменивались столь живыми и яркими эмоциями, песка в их песочных часах становилось как будто больше.       — От того, что мы препираемся, султанша? Тогда это хорошая новость: мы переживём с вами всю османскую династию.       — Препираемся мы всегда, — отмахнулась она. — А, видимо, тогда были совсем другие эмоции. Такие, которые могут подавить волю смерти… Сильные эмоции.       Лицо её как будто засветилось фантомным блеском от той догадки, что пришла ей в голову.       — Так вот почему я не умерла предыдущие два раза…       Хюррем отвернула голову, бегая глазами по окружавшей их темноте, словно что-то прикидывала в своей голове. Ибрагим же неотрывно наблюдал за ней, за тем, как одна за другой на осунувшемся лице промелькали те или иные эмоции.       Он догадывался, о чём она подумала, когда заметил, как голубые глаза прекратили хаотично бегать и зациклились сначала на одной точке перед собой, а затем и вовсе медленно сдвинули свой взор на его лицо.       Это выражение он не забудет никогда.       То, о чём он категорически запрещал ей говорить, сводя всё к тому, что его чувства к ней родом из глубокой молодости были лишь уязвимостью, ошибкой, которая была ему так постыдна, воспринималось ей долгое время именно так — как некий повод уколоть его. Знай она то, о чём он сам поклялся не думать, то навряд ли так спокойно говорила бы об этом.       Теперь он увидел то, что всегда боялся увидеть в её глазах. Осознание. Именно оно отразилось в эмоциях страха и недоверия, которыми блеснули голубые очи.       Хюррем внезапно замерла, заметив что-то странное на его лице, и тотчас забыла о том, о чём они только что говорили. Приблизилась, чтобы это «что-то» разглядеть получше, чем выбила и без того нестабильного Ибрагима из колеи. Тот слегка отклонил голову назад, потому что султанша уже вторглась в его личное пространство, но шагу назад не ступил.       Он смотрел на неё странным настороженным взглядом и думал о том, что не испытывал никакого презрения к себе, которое ожидал ощутить в случае, если бы султанша узнала об этом. Он ужасался возможности пережить этот момент многие годы, а теперь встретился с ним лицом к лицу — и понял, что не так страшен чёрт, как его малюют.       Между их лицами осталось расстояние длиной в его ладонь.       «У тебя кровь идёт из уха», — собиралась уже произнести вслух насупившаяся Хюррем, приоткрыв рот.       Глаза Ибрагима мрачно сверкнули, прежде чем он с совершенно погружённым видом прижался своим ртом к её разомкнутым губам. Мгновение спустя лицо султанши побледнело.       Что происходит.       Внутри взрывается пороховая бочка, разнося всё в щепки.       Ибрагим чувствует, как его сердце делает сумасшедший кульбит, ударяясь о рёбра и сбивая его дыхание, вынуждая сделать срочный вздох, — в противном случае, он почему-то это знал, у него откажут лёгкие. Что он и делает, вынужденно делая этот самый вздох прямо в её рот. Провоцируя мягкое скользящее движение по всё ещё неподвижным, чуть дрожащим, пухлым губам султанши, от которого у неё внезапно подкашиваются ноги. Никаких мыслей, сплошная пустота, за которую Ибрагим цепляется, как за непрозрачную ширму, лишь бы не впустить в свою напряжённую голову эти оглушительные мысли.       Что прямо сейчас он целует Хюррем Султан, жену Повелителя.       Ту самую, чей платок он хранил долгие-долгие годы среди остальных своих вещей в тайнике в своём кабинете, не желая, чтобы хоть кто-то когда-то его увидел. Он наткнулся на него много лет назад в султанских покоях, когда порыв ветра с лоджии подхватил пурпурный шёлк и закружил его вокруг рабочего стола государя. Султан о чём-то сокрушённо ведал тогда своему Визирь-и-Азаму, ходя взад-вперёд и не замечая, как глаза Ибрагима вцепились в этот платок и не отпускали, пока ткань не опустилась на ковёр рядом с ним. Паргалы, застывший, как мраморная статуя, перевёл взгляд на Сулеймана, который как раз встал к нему спиной, и, ведомый каким-то диким импульсом, схватил платок с пола, скомкал и спрятал в ладони.       Падишах, помнил Ибрагим, тогда весь штат прислуги на уши поднял, чтобы выяснить, кто посмел украсть его напоминание о «смеющейся» любимице.       Зачем Ибрагим тогда его взял — осталось для него загадкой на всю жизнь.       Но платок он оставил, не помыслив ни на секунду подкинуть его Хюррем Султан, какой-нибудь калфе или даже самому Повелителю, заставив того посчитать себя невнимательным.       Мыслью это было настолько воздушной, настолько и ужасной, отягощающей, пугающей, переворачивающей всю его жизнь с ног на голову.       Одна мысль, ставшая ясной в один-единственный момент, покрошила паутину из лжи, которой он опутал себя в последние несколько десятилетий, в летучий порошок.       Она шевельнула губами, словно по какому-то наитию, по импульсу. И неизвестно, можно ли было считать это за полноценный ответ на уровне инстинкта, но именно это разожгло бурю в крови визиря ещё сильнее. Свободной рукой он окружил спину султанши и притянул к себе. Чресла горели огнём, обжигающим, таким, который полностью вышибал все мысли из головы, кроме одной-единственной. Здесь и сейчас.       Глаза визиря были плотно закрыты, а губы жили своей жизнью, обхватывая то одну сухую губу султанши, то другую, увлажняя их, лаская. Он был настолько поглощён этим занятием, что совершенно не отдавал себе отчёта, что султанша перестала ему отвечать и теперь неподвижно стояла перед ним.       Глаза Хюррем были огромны, в ужасе распахнуты и вперены взглядом в его лицо, выражавшее высшую смесь блаженства и одухотворённости. Их носы соприкасались, а губы гоняли кислород туда-обратно.       Единственной мыслью, которая клокотала в голове Хюррем, было то, что она что-то определённо понимала не так. Все эти последние десятилетия. Она что-то делала не так. Определённо.       Хюррем резко схватила визиря за воротник его плаща и оттолкнула от себя. Губы с хлюпающим звуком разомкнулись, и султаншу пробрало до костей то выражение растерянности на лице Ибрагима и поволока на чёрных, как ночь, глазах. Пальцы султанши крепче обхватили ткань, в голубых глазах зажглось недоумение вперемешку с яростью.       — Что ты… что ты себе позволяешь?! Что это значит?!       Он просто молчал, рассматривая её лицо, пока поволока не исчезла, а взгляд не обрёл хоть какую-то осмысленность.       — Ты хотела честности, госпожа моя, — пробормотал он едва слышно, хоть и не удалось ему скрыть смешинки в голосе. — Так вот она.       — Я жена султана! Законная супруга Сулеймана! Как ты… как тебе только в голову такое могло прийти?! Что за дерзость!       — Ты ответила мне, султанша, — елейно ударил он её своими словами, растянув губы в какой-то торжественной усмешке.       Она замерла, словно приросши к земле, тотчас утратив чувствительность в конечностях. Он издевался над ней самым жестоким образом.       — И даже более того, позволю отметить, что ты первая потянулась ко мне.       — У тебя кровь из уха идёт, — она с жгучей ненавистью сузила глаза и указала пальцем на левую сторону его шеи.       Ибрагим замолчал. В темноте можно было заметить лишь то, как он быстро прикоснулся к увлажнённой собственной кровью коже ниже левого уха. Он благодарил Всевышнего, что не было заметно, как вся кровь отлила от его лица. Она пригляделась к его уху. Дьявол её раздери.       Значит, и замерла она именно поэтому, а не потому, что ей в голову наконец пришла мысль, с которой Ибрагим сам решил смириться — спустя столько-то лет.       В оглушительной тишине и звуке ревущего огня в факеле, который он предусмотрительно оставил правой рукой в сторону, чтобы не поджечь её волосы, он мог услышать гул сердцебиения, которое, казалось, отдавалось в ногах, в голове, в спине — везде.       Он оказался совершенно нем. Не готов к такому. В худшем сценарии он предполагал, что воспользуется тем, что она допустила эту мысль в свою голову, а затем вдоволь поиздевается над тем, как она, словно маленькая девочка, будет отрицать это, ссылаясь на государя, который уже давно лишь оболочка самого себя. И в конце добавит, что это было лишь временным помутнением.       Но сейчас он чувствовал себя круглым идиотом настолько, что не способен был нагло врать. Маска осыплется быстрее, чем он закончит своё изощрённое над ней издевательство и уйдёт в сторону, сделав вид, что ничего не произошло. Голос дрогнет. Взгляд отведётся. А она снова над ним посмеётся.       Хюррем же наблюдает за тем, как на его бледном лице проступают желваки и как в чёрных глазах бултыхается сначала стыд, а потом… злость. На что это ему хватало дерзости злиться?       — Довольно этого театра. Пойдём, — только и проворчал он, хотя голос его походил на рык раненого льва. — Времени у нас совсем немного.       Он резко отстранился от неё, языки пламени очертили полукруг в воздухе, промелькнув в отражении её глаз, и ей ничего не осталось, кроме как последовать за ним. Хюррем не лукавила, придя к мысли, что его эмоции, что он испытывал к ней, возвращали на какое-то время жизнь в её тело.       Долгое — очень долгое, по ощущениям, — время они шли в гробовой тишине. На лице визиря не проступала ни единая эмоция, кроме каменного спокойствия, когда он сверялся с картой и мелькал между сырых тоннелей, прокладывая им путь к сокровищнице Топкапы. Самое защищённое место столицы было таковым из-за особенного расположения в центре паутины невероятно запутанных, глубоких, многоуровневых подземелий, оставшихся городу в наследство от своих предтечей, величайших архитекторов цивилизации.       Ибрагим знал, приближаясь к уже освещённым тоннелям, что около сокровищницы их будут ожидать вооружённые до зубов янычары, предупреждённые о возможном нападении культистов и готовые ко всему. Они охраняли богатства османской короны, но не имели ни малейшего понятия о том, что, исходя из перевода, приложенного к карте, находилось глубоко под сокровищницей.       Путь в золотое хранилище преграждала огромная двустворчатая дверь из тяжёлого металла, отягощённая грубыми цепями и сложными замками, которые, ввиду возросшей опасности, были все использованы по назначению.       Увидев лица других людей, Ибрагим испытал яркое облегчение. Стражники же, заметив нежданного гостя, тотчас взяли в руки свои оружия, встав в боевую позу. Вид у них был внушительный и зловещий из-за тяжёлой брони на груди, крепких тюрбанных шлемов и увесистых огнестрельных ружей в руках. Султан и его Визирь-и-Азам позаботились о том, чтобы сокровищницу охраняли лучшие офицеры из корпуса янычар.       — Обозначься, бей! Кто ты такой и что тут делаешь? — грозно спросил один из стражей.       Визирь вышел на свет, явив охране своё лицо. Насупленные брови старшего офицера расслабились, в выражении отразилась озадаченность.       — Ибрагим Паша?       — Это я, — отозвался Паргалы, взмахнув рукой и приблизившись к стражникам. — Без длинных приветствий, аги: мне необходимо попасть в сокровищницу. Пропустите.       У Ибрагима попросту не было сил размусоливать и что-то объяснять — уставшие ноги вели его в сторону железных дверей.       Дорогу ему тотчас перегородили стражники, направившие на него свои ружья. Опальный визирь тотчас осатанел, явив янычарам свой самый свирепый взгляд.       — Нам приказано никого не пропускать, кроме Повелителя и Оздемира Паши. Теперь он Визирь-и-Азам Хазретлери.       — Вы в своём уме, аги? Придите в себя! — он яростно взмахнул руками и ударил себя в грудь. — Я Ибрагим Паша! Немедленно пропустите меня внутрь!       — Мы не можем быть уверены, что это не колдовство, паша, — объяснил жёстким тоном другой янычар, не спускавший визиря с мушки оружия. — У нас строгий приказ.       — К тому же, вы были посажены в темницу Валиде Султан Хазретлери, — добавил третий янычар. — И даже если это настоящий вы, паша, мы обязаны заключить вас под стражу.       — Нечестивцы! — взревел визирь, который уже порядком устал от препятствий, что чинила ему судьба. — Я вас лично отбирал из самых лучших рот корпуса, чтобы вы служили на благо нашего государства! На благо! А не исполняли, не разбирая, все приказы, которые услышите!       Сомнение промелькнуло на лицах янычар лишь на долю секунды, после чего чуть дрогнувшие древки аркебуз вновь нацелились на визиря. Увидев это, Ибрагим рассвирепел ещё больше и уже собирался было растечься в проклятиях, как из тени позади него вышла Хюррем. Едва рыжеволосая ведьма оказалась подле визиря, глаза янычар отразили самый настоящий ужас, словно те увидели приведение.       Один из янычар тихо зашептал молитву на арабском, другой же покрепче перехватил аркебузу, не показывая ни намёка на ошарашенность. И только старший офицер нашёл силы заговорить:       — Нет причин для беспокойства, братья. Хюррем Султан давно мертва. Это колдовство. Держите позиции. Джазанфер-ага, ступай за подкреплениями!       Султанша выбросила вперёд ослабевшую руку.       — Нет, стойте! Я настоящая. Я не мертва.       — Почему мы должны вам верить?       — Колдовство может обмануть вас нашим обликом, но культисты не могут знать то, что знаем только мы, — объяснила Хюррем ровным голосом, и Ибрагим недоумённо воззрился на её профиль.       Он помнил о том, как Ксана виртуозно прикинулась рыжей султаншей, а ему не удалось определить подлог. Впрочем, возможно, дело было в том, что ведьма ещё до этого узнала несколько существенных деталей, чтобы запутать его. Всё-таки о колдовстве он знал всяко меньше, чем Хюррем, пробывшая в Иншалосте столь длительное время.       Один из янычар, по виду сомневавшийся больше остальных, сделал шаг вперёд, не опуская древко оружия. Лицо его наполовину скрывала тканевая маска, голову и шею — шлем, но серые глаза, как Ибрагим заметил, выражали огромное любопытство.       — Если вы настоящая Хюррем Султан… — заговорил он вкрадчиво. — Скажите, помните ли вы, что произошло весной в вашем вакуфе около десяти лет назад?       Визирь издал рык и закатил глаза, отвернувшись и уперев руки в бока.       — Пламя Иблиса!       Ибрагиму даже в голову не могло прийти, что Хюррем, стоявшая подле него, не воспримет эту новость столь же в штыки, как и он. Султанша сделала неуверенный шаг вперёд, глаза её сузились — она внимательно разглядывала вопрошавшего.       Хюррем не могла забыть того, что случилось десять лет назад в её вакуфе. Именно с того дня она перестала туда таскать за собой Михримах. Именно в тот день один неверный, потерявший рассудок, предпринял попытку напасть на кадину султана, в результате чего пострадать могла именно Луноликая. Хюррем помнила, как вся жизнь пробежала перед её глазами, когда в толпе она случайно увидела человека, в чьём взгляде прочла огромную слепящую ненависть, такую жгучую, что ему совершенно не удавалось её скрыть. И в каком-то наитии султанша увидела, как из-под плаща появляется кинжал, лезвие которого в следующую секунду обрезает чан с кипящим супом, подле которого стояли Хасеки Султан и её единственная дочь.       Тринадцатилетняя Михримах отвлеклась на щебетания двух детишек и из-за гогота не услышала истошный крик своей матери, которая протянула к ней руки, чтобы оттащить от летящего в её сторону кипятка.       Фахрие-калфа и Сюмбюль-ага в первую очередь схватили рыжую султаншу за руки и дёрнули на себя, назад, подальше от чана, который своим весом мог придавить и женщину, и ребёнка, не говоря о смертельных ожогах, которые мог учинить кипяток.       Маленькая Михримах недоумённо повернулась на крик матери и только после этого услышала звон ударяющегося о плиту чана. Кипяток приближался к её тельцу, и только чьи-то проворные руки оттащили девочку из-под удара и неизбежной гибели.       Это был маленький христианский сиротка из Сербии, который мечтал попасть в корпус янычар, но отличался довольно слабым здоровьем. За заслуги перед султаншами, помнится, по приказу султана, именно Визирь-и-Азам, Ибрагим Паша, устроил мальчишку в одну из рот на воспитание. И не прогадал: из немощного юноши получился первоклассный стрелок, а также преданный османской династии солдат, который с течением времени возвысился до янычара восьмого ранга, получив чёрный шёлковый пояс, и удостоился чести охранять сокровищницу османского государства.       — Так это ты тот мальчик, который спас Михримах? — в глазах Хюррем зажглась нежность, уголки губ тронула улыбка. — Я наблюдала за тобой какое-то время. Такую смелость нечасто встретишь.       Стражник опустил с половины лица маску, явив присутствующим довольный вид. Ибрагим во все глаза переводил взгляд с молодого янычара на султаншу.       — Это настоящая Хюррем Султан, аги, нет никаких сомнений. Колдунам не может быть известно о судьбе никому не нужного сироты.       — Хакан-ага, — обратился к нему старший офицер. — Если ты ошибаешься, голова первой твоя с плеч полетит!       — Я готов, ага, — смело улыбнулся командиру серб, опуская оружие и встречалась прямыми взглядами с Ибрагимом Пашой. — Паша, что вы ищете в сокровищнице?       — Твоего ли это ума дела, ага? — с вызовом прошипел визирь.       — Паша, — осадила его обернувшаяся к нему Хюррем, хмуро сдвинув брови. — Стражи отвечают за проход в сокровищницу. И если мы не объяснимся, то не попадём внутрь.       Ибрагим опасно близко подошёл к султанше и взглянул на неё сверху-вниз.       — Собираешься рассказать им о Когте? — шептал он гневно. — Янычары драться умеют, а держать язык за зубами — о, брось! А что ещё мы им можем сказать? Что объявленная мёртвой султанша и сбежавший из темницы Визирь-и-Азам высунулись из глухих подземелий, все грязные и в крови, чтобы искупаться в золоте османской династии?       — Зачем? — выгнула бровь она с хитринкой на губах. Затем взгляд её потеплел, и она повернулась к стражам. — Хакан-ага, мы не можем рассказать всего, так как это может подвергнуть и вас опасности. Но мы с пашой избежали огромной беды, сумев сбежать из лап неверных культистов, — она сделала несколько обессиленных шагов к янычарам, которые взирали на считавшуюся погибшей султаншу со смесью восхищения и настороженности. — И нам необходимо попасть внутрь, аги. Мы ищем нечто очень важное для сохранения нашего государства.       Ибрагима едва не стошнило от того сладкого вкрадчивого голоса, которым Хюррем опутывала головы солдат, расслабляя их и внушая жалость к себе. Он догадывался, что именно таким тоном она разговаривала и с султаном Сулейманом, когда жаловалась на него, Ибрагима, и подводила падишаха к черте недоверия всё ближе и ближе.       Или ему попросту не нравилось, что Хюррем с ним никогда таким тоном не разговаривала.       Впрочем, это бред, конечно же.       Хакан-ага подумал какое-то время, сужая и расширяя глаза, после чего взглянул на старшего офицера, который и сам выглядел напряжённее некуда.       — Позвольте мы доверимся султанше, ага.       — Если речь идёт о вещах, которые наши скудные умы не способны понять, то кто мы такие, чтобы препятствовать? — вздохнул стражник. Решение ему далось явно нелегко. Он сурово взглянул на визиря и султаншу. — Что ж, проходите, госпожа, паша.       По отмашке командира прочие стражи смиренно расступились, а сам старший офицер приблизился к железным дверям, чтобы, воспользовавшись ключами, открыть замки и засовы. Когда двери сокровищницы распахнулись, в лицо визирю и султанше ударил яркий блеск от сплошных полотен из золота и драгоценностей. Очутившись внутри, они огляделись.       — Я лично рассматривал и подписывал все документы, связанные с делами нашей казны, но никогда в сокровищнице не был, — внезапно заметил Ибрагим, щурясь от золотого блеска.       Сокровищница Топкапы представляла из себя огромный круглый зал, связанный арочными ограждениями с тремя другими залами. Темноту его освещали множественные чаны с горящим маслом, из-за чего даже в мягком мраке блеск злата слепил глаза. Своды подпирали окружённые аккуратным плющом колонны, на мраморных стенах в некоторых местах были заметны фигуры древних греков, изображённые стёршейся от времени мозаикой. Огромные бочки и сундуки с золотом, выстроенные из монет пирамиды, множество драгоценных камней тут и там — всё это было уложено в строгую структуру и велось в отчётах монета к монете.       Хюррем же взирала на окружающую роскошь с прохладным равнодушием — в конце концов, султан её всю жизнь одаривал золотом и драгоценностями, так к чему бы ей сейчас хлопать глазами, как сороке. Она заметила, как Ибрагим встал в центре зала, убрал со стола сундучки с золотом на пол и вынул из сумки все карты и записи, переданные ему Михримах.       Визирь с внимательным видом принялся изучать записи и ту часть, которая была переведена с греческого.       — Здесь изображения греков… — заметила султанша, устав рассматривать множественные записки из-за плеча Ибрагима и зацепившись взглядом за изображения на фресках.       — Много веков назад здесь были роскошные императорские бани. Термы Зевксиппа, — объяснил Ибрагим менторским тоном, не отвлекаясь от изучения письмен. Он стоял, привычно уперевшись обеими ладонями в края деревянного стола и согнувшись в спине. Так он делал, когда был сильно увлечён чтением. — Как ты знаешь, рядом с местом, где сейчас расположен дворец Топкапы, раньше находился Акрополь.       — Я помню уроки евнухов-историков, — перебила его султанша, зажмурившись, словно ей резануло слух его недоверие к её знаниям.       Ибрагим, совершенно не изменившись в лице, указал пальцем на своды.       — Ты знаешь, что прямо сейчас мы находимся под хаммамом твоего имени?       А вот на этих словах глаза Хюррем широко распахнулись. Она быстро посмотрела наверх, как будто хотела увидеть знакомые бани, построенные по указу Сулеймана, сквозь толщу земли.       — Во времена правления последнего василевса Нового Рима, Константина Драгаша Палеолога, это место, как я могу прочитать, использовалось в качестве тайного подземного хода между личными банями императора и его дворцом, с помощью которого семья Константина пыталась сбежать во время осады города Мехмед Ханом.       — Бани были прикрытием?       — Видимо, да, — ответил визирь. Подозвав Хюррем подойти поближе, он указал на точку на карте. — Взгляни. Вот тут располагался Малый Влахернский дворец, последнее пристанище семьи Константина. Это район Фатих, напротив — мост через Золотой Рог на Галату. Мехмед Хан, завоевав Константинополь, использовал этот дворец в качестве военного арсенала и принялся за строительство Топкапы, — палец Ибрагима переместился вправо по карте, от Золотого Рога к проливу Босфор, где Хюррем без труда узнала очертания родного дворца. — Повелитель не зря приказал построить твой хаммам именно здесь. Он помнил о тайных ходах Константина, которые игнорировали его отец, дед и предшествующие им падишахи.       — Значит, сокровищница связана с тайным ходом из города, который расположен под моим хаммамом? — она подняла брови. — На случай побега?       — Да, — кивнул Ибрагим. — Просто и оптимально. Тайный ход из Топкапы привёл бы прямо сюда, в сокровищницу. А отсюда к сточным каналам — и прочь с материка.       Султанша хлопала глазами, слушая эту информацию. Ей бы следовало похвалить супруга за то, с каким безмятежным видом он позволил ей построить хаммам при её вакуфе, не упомянув ни слова о том, что собирался использовать бани и в личных целях.       — Хорошо, но вопрос в том, почему Культ пытался попасть именно сюда, в сокровищницу.       — Здесь, судя по записям, должно быть хранилище древнего Культа. Предшественников нынешнего, — хмуро пояснил визирь, вернувшись к записям. — Но переведено невероятно коряво. У меня нет первоисточника, манускрипта, который был переведён, видимо, какими-то неучами. Но, судя по всему, переводили с благородного греческого, на котором говорила семья Константина.       Хюррем помнила из историй о том, что главным языком письменности Восточной Римской империи была латынь, как и было предписано наследием этой цивилизации. Но в речах своих ромеи пользовались привычным им греческим.       — Все записи ведут сюда. Но я понятия не имею, с чего начать. Проклятье! — он ударил кулаком по столу. — У нас слишком мало времени на расшифровку.       Хюррем с хмурой досадой следила за выражением лица визиря, осознавая, что не могла с ним поспорить или внушить пустопорожний оптимизм. В конце концов, он был прав — без первоисточника маяться над корявым переводом было попросту глупо.       — На каком моменте оборваны записи перевода?       — А ты сама взгляни, — он взмахнул рукой и отошёл от стола, предоставив ей возможность занять своё место. — Здесь кое-как перевели описания этих проклятых фресок. Им посвящены последние абзацы. И всё. Дьявол разбери, зачем это нужно.       Хюррем пробежалась глазами по переводу, внимательно вчитываясь в каждое слово и переводя затем взгляд на изображения на мраморных стенах, скрытых за пылью и плющом в неосвещённых уголках залы.       — Это место раньше было фригидарием, верно?       Ибрагим взглянул на неё с усталой раздражительностью. Любые термы, бани античного типа, состояли из нескольких залов. Самыми главными были фригидарий, охлаждающая зала с бассейном, где они сейчас находились, тепидарий, тёплое помещение, кальдарий, где непосредственно парились, и залы для физических упражнений.       — Да. К чему ты спрашиваешь?       — Здесь описывается мужчина, держащий над своей головой чашу с охлаждающей водой.       — И что? — визирь всеми силами сохранял хладнокровие, стараясь держать себя в руках и не сорваться.       — Приглядись к фрескам, — рыжая султанша пальцами очертила круг вокруг себя, вынуждая Ибрагима с совершенно натужным видом оглянуться. — Ты видишь здесь на фресках хоть одного, изображённого в таком виде?       — Не вижу. Но в переводе может быть ошибка.       — Сомневаюсь, что настолько грубая. Или же… — она внезапно замерла, посмотрев куда-то за спину Ибрагима. — Мы смотрим попросту не туда.       Словно что-то разглядев, она быстрым шагом понеслась через сокровищницу, миновав недоумевающего визиря, который только с распахнутыми глазами обернулся и посмотрел ей вслед.       — Что ты задумала?       — Сними эти покрывала! — султанша указала на высокое изваяние, укутанное в тёмную запылившуюся ткань, которое из-за темноты и отвлекающего блеска золота было трудно заметить.       Лоб Ибрагима сначала исполосовало глубокими морщинами сомнения и гнева, которые спустя пару долгих секунд разгладились, едва до него дошёл смысл слов султанши. С характерным звоном пирамидки из монет разлетелись в сторону, сундук также был отодвинут, чтобы позволить рукам визиря развязать узелки на верёвках в основании статуи, освободив покрывало, и затем сбросить его на пол.       Глазам визиря и султанши предстала старая греческая статуя мужчины, державшего над своей головой чашу, из которой должна была, исходя из конструкции, вытекать вода. Хюррем победоносно ухмыльнулась и вновь вернулась к записям.       — Здесь описания четырёх мужчин. Значит, это статуи. Снять покрывала нужно со всех.       Ибрагим молча кивнул и принялся исполнять задуманное. Так четыре статуи образовали равноудалённо друг от друга квадрат по периметру сокровищницы.       — Если здесь был фригидарий, — теперь настала пора Ибрагиму размышлять вслух. — Тогда здесь должен быть бассейн, где охлаждались посетители. А мы стоим на ровной плоскости.       — У меня очень сильное ощущение, — заметила Хюррем с ноткой лукавства в глазах. Ибрагим смерил её вопросительным взглядом, и она колко улыбнулась. — Мы уже разгадывали загадки со статуями, помнишь? После чего ты, кажется, отдал меня на растерзание культистам.       Визирь не изменился в лице. Который раз за последние несколько часов он слышал эту фразу?       — Да, я сам дьявол во плоти, госпожа моя. Я не забываю об этом.       — Я не к этому, — она выставила ладонь вперёд в останавливающем поток речей жесте, а затем подошла к визирю ближе, кутаясь плотнее в свой плащ. Ей словно было холоднее от того, что она находилась на расстоянии от него. — Вспомни. Что в храме Влахерна была загадка с греческими статуями, что здесь.       — Думаешь, это «почерк» Культа? — он выгнул бровь, искренне задумавшись над этим предположением. — В предыдущий раз нам необходимо было в правильном порядке зажечь чаши в руках статуй. Но сейчас у нас нет ни загадки, которую нужно разгадать, ни чаш с маслом, которые предполагается зажечь.       Хюррем снова огляделась, стараясь не упустить ни малейшей детали. Положение ухудшалось тем, что они не могли повернуть назад или позволить себе сесть и подумать. Времени катастрофически не хватало. Ибрагим понимал, что у них совершенно не было времени даже на то, чтобы обсудить его выходку. Сейчас этот позорный поцелуй воспринимался как что-то несущественное, когда они стояли столь близко к вожделенному спасению — и не только своих жизней, но и жизни целой Империи.       — Дай мне записи, которые тебе оставила Михримах, — не отвлекаясь от рассматривания залы, султанша протянула руку в сторону стола. Ибрагим, тихо фыркнув, послушно вложил в её руки записи с бестолковым переводом. — Греческий я знаю всяко хуже тебя, но, быть может, увижу то, чего не увидел ты… Что же от нас хочет Культ?       Внезапная идея щёлкнула в голове у визиря.       — В предыдущей загадке был сюжет. Значит, и здесь, следуя теории о «почерке», должен быть какой-то сюжет.       Четыре статуи изображали мужчин в типично античных костюмах: один держал на плече чашу с водой; другой стоял на одном колене и протягивал сведённые лодочкой ладони перед собой; третий был изображён в позе зародыша, скрючившимся на земле и обхватившим себя руками, — а из плеч его вырывались крылья; а последний, четвёртый, опирался согнутой в колене ногой на камень и с победоносным ликом, держа в руке трезубец, так же окрылённый, взирал куда-то вдаль. Смотрели статуи в совершенно разные стороны.       — Мои предки всегда отличались особой изощрённостью в изображении человека, — с придыханием отметил Ибрагим, в чьём голосе сочилось вдохновение и восхищение. Чёрные глаза впервые излучали не мрак и равнодушие, а слепое благоговение перед собственной культурой. — Поразительное мастерство.       Хюррем сразу вспомнилась история со статуями греческих божеств, которые визирь, по своей глупости, решил расставить в саду своего дворца. Скандал тогда был знатно ею раздут, а когда Визирь-и-Азам пожелал, чтобы по его лицу слепили мраморную скульптуру, кризис достиг своего пика — тогда Сулейман, помнится, осадил своего визиря, отобрав у него печать и ложно приговорив к казни. В назидание.       Поймав изучающий взгляд Хюррем, Ибрагим тотчас помрачнел, догадавшись, о каких событиях она вспомнила.       — Что-то не так? — спросил он елейно, но с хмурым, как туча, лицом.       — Отнюдь, — покачала головой она, кажется, совершенно искренне. — К чему сейчас обвинения и порицания.       — Помню, какое у тебя было лицо, когда Повелитель помиловал меня. Словно на твоих глазах задушили любимого щенка. Столько горя и досады я никогда не видел.       — Мне всегда думалось, что тебя по этому скользкому пути вёл шайтан, — закатила глаза султанша, обняв себя руками. — Как огненная птица, ты восстал из пепла, когда, казалось, уже сгорел дотла.       Ибрагим Паша ядовито усмехнулся.       — В этом мы с вами похо… — он замер.       — Что?       — Возрождение из пепла, — повторил он её мысль, округлив глаза и зациклившись на одной точке перед собой. Тотчас вспомнилась фраза из записок перевода, которая показалась ему совершенно бессмысленной и оторванной от контекста. Становление.       Его руки окружили ближайшую статую, лицо натужилось — он попытался сдвинуть её с места. Когда удручённая временем статуя с пыльным сопровождением и характерным звуком начала двигаться вокруг своей оси, ведомая его толчком, визирь испытал высшее блаженство. Глаза его засверкали.       — Они двигаются! Возрождение — это и есть сюжет.       Хюррем, сведя губы в тонкую линию и хлопая глазами, проследила за его хаотичными жестами. Он принялся указывать то на одну статую, то на другую, скомкано объясняя своё предположение и параллельно пытаясь сдвинуть скульптуры в нужную позицию. Нужно было повернуть человека, протягивающего ладони, лицом к мужчине с чашей воды. Того, кто скрючился в позе шара, отвернуть спиной от того, кто склонился на колени, показывая, что эта странная вода — яд и спасение, ведущее к перерождению, окрылению. И наконец повернуть спиной к третьей статую четвёртую, которая изображает перерождённого мужчину, — являя собой последний этап становления.       — Это аллюзия на божество, которому поклоняются культисты, — ахнула Хюррем, когда Ибрагим уже с почти изнеможённым видом принялся за последнюю статую. — Он отравляет своих последователей, а взамен даёт им перерождение…       Она поражённо наблюдала за тем, как визирь сдвинул последнюю статую и тем самым замкнул логику «сюжета». Послышался гул, за которым затряслась земля — сработал механизм, и статуи начали жить своей жизнью, медленно закрутившись вокруг своей оси. Ибрагим в момент оказался рядом с султаншей, оттянув её в самое начало сокровищницы. С совершенно оглушённым видом они лицезрели, как золотые пирамиды начали осыпаться из-за проваливающегося в спиралевидную лестницу пола. Монеты звенели, сундуки с громким шумом падали, переворачивались, а статуи всё крутились и крутились, пока не образовали в сердце сокровищницы лестницу, похожую на водоворот, которая вела в ещё более глубокие подземелья.       — Аллах всемогущий… — только и прошептала султанша, в уголках глаз её проступили слёзы восторга и облегчения. Она импульсивно схватилась за плечо стоявшего подле неё паши. — Ибрагим, у тебя получилось.       Такая похвала прошила его позвоночник волной удовольствия, но он подавил даже ухмылку на своём лице, прокашлявшись.       — Полно восхищаться. Пойдём.       Хюррем сделала лишь шаг за ним, как внезапно остановилась, согнувшись пополам, и снова закашлялась. Точно как некоторое время назад. Султанша откашлялась в ладонь и поняла, что увлажнила её собственной кровью. Визирь напряжённо стиснул челюсти. Вопросы были излишни: времени оставалось совсем немного.       — Даже присутствие рядом друг с другом уже не спасает, — покачал головой визирь в нескрываемой досаде. — Этим мы лишь оттягиваем неизбежное.       Его тошнило — и чем дальше, тем сильнее. Это он тоже осознавал очень ясно. Он понимал, что его самочувствие ощутимо ухудшалось. Голова болела и кружилась, конечности ослабевали — их тела уже потихоньку отказывали, сдавались.       — Ты сможешь дойти? — спросил Ибрагим беззлобно, испытав нужду именно в эту минуту не чураться прикосновений к ней, а с какой-то долей поддержки положить руку на плечо.       Хюррем отрицательно покачала головой.       — Я… я справлюсь. Я дойду, — она снова прокашлялась, ноги её подкосились, но она снова не упала, успев принять его поддержку. Голубые глаза тревожно сверкнули, встретившись с чёрными угольками. — Не бросай меня одну.       — Не брошу, — он протолкнул комок в горле. — Обопрись на меня.       — Тебе и так тяжело, — буркнула она.       — Я справлюсь. Спасение, возможно, прямо под нами. Осталось до него дойти. Давай, Хюррем, мы справимся.       Всё-таки что-то неуловимо, но окончательно поменяло в ней осознание его чувств к ней. Теперь она прижималась к нему не из строгой отвратительной нужды, а доверительно, тесно. Позволяя обнимать свой стан, она крепко прижималась к его туловищу, держась за торс и руку, стараясь не быть слишком тяжёлой обузой. Была ли её реакция там, до встречи с янычарами-стражами, искренней? Она ведь давно подозревала. Отшучивалась, не верила, издевалась в самых крайних случаях…       Но в глубине души знала.       И потому опасалась, как обжигающего пламени.       И именно поэтому воспринимала его как самого близкого и страшного врага, которого могла бы получить в этой жизни. Мужчина, испытывавший к женщине столь жгучие и противоречивые чувства, был опасен. Он знал почти каждый тёмный уголок её души, знал, как она мыслит, знал, как и что она чувствует. Всё то, что она скрывала от родных детей и Сулеймана, боясь, что потеряет их любовь и преданность, именно Ибрагим принимал безропотно, как что-то совершенно естественное. Христианин, как и она когда-то, отступник, возвысившийся так высоко.       Только он мог так играть на её чувствах, вызывать в ней такие эмоции. Только рядом с ним сейчас, в эту войну, она могла чувствовать себя в настоящей безопасности, несмотря на всю ту боль, что он ей причинил. Она не лукавила, когда по наитию сказала, что он был её семьёй. А она — его.       Эта связь родилась много лет назад, почти с первого взгляда, когда он посчитал её достойной разделить ложе с султаном. И только череда нелепых ревностей, обид и жажды отыграться за своё рабское положение друг на друге послужила катализатором той кровавой вражды, в которой они чувствовали себя так вольготно. Столь близкие друг другу люди — возможно, самые близкие по-настоящему, — за столько лет даже не научились разговаривать без ругани и взаимных упрёков.       А если бы научились, подумалось Хюррем.       Она сильнее сжала его руку. Сердце её затрепетало от этой мысли, и она залилась краской, такой неуместной в эти предсмертные минуты. Рассуждала ли она искренне? Или так кричало ей сердце, истосковавшееся по Сулейману и детям? Была ли это защитная реакция её рассудка? Коконом, в который она себя поместила, чтобы просто не сойти с ума от горя и тоски?       А даже если и так.       И пусть.       Они испытали невероятное облегчение, очутившись внизу. Никаких дверей, никаких загадок — перед ними было старое пыльное хранилище предтечей нынешнего Культа. Их сердца волнительно забились в унисон, когда они лицезрели то количество артефактов, рукописей и столов, предназначенных для проведения различных экспериментов, которое оказалось под фригидарием. Сюда едва попадал свет, поэтому Ибрагим, отстранившись от Хюррем, занялся в первую очередь тем, чтобы зажечь в чанах свет.       — Как давно здесь не ступала нога человека… — вздохнула Хюррем, проводя пальцами по толстому слою пыли на первой попавшейся книге.       — Давно. Очень давно, — визирь громко чихнул, исторгнув проклятие. — Пламя Иблиса!       Хюррем перевернула книгу, по которой провела пальцем, и глаза её округлились.       — Это же про́клятое Евангелие! Я думала, эту книгу сожгли ещё в Ватикане.       — Скорее всего, копия, — буркнул невпечатлённый визирь.       Она принялась вдохновлённо листать страницы.       — Нет, ты взгляни! Текст, чернила, печати… Всё, как четырнадцать веков назад, клянусь Всевышним!       — Ты помнишь, что было четырнадцать веков назад? Значит, ты и впрямь ведьма.       — Шутка уже не на злобу дня, паша.       Со стороны Ибрагима донёсся забавный смешок. Они впервые не препирались, а перекидывались почти милыми издёвками.       В темноте она споткнулась обо что-то и снова закашлялась от удивления, приложив ладонь к груди и успев схватиться за угол стола. То, что задела её нога, звонко покатилось в сторону, и Хюррем не сразу смогла разглядеть, что это была корона. Подняв её и рассмотрев, она одобрительно поджала губы: выплавленная из чистого золота, украшенная драгоценными камнями, выглядела она внушительно, а зубья её, похожие на заострённые клыки, шли в удивительной гармонии с веточками оливы на задней стороне обруча.       — Что там у тебя? — спросил визирь, хмуро сузив глаза, чтобы разглядеть её в темноте.       Хюррем пожала плечами и положила корону на стол.       — Ничего особенного. Корона василевса.       Ибрагим кивнул, тотчас потеряв интерес. Он сосредоточенно изучал книги, которые ему попадались на глаза, и тихо выругивался из-за того огромного количества рукописей, которое сосредоточилось в хранилище. Визирь всё пытался понять историю этого места, чтобы натолкнуться на какое-то подобие учётной книги — ведь культисты наверняка должны были иметь опись всего, что тут находилось.       — Всё расположено в таком хаотичном порядке, я поражаюсь, как они могли не следить за всем этим, — возмущалась Хюррем, листая страницы рукописей и вчитываясь в письмена, которые могла перевести. Не находя пользы для себя, она досадно шипела и убирала книгу, рассматривая холодное и тёмное помещение. И не переставала кашлять. — В Иншалосте везде был строгий порядок во всём, что касалось реликвий Культа.       — Видимо, Сандро и Ксана более дотошны до порядка.       — Возможно…       — Бесы! Я нашёл! — воскликнул Ибрагим воодушевлённо. В руках у него была потрёпанная тетрадь, любовно сшитая и ухоженная, несмотря на пыль и пожелтевшие страницы. — Глазам не могу поверить! Это записи авторства Зои и Мануила Палеологов!       — Племянников василевса Константина? — Хюррем спрашивала исключительно риторически: она была хорошо ознакомлена с историей семьи, унесшей с собой в вечность наследие Восточной Римской империи. Она с измученным видом доковыляла до Ибрагима и заглянула тому за плечо. — Что там?       Но сосредоточенный на чтении визирь уже и не слышал окликов султанши, а только жадно поглощал строчку за строчкой. Благородный греческий, бывший в обиходе именно в годы царствования Восточной Римской империи, читался просвещённым Ибрагимом легко, с огромным удовольствием. Казалось, от чтения родных письмен ему становилось чуточку легче дышать.       То, что было перед его глазами, было не чем иным, как обращением Зои и Мануила Палеологов к тому, кто доберётся до хранилища древнего Культа с целью получить артефакт, «из-за которого оборвалась целая эпоха».       В письменах, которые попались на глаза Хюррем, говорилось о том, что хранилище, в котором они оказались, принадлежало отнюдь не чернокнижникам.       — Константин хранил здесь реликвии Культа, — поражённо задохнулась она. — Это его хранилище.       — Он забрал рукописи, артефакты и фолианты культистов в обмен на их вольготную жизнь и протекцию на территории Нового Рима и за его пределами, — заключил Ибрагим, не изменяясь в лице. Он периодически возвращался к началу и снова что-то перечитывал, чтобы ничего не упустить. — И Коготь Шабаша. Самую большую драгоценность Культа.       — Хвала Аллаху! — губы её растянулись в широкой счастливой улыбке. Тревожность, обнимавшая её грудь, ослабла. Но кашель становился всё нестерпимее, и как будто пропадала чувствительность ног. — Где он, они написали?       — Ещё нет… Бездна, я поверить не могу, что читаю это, — он зацепился взглядом за какое-то предложение и поставил палец на строчку. — Что за чушь.       — Что?       — Зоя здесь говорит о смерти Фомы и своей матери Катерины Заккарии, но это же… попросту невозможно. Эту тетрадь в Стамбул привёз её брат Андрей за пару лет до её отъезда в Московское княжество.       Хюррем непонимающе покачала головой.       — Поясни?       — Константинополь был захвачен в пятьдесят третьем году. Остатки Палеологов сбежали сначала на Корфу, а потом в Рим, — он посмотрел ей в глаза. — Когда захватили город, Зоя ещё даже не родилась. В Москву она уехала, когда ей едва исполнилось семнадцать. Как она могла зашифровать вместе с братом, старше её на год, целый манускрипт и привезти сюда тетрадь? Ума не приложу.       — Ты многое знаешь об этой истории, я погляжу.       — В конце концов, я грек, — он пожал плечами. — К истории Палеологов я всегда питал особую слабость.       Он снова полистал тетрадь. Губы его плотно сжались. Выглядел он отчаявшимся.       — На последних страницах ни слова о Когте. А читать всю тетрадь у нас попросту нет времени.       — И выбора… — она сомкнула веки и обессиленно опустилась на холодную землю — ноги её отказывались слушаться. Визирь увидел, как побледнело до серого цвета её лицо. — Выбора у нас нет, Ибрагим. Чем бы ни был Коготь, он где-то здесь… Читай.       Ибрагим хмуро сбросил с себя плащ и, взяв её за руку и потянув на себя, подложил ткань под спину и уложил на неё тело женщины. Хюррем хмыкнула.       — Боишься, что я подхвачу пневмонию, хотя и так вот-вот умру?       — Ты не умрёшь, — процедил он сквозь зубы.       Жестокости и ненависти во взгляде его больше не было. Он этого и не скрывал, позволяя себе просто смотреть на неё сверху вниз с выражением удушливой тоски. Хюррем закрыла глаза, чтобы дать себе немного отдохнуть, и позволила на своих губах проявиться лёгкой насмешливой ухмылке.       — О, не делай вид, словно ты скорбишь. Впрочем… отчего я так беспощадна. Тогда ведь и ты умрёшь. Понятно, по кому ты скорбишь. Не сдерживайся.       — Ты действительно думаешь, что я не стану скорбеть по тебе, даже если не умру? — он спрашивал с совершенной серьёзностью. Такой, что улыбка померкла на её лице. Он тяжело вздохнул, но взгляда не отвёл. — Где весь твой хвалёный ум, Хюррем Султан?       Морщины между бровей Хюррем разгладились. Она оставила его шпильку без ответа и просто позволила своему взгляду потеплеть. Ибрагим сидел рядом с ней на той же холодной земле, одну ногу согнув в колене и оперевшись о неё локтём. В этой руке он держал тетрадь Зои и Мануила. Вторую руку он держал на бедре вытянутой вперёд ноги.       Хюррем не без труда подняла обескровленную ледяную руку и опустила её на всё ещё тёплую ладонь Ибрагима. От этого прикосновения по его коже от её пальцев до пяток прошлось колючее, сладкое напряжение. Он с недоумением посмотрел на неё, едва скрывая всю уязвимость, которой он позволил проявиться через все железные пластины доспехов своей души. Султанша подняла его руку и опустила на свою шею. Сжала пальцы.       — Помнишь это? — прошептала она одними губами, почти томно.       Ибрагим недоумённо моргнул, пока в чёрных глазах не отразилось наконец понимание. Тот миг, несмотря на жар и бред, он помнил невозможно ясно. В тот день он умирал, а она опустилась на его постель и коснулась своими прохладными пальцами его пылающей шеи. Водила по ней, думая, что он спит, и приговаривала, что он вот-вот испустит дух.       Визирь в нерешительности замолчал. Им не нужно было вспоминать это вслух. Губы его дрогнули, и Хюррем это заметила, прикрыв веки и едва заметно кивнув.       Как всё изменилось.       Тогда она не скорбела.       — Я могла задушить тебя подушкой… но не смогла.       — Разве тебе не помешали лекарь и Повелитель, вернувшиеся в мои покои?       — У меня было время. Я… замешкалась, — она облизала сухие обескровленные губы.       — Отчего же? — шёпотом спросил он.       Бурые веки, словно свинцовые, тяжело приподнялись над ясными голубыми глазами. Очи её болезненно блестели от непонятных чувств. Пальцы султанши ощутимее задрожали, и она в каком-то странном импульсе сжала его руку на своей шее сильнее, но совсем не так, как он много лет назад — алчно, жестоко, желая оставить синяки на коже. В её прикосновениях было то же отчаяние, что и у него тогда, безусловно, он мог это чувствовать своей кожей.       Но не было ни жестокости, ни жажды причинить боль.       В касании её была… нежность?       — Я ненавидела тебя, потому что ты убил Луку, — призналась она на одном дыхании. — Ты знал… — она заговорила хрипло, дыхание начало оставлять её. — Знал, что я была безгрешна… мы тогда так не враждовали. Но ты убил его. Почему, ответь?       — Хюррем… — он устало вздохнул, мысленно поражаясь её способности говорить на совершенно неважные темы в такие важные минуты.       — Ответь мне. Я должна знать это, прежде чем умру.       — Ты не…       — Ответь!.. — страстно простонала она и откашлялась.       Ибрагим похолодел: на губах её осталась кровь. От её проникновенного взгляда снова стыла кровь в жилах. Как он мог ей отказать в одной-единственной правде? В той, которую она, возможно, унесёт с собой в могилу? Разве она не заслужила?       Но всё-таки эта правда была слишком болезненной. Даже для заматеревшего солдата, вроде него. Потому что даже сам Ибрагим не допускал и мысли, чтобы размышлять о том дне.       — Если бы вас поймали, моя бы голова полетела с плеч после ваших, — произнёс он со скрипом и сам же подавился собственной ложью. — Повелитель бы озверел от подобного предательства и убил меня за то, что я не уследил… Я должен был пресечь эту возможность любой ценой.       Султанша сипло втянула в себя воздух через нос, разочарованная до ломоты в костях.       — Что за чушь, Аллаха ради… Ты знал, что он уезжает. Ты читал мою записку, Нигяр её тебе перевела! За что ты его убил, Ибрагим?.. — она сжала его кисть сильнее, и он повернулся, чтобы встретиться с ней взглядами. — И убил так жестоко… Моими руками.       — Я хотел причинить тебе боль, — признался он. Во рту страшно пересохло.       — За что? — повторяла она, как мантру. — Тогда мы уже какое-то время открыто не враждовали! Я занималась детьми, выживанием в гареме, Сулейман тебя возвысил до Визирь-и-Азама и женил на Хатидже…       В его голове сложился пазл. И ощущения эти и впрямь оказались блаженны.       — Из-за этого, — прозвучал мрачный ответ.       — Что?       — Это из-за тебя состоялся мой брак с Хатидже. Ты сосватала нас, ты обманула её ожидания и нащебетала Повелителю нужные слова.       У неё горло перехватило при этих словах. Глаза выражали чистейший ужас. Неужели из-за этого он убил её бывшего возлюбленного её же руками? Заставил её своими глазами наблюдать, как он захлёбывается в собственной рвоте и крови. Как он мог быть настолько жесток?       Хюррем не ошиблась, подумав о том, что Ибрагим именно из-за своих к ней чувств был самым страшным врагом. Мужчины-враги били женщин, которых любили и ненавидели, в самые слабые точки и самым жестоким образом.       — Но это была моя ошибка. Тогда я не думал ни о чём, кроме того, что поймал тебя в сети. Я хотел причинить тебе такую боль, которую ты причинила мне, когда взяла мою жизнь в свои руки и бросила её в огонь.       — Ты всегда хотел власти. Ты мечтал возвыситься над всеми рабами. Ты стал вторым человеком в государстве после Сулеймана!       Его согнутая в колене нога распрямилась, позволив ему опуститься на один локоть и оказаться прямо над её лицом.       — Я возвысился, чтобы ублажать сестру государя, а не из своих заслуг перед государством. Я женился на этом государстве, Хюррем, и оно же сожгло всё то человеческое, что было во мне. По твоей прихоти.       Он сжал её руку крепче, теперь уже по собственной воле. Голубые глаза Хюррем бродили по его лицу, и в них плескались то ужас, то осознание, то понимание, то стыд и смущение. Такой калейдоскоп разжигал огонь в его крови, а опасное расстояние между ними только подталкивало к потоку правды, которая высекала из её лица такие сладкие эмоции.       — Я оказался заложником собственной жизни. Жизни, которую ты устроила мне из своей жажды унизить меня и подчинить своей воле. Хотя я столько времени защищал тебя. Ты была счастлива, рожала шехзаде, была любима. Ты возвышалась из искренней любви государя, в отличие от меня. А потом… — челюсти его стиснулись, брови сошлись над глазами в глубокой тени, — потом появился Лука. Из всех мужчин, которые окружали тебя, ты выбрала защищать именно его. Ты так переживала за него. За жалкого оборванца, недостойного даже твоего дыхания. Ты ведь знаешь, что он хотел предложить тебе сбежать, верно?       Он освободил несколько пальцев, которые были сцеплены с её собственными, и провёл ими по её подбородку. В этом жесте не было нежности, как и в его глазах — только сплошное голодное чувство собственности.       — Тогда я и решил, что убью его.       Слепая, горькая, алчная любовь, смешанная с глубокой, чёрствой жестокостью, отголоском ненависти, отразилась в глубине его глаз цвета бездны, когда его жаркие губы на выдохе коснулись её холодного носа. Поцеловали один раз. Затем второй. Опустились ниже и прижались к её собственным, бледным, сухим и бескровным. И в сердце её разлилась сумасшедшая гамма чувств, как и тогда, перед сокровищницей, когда импульс его был почти дикий, бездумный.       Кровь в её ногах запульсировала, отдаваясь затем в ушах и висках, когда жаркая волна от этих противоречивых эмоций, взрывающихся в голове, прошлась по её ногам прямо к лицу, возвращая коже цвет и жизнь. Она приоткрыла губы, впуская его язык внутрь, позволила себе сделать сладкий вздох в его рот и высекла этим гортанный стон из его глотки. Его свободная рука, на локоть которой он опирался, опустилась рядом с её головой, хватая пальцами рыжие волосы с проседью. Когда послышался шорох от упавшей тетради, а рука, державшая её, горячо опустилась на её бок, прижимая к себе, Хюррем инстинктивно подалась вперёд и легонько прикусила губу Ибрагима. Раздражённо рыкнув, он окружил пальцами её подбородок, как будто угрожая ей свернуть его в случае, если она ещё раз себе позволит такую вольность.       Сколько лет он мечтал подавить её, пригвоздить её к земле, «поймать» так, как поймал сейчас. Хюррем ощущала эту эмоцию очень ярко и живо, особенно благодаря проклятию, и чувствовала нечто — путающиеся мысли, напряжение в теле и странную пульсацию, зная, что вот-вот что-то на подступах к её голове будет выпущено на свободу.       Потом «оно» прокатится с рёвом сквозь неё всю.       И она вряд ли будет дальше в своём уме.       И это «оно», что самое страшное, не будет состоять целиком из алчности и похоти, внушая ей в дальнейшем стыд и жгучую вину. В нём будет и то, что она испытывала в эту минуту.       Сладостное счастье. Облегчение.       Из-за проклятия, иссушившего их обоих без остатка, приход и потеря жизни были сравнимы с приливами и отливами в море. Когда ей становилось хуже, казалось, будто земля уходила из-под ног: дышать становилось труднее, сердце билось медленно и с трудом, пальцы немели, не подчиняясь воле мозга. А когда он прикасался к ней так, когда целовал её, казалось, на высохший песок вновь обрушивалась спасительная прохлада морской воды — и она вновь оживала.       Она испытала это слишком часто за последние часы. Инстинкт самосохранения внушил ей страсть к этим «приливам», вызывая почти наркотическую зависимость. И эта зависимость меняла химию в её голове и нервах, оправдывала неоправдываемое, заставляла вспоминать лишь нужное, позволяло телу выгибаться навстречу, открывать рот в ответ на поцелуи, жарко искать продолжения.       Ей хотелось жить. И эта страсть к жизни теперь плотно ассоциировалась с Ибрагимом.       Почувствовав прохладу за ухом и поняв, что это был его язык, Хюррем издала полустон-полусмешок. Руки её поднялись и окружили его лицо.       — Что такое?.. — выдохнул он с совершенно нечеловеческим возбуждением в голосе и глазах. Всё его тело вибрировало и дрожало, как в самый первый раз, когда он прикоснулся к ней.       — Мы должны прочитать записи Зои, — прошептала она ему в губы, игриво и почти издевательски касаясь их едва ощутимо. — Пока ещё живы.       Ибрагим проскользил пальцами по её ладони, которая касалась его скулы, опустился вниз, к сгибу локтя и затем переместился на румянец на щеках. Да, лучшее доказательство благоразумия этих слов было у него перед глазами. Ещё несколько минут назад она умирала, и эти чувства между ними дали им ещё одну маленькую отсрочку.       Волею шайтана или Всевышнего, кто разберёт.       Но она была права.       Визирь с угрюмым рыком наклонился через её тело к тетради, которую выпустил из рук, чтобы вновь принять сидячее положение. Унять бешеное сердцебиение и клокочущее похотливое желание было труднее всего, но глас рассудка был громче именно в эту минуту.       — Значит, артефакт находится где-то в этом хранилище, — Хюррем глубоко вздохнула и вспомнила, на чём они остановились. — Мы не знаем ни то, как он выглядит, ни что из себя вообще представляет. Почему Константин оставил его здесь, когда Константинополь пал? Михримах говорила, что артефакт притягивает удачу и счастливые повороты судьбы.       — Константинополь не могли взять многие столетия. Даже Мехмед Хан Фатих, захватив большую часть земель Восточной Римской империи, не сумел захватить столицу. Командиры гибли, на роты солдат обрушивались болезни, бомбарды ломались, катапульты выходили из строя. Когда я читал об этом, то невольно задумывался над тем, волею ли Всевышнего в итоге был захвачен город, раз столь много препятствий было учинено на этом пути. Теперь мне всё кажется более ясным.       — Кроме того, почему город всё-таки пал, несмотря на наличие в его подземельях артефакта.       — Мы не знаем, как он работает, — покачал головой Ибрагим и, отвлекшись полностью на тетрадь Палеологов, погрузился в чтение. — По́лно догадок… Кхм. Зоя пишет, что артефакт послужил яблоком раздора между Культом и её дядей, василевсом Константином…       Хюррем принялась сосредоточенно слушать. В истории падения Константинополя и секретах племянников последнего его императора должно было крыться спасение всей Османской империи.