Демоны порока

ГОРЛО СТАМБУЛА

НЕСКОЛЬКО МЕСТ ДЕЙСТВИЯ

ДЕРЕВНЯ СОЛНЕЧНЫЙ БЕРЕГ, РУМЕЛИЯ

      Сердце Хатидже бухало в груди, пульс отдавался даже в животе. Кончик её сапога нервно постукивал по ворсу дорогого ковра, расположенного в гостиной зале дома Томаса Крама и его «сестры» Анны. Их жилище было небольшим — в деревне в принципе не было построено ни одного большого здания, кроме ратуши, — но обставленным с таким вкусом и изыском, что спутать их хозяев с плебеями или разбогатевшими, но варварскими бюргерами было невозможно. Ковры, посуда, картины, канделябры, портьеры — всё говорило о безукоризненном вкусе жильцов.       Оставив гостей на попечение нескольких слуг, Томас Кромвель отлучился в жилые комнаты, чтобы переодеться и ввести в курс дела Анну. Хатидже по непонятной ей причине очень волновалась перед встречей с той, которую собственный муж пожелал бросить в огненные объятия только потому, что та не родила ему сына. Такие порядки были дикостью для султанши.       Сидевший рядом с ней на диване Алеш, который чувствовал себя совершенно спокойно, заметил её нервозность.       — Хатидже, успокойтесь, — его рука опустилась на ледяные, чуть подрагивающие руки султанши, которые та держала сцепленными на коленях. — Отчего вы так взволнованы?       — Не знаю, — покачала головой она, жуя собственный язык и бегая глазами по убранству вокруг. — Английская королева… какая она? Как она… как она может выглядеть спустя столько лет жизни вдали от дома и своей дочери? Вдали от семьи?       — Кроме принцессы Елизаветы, у мадам Анны семьи нет, — донеслось негромкое от Томаса, который показался в гостевой зале. Он улыбался дежурной улыбкой, шествуя уверенной и жёсткой походкой, на ходу поправляя свой камзол. — Отца и брата её величества умертвили незадолго до её собственной казни.       Венедиш с грустью опустил брови.       — Соболезную ей бесконечно. Но где же она сама?       — Сейчас спустится. Она предложила нам пройти в беседку в саду.       — Там довольно холодно, — заметил Алеш, выгнув бровь. Собственное здоровье его не так волновало, в отличие от самочувствия Хатидже Султан, которая на вид казалась ему такой хрупкой. — Почему бы нам не переговорить здесь?       Бывший лорд-хранитель Малой печати встал напротив дивана, где расположились гости его дома, свёл руки за спиной и огляделся.       — Дело в том, что слуги этого дома были выделены старостой Солнечного берега. Мы путешествуем с мадам Анной и несколькими сиротами, взятыми нами на воспитание, и ни к чему нам с собой таскать повсюду обслугу. Поэтому никоим образом нельзя допустить, чтобы ненужная информация попала в чужие уши.       Глаза Хатидже округлились, когда она услышала про сирот. Спина её выпрямилась, грудь наклонилась вперёд в порыве жгучего любопытства. Вопросы детей были её совершенной слабостью.       — И сколько же у вас воспитанников, Томас-эфенди?       — Пятеро мальчиков и трое прекрасных девочек, — с гордостью отрапортовал Кромвель, подняв подбородок. — Их даже детьми сложно обозвать, признаться. Мудрые и смышлёные не по годам.       — Сколь это благородное дело, — заметил Алеш трепетно. — И где же они сейчас? Возможно ли увидеть их?       — Возможно, — кивнул Томас, вынув одну руку из-за спины и начав разглядывать свои ногти. — В скором времени они должны вернуться с занятий в деревенской школе. Полагаю, они будут крайне заинтересованы в том, чтобы осаждать вас вопросами.       — А что же насчёт собрания Плеяды философов, мистер Кромвель? — спросил Алеш. — Преследует ли эта организация какую-то иную цель, кроме обмена ценными знаниями о течениях мысли последних лет?       Губы Кромвеля тронула одобрительная полуулыбка. Он определённо был доволен сложившимися обстоятельствами. Томас был бы счастлив наконец увидеть того, кто столь значимую роль сыграл в сохранении жизней ему и мадам Анне, но и его супруга со своим спутником оказались очень приятной компанией. Лорд-канцлеру хватало проницательности, чтобы распознать, что навряд ли этот молодой мужчина был слугой или другом османской султанши. Друзей, если те не были евнухами, оным заводить не разрешалось, а на слугу он определённо не походил.       Томас узнавал и восточнославянский акцент в речах мужчины. Одежды на нём были наверняка преподнесены османами, но манеры, повадки, риторика, безукоризненная вежливость — всё это говорило о благородном происхождении Алеша Венедиша.       И он был умён, бесспорно умён. И вопросы задавал правильные.       — Вы проницательны, — заметил Томас, позволив одобрению промелькнуть в своём тоне. Обычно он себе не позволял лишних эмоций во время первых бесед с человеком, но этот — вызывал непонятное доверие. — Плеяда собирает ежегодно представителей духовенства, богословия и философии, которые допущены к высшим институтам власти в разных уголках Европы. Культура задаёт тон политике, мистер Венедиш. Думаю, комментарии тут излишни.       Томас заметил, что и Алеш неосознанно — или осознанно — придерживался примерно той же линии поведения, что и он сам: выдерживал безукоризненное вежливое выражение лица и лёгкую интонацию, чтобы максимально расслабить своего собеседника и позволить себе составить о нём насколько можно объективное представление. Так и было. И сейчас он заметил, как мистер Венедиш позволил своим внимательным глазам сверкнуть пониманием — и совершенно не по-глупому. Казалось, они разговаривали на каком-то мысленном уровне. Томас такое уважал.       — Позвольте только уточнить, мистер Кромвель, — попросил Алеш. Хатидже краем глаза заметила с удивлением, как изменился он в подаче себя: вся трепетность и расслабленная покорность в позе испарились; Алексей сидел, облокотившись рукой о подлокотник и положив ногу на ногу. — Есть ли в вашей Плеяде некий мистер Жадек?       — Фестус Жадек? — Кромвель поднял брови, непременно узнав упомянутое имя. — Вы знакомы с ним, мистер Венедиш?       Польского богослова и друга градоначальника Кракова, бурмистра Болеслава Угрюмого, невозможно было не заметить даже в серой толпе. Хитрый, мудрый и правдолюбивый старик был приятным собеседником, хоть непосредственно с Кромвелем общаться страстью не кипел.       — Это мой приёмный отец, — улыбнулся Алеш, очень довольный произведённым эффектом: серые глаза Томаса округлились, губы зашевелились в жесте приятного удивления. — Если вы знакомы с деятельностью Культа, о котором мы собирались с вами поговорить, то наверняка знакомы и с деятельностью этой семьи, не так ли?       Томас излучал огромное удовольствие. Он испытывал наслаждение от общения с нескучными людьми, которые обладали столь же нескучными связями. К тому же, теперь он лучше понимал, кто перед ним сидел.       — Разумеется. Разумеется, — он несколько мгновений оценивающе разглядывал Алеша, прежде чем со вздохом продолжил: — Что ж, мистер Венедиш, теперь мне понятно, откуда взялся ваш восточноевропейский акцент. Примите мои искренние восхищения вашей семьёй. Дело предвестников Кракова — правое, с какой стороны ни взглянуть.       — Томас? — донеслось с лестницы. Кромвель улыбнулся и повернул голову, чтобы разглядеть обладательницу этого звонкого голоса. Та спускалась со ступеней с невообразимой грацией и спокойствием, скользя тонкой ладонью по перилам, и внимательно разглядывала присутствующих. — Снова утомляешь своих гостей?       Хатидже и Алексей поднялись со своих мест, не в силах отвести глаз от «падшей королевы». Хатидже слышала в своё время отголоски историй об Анне Болейн, покорившей сердце английского короля и толкнувшего его к расторжению священного брака с Катериной Арагонской. Живая, бойкая, по слухам, она не отличалась красотой, но была женщиной исключительной страсти и харизмы.       Экс-королева была роста выше среднего, почти вровень с Хатидже, со смуглой кожей. Но телосложение её нельзя было назвать стройным — выпирающие кости ключиц и неестественно глубокие впадины на щеках говорили о худобе, граничащей с болезненной. И даже волосы, главное богатство женщины, у неё были тёмные, но тусклые, убранные в незамысловатую причёску на затылке. Единственное, что выдавало в этой постаревшей не из-за возраста женщине непоколебимую силу, — это взгляд. Хатидже не могла отвернуться от серо-голубых глаз Анны, пронзительных и как будто проникающих в душу.       — Анна, — почтительно склонил голову Томас. Бывшая королева встала рядом, соединив руки в замок на животе и оглядывая гостей прохладным взглядом. — Что ж, настало время вам познакомиться. Моя несчастная сестра, это — Алеш Венедиш и Хатидже Султан, супруга моего дражайшего друга, Ибрагима Паши.       Меры конспирации были понятны без слов каждому присутствующему. Анна Крам присела в реверансе, демонстрируя отточенность каждого жеста. Хатидже последовала её примеру, Алеш приложил согнутую руку к животу, другую увёл за спину и низко поклонился.       — Очень рада знакомству, — дежурно улыбнулась экс-королева. — Надеюсь, ваш супруг в добром здравии?       — Я тоже на это надеюсь, — призналась Хатидже с грустной улыбкой. — Поразительно… Я столько слышала о вас, но, конечно, и представить не могла, что…       — Что покойницы умеют говорить? — едко спросила Болейн. Томас выразительно взглянул на «сестру», и та поняла этот взгляд, смягчившись. — Простите. Томас уже привык к моему острому чувству юмора. Не примите это на свой счёт, мадам.       Конечно же, у Хатидже язык чесался задать самый ужасный и неуместный вопрос, какой только был возможен в данной ситуации, но другие вопросы просто не шли в голову, а те, что имелись, казались до невозможного глупыми.       — Я вижу, что написано на ваших лицах, не утруждайте себя попытками быть тактичными, — Анна улыбнулась, хотя глаза оставались неизменно холодными. — Да, девять лет назад мой собственный супруг пожелал сжечь меня на костре за измены и колдовство. Меня спасли. Я умерла и воскресла. И теперь я здесь, вдали от Англии и своей дочери, что считает меня мёртвой, воспитываю сирот и занимаюсь благими делами.       Предвестник и султанша оглушённо и смущённо водили глазами по чете Крам.       — У моей сестры довольно скверный характер, — одними губами усмехнулся Томас, кладя одну руку леди Болейн на плечо.       — Отнюдь, — донеслось от Алеша. — Мне кажется в высшей мере неразумным вести себя иначе, учитывая обстоятельства. Вы пережили то, что в страшном сне многим не может присниться, пани. Я догадываюсь, что иногда вы задаётесь вопросом, почему всё ещё дышите. Ради чего. Я могу вас понять. И восхищаюсь вами.       Анна долгое время внимательнейшим образом вглядывалась в светлые глаза Алексея, как будто пытаясь прочитать его. Томас проследил за этим жестом и ещё раз внутренне поразился тому, как виртуозно мистеру Венедишу удавалось выдержать пронзительный взгляд леди Анны, от которого когда-то трепетали даже её недруги при дворе. Но, в конце концов, он догадался, что ему это не составляло никакого труда: в глазах поляка плескалась какая-то страшная утрата, которую Анна без слов могла распознать и за которую могла зауважать его. Как бы там ни было, а леди Болейн отлично разбиралась в людях.       Во всех, кроме своего супруга-короля, очевидно.       — Благодарю вас, — только и донеслось от Анны, которая наконец разорвала долгий зрительный контакт с Алешем. — Позвольте же мы наконец пройдём в сад? Там не так ветрено, — и добавила тише: — И мы сможем поговорить без лишних ушей. Томас, проводи наших гостей. Я отдам распоряжения слугам.       Хатидже нервно затеребила рукав своего платья. Она была встревожена настолько, что не успела подавить в себе совершенно неуместное:       — Благодарю вас за гостеприимство, Болейн-ханым-эфенди.       Повисло тяжёлое молчание, во время которого все взгляды приковались к похолодевшей султанше. Поняв, что только что произнесла фамилию, которую Томас попросил не озвучивать, она тотчас пожелала провалиться сквозь землю. Насколько же Хатидже не привыкла к такому: чувствовать себя столь зажато и непривычно осторожно у кого-то в гостях.       Алеш уже открыл было рот, чтобы смягчить углы, как леди Анна опередила его:       — Я угощу вас чаем, дорогие гости. Рецепта, который я привезла ещё с Франции, — Анна держалась совершенно спокойно, как будто ничего и не слышала. Сжав полы своего платья в крошечном кулаке, она направилась в сторону дверей и повернулась к Хатидже: — Мадам, если желаете, можете присоединиться ко мне.       Хатидже быстрее, чем сумела это проанализировать, взглянула на Алеша, стремясь как будто снискать его совета. Венедиш только едва заметно кивнул.       — С радостью, — вымученно улыбнулась султанша.       — А мы с мистером Венедишем пока переговорим в саду и будем трепетно ждать вашего возвращения, леди, — Томас проводил коротким кивком женщин, которые скрылись за дверьми, ведущими в кухню. Жестом ладони пригласив поляка проследовать за ним в противоположные двери, ведущие в сад, Кромвель одобрительным тоном заговорил: — Вы мне очень интересны, должен признаться, мистер Венедиш. Всё-таки мой друг, Ибрагим Паша, умеет окружать себя любопытными людьми.       — Я не знаком с ним, к сожалению, — покачал головой Алеш, поджав губы. — Не могу судить о его талантах.       Прозвучало это совершенно не бестрепетно для человека, который, не будучи знакомым с кем-то, не имел вразумительного о нём мнения. В речах Алеша прозвучала едва слышимая неприязнь, которую он, должно быть, и сам не осознавал никоим образом.       Томас окинул шедшего по левую руку поляка изумлённым взглядом. В очередной раз проницательный Кромвель заметил выправку человека благородного происхождения, которой он сначала вроде как не заметил, когда они познакомились на постоялом дворе Белизара. Алеш шёл с поднятым кверху подбородком, держал спину прямо и сохранял хладнокровие на лице, которое периодически разбавлялось толикой чувств, которым он, очевидно, вдумчиво позволял проявиться в своём выражении. Так Кромвель рядом с ним чувствовал себя гораздо комфортнее, не испытывая тщеславного превосходства или чего-то противоположного.       — Как же вы оказались в компании его жены? — выгнул бровь Кромвель. — Среди мусульман сопровождение замужней женщины человеком, не принадлежащим к её семье, — строгий харам.       — Боюсь, окружению пани Хатидже сейчас не до «халялей» и «харамов», мистер Кромвель. Обстоятельства не те, — Алексей вздохнул, когда они с Томасом спустились по небольшой каменной лестнице в сад, который из-за времени года казался голым и пустым. — Я познакомился с ней ввиду удивительных обстоятельств, когда я и мои собратья прибыли в Порту, чтобы отыскать нашу дальнюю родственницу. Пани собиралась сбежать из столицы, на неё напали культисты. Мы оказались рядом и помогли. Вот и вся история.       Кромвель ухмыльнулся.       — Она совершенно не объясняет, почему мадам Хатидже оказалась здесь, с вами. Без ваших собратьев или близких ей членов семьи… Я так понимаю, вы обнаружили моё письмо среди вещей Ибрагима Паши и вызвались встретиться со мной. Почему же вы вместе?       Алексей заметно замешкался, словно и сам не имел ответа на этот вопрос.       — Я не желал подвергать её опасности, но она вызвалась сама. Пани всего лишь хочется вдохнуть свободы, как я полагаю, — поляк неопределённо пожал плечами.       — И только?       Они добрались до большой дубовой беседки, укутанной со всех сторон голыми ветвями плюща. Но внутрь не прошли: бывший лорд-канцлер внезапно замедлил шаг, пока не встал, заведя одну руку за спину в своём привычном жесте.       — На что вы намекаете, мистер Кромвель? — Алеш повернулся всем корпусом к Кромвелю и беззлобно встретился с ним прямым взглядом.       Кромвель снова отметил, что его собеседник стоял в той же величественной позе, что и он, и удавалось ему это без особого труда.       — Полно вам, мистер Венедиш. Я вижу, как вы смотрите на мадам Хатидже.       Алеш вторил его ухмылке и парировал:       — А я наблюдаю, как вы смотрите на мадам Анну, мистер Кромвель.       Сэр Томас побродил взглядом по непроницаемому лицу Алексея.       — Вы проницательны, мистер Венедиш.       — И вы.       — Тогда давайте присядем наконец. Леди скоро присоединятся к нам.       Алеш кивнул с вежливой улыбкой на устах и последовал за лорд-канцлером в беседку, сев на должном от него расстоянии. Опустившись на мягкие подушки, Венедиш опёрся рукой на невысокое ограждение за спиной и повернулся к англичанину, который принял более фривольную позу, закинув ногу на ногу и сложив руки на животе.       — На самом деле, мистер Венедиш, у меня множество к вам вопросов, но я так понимаю, вы прибыли сюда за информацией, которую я пообещал Ибрагиму Паше в последнем письме.       — Совершенно верно, но было бы невежливым с моей стороны затрагивать эти вопросы без пани. Так что я с удовольствием готов ответить на ваши вопросы. Если вы позволите мне задать несколько моих.       — Слушаю вас, — напутственно кивнул Кромвель, обратившись в слух.       Томас пришёл к выводу, что в манере подачи себя Алеш и Ибрагим коренным образом отличались. В то время как османский визирь предпочтительно вёл себя тщеславно со всеми, с кем контактировал, чтобы обеспечить себе комфортное общение с кем бы то ни было, даже другом, Венедиш заметно подстраивался под манеру поведения своего собеседника. Трудно было сказать, что Кромвель уважал больше: силу и статус, демонстрируемые Ибрагимом, или умение чувствовать оппонента, как у Алексея. Возможно, дело было в происхождении, и поляку не было необходимости извечно поддерживать свою статусность, приобретённую с таким трудом, как в случае Паргалы.       — Как пани Анна относится к тому, что вы вместе с Ибрагимом Пашой спасли ей жизнь?       Алеш ожидал, что вопрос покажется Кромвелю странным, а ответ на него — очевидным и примитивным, но лорд-канцлер удивил его:       — Надеюсь, она перестала так слепо ненавидеть меня? — вопросительная интонация сопровождалась грустной усмешкой на губах Томаса, которая смотрелась почти трогательно на строгом и равнодушном лице некогда хитрейшего интригана английского двора.       Брови Венедиша поползли наверх.       — Полно вам. Вы не серьёзно.       — Вполне серьёзно, мистер Венедиш. Если бы вы знали, что мадам первые лет пять практически не разговаривала со мной, то поняли бы мои тревоги. — Взгляд Томаса стал прозрачным и устремился куда-то вдаль, уголки губ его упали. — Скольких трудов и золотых монет понадобилось нам с пашой, чтобы обмануть людей короля. Мы опоили его почти до беспамятства, подкупили и затем убили огромное количество слуг, отыскали подложную жертву… Однако от самой мадам ждать благодарностей не следовало, да я и не позволял себе такой роскоши. Леди Болейн была спрятана в моём доме, в графстве Эссекс. До самого дня, когда его величество решил удостоить меня той же участи, что и леди Анну, я не сомневался в разумности и гуманности своего решения, несмотря на неприязнь с её стороны. Я многие месяцы пытался разговорить мадам, старался вытаскивать её на прогулки, но ей было всецело и абсолютно безразлично всё, что я ни делал в её адрес.       Предвестник внимательно слушал исповедь Томаса, чувствуя, что раньше он как будто ни с кем не делился своими измышлениями на этот счёт. Алеш знал, что вызывал доверие у людей, но не относился к этому с пренебрежением или насмешкой.       — И когда всё изменилось?       — Тогда, когда король приговорил меня к смерти, и Ибрагим Паша спас мне жизнь, озаботившись моим побегом и подложной казнью, — Томас, под стать Алешу, опёрся локтем на ограждение. Так их позы стали почти зеркальны. — История с мешком на обезображенном лице вашего покорного слуги — фикция, но королю было безразлично стараниями нужных людей… Так вот. В самые короткие сроки нам с мадам пришлось бежать из графства далеко на юг, чтобы не оставить за собой никаких следов. Мы избороздили половину Европы. Первый стоящий разговор с мадам состоялся, когда она слегла с горячкой. Здоровье у неё доселе было отменным, и внезапно оно так подвело её. Помню, как будто это было сегодня: я сижу у постели леди Анны, считаю её пульс и уговариваю принять лекаря в нашем убежище. Уговариваю, представьте себе.       — Мадам хотела умереть, — без отблеска вопроса произнёс Алеш, понимая всё без лишних объяснений. Он нередко встречал это состояние у других людей. — Вы переубедили её?       Томас задумался, погрузившись в свои воспоминания.              …Бывший лорд-канцлер сидел на кровати в покоях леди Болейн, с напускным радушием наблюдая за отчужденным, лишённым любых эмоций выражением лица Анны. Кромвель взял женщину за руку, не встретив никакого сопротивления, и принялся считать пульс.       — Около ста тридцати, мадам, — наконец сказал он, отпуская ледяную ладонь. — Хотите знать моё мнение?       Она безразлично посмотрела на него и тут же отвела усталый взгляд. Он принял это за согласие.       — Необходимо позвать врача. Позвольте, я распоряжусь. Он человек надёжный, наша тайна останется тайной.       Реакцией Анны была кривая усмешка, от которой веяло презрением.       — Как будто в этом мире моё существование волнует кого-то, кроме вас. Мне всё равно, делайте, что хотите, Кромвель.       — Мадам...       — Долго вы будете изображать из себя альтруиста, сэр Томас? — сверкнула глазами она, сжав руки в кулаки, — ввиду страшной слабости во всём теле, получилось весьма неубедительно. — В тот день, когда я всем сердцем пожелала отдать душу Господу, вы вырвали меня из рук ангелов и бросили обратно в грязь. Вы обманули Бога, Кромвель. Зачем?       — Мне было жаль вас. Только и всего, — соврал он не моргнув глазом.       — Жаль? — переспросила Анна с явным сарказмом. — Вам жаль? Меня? Ту, которая готова была при любом случае укоротить вас? Вы шутите?       Экс-королева отвернулась, оскалившись.       — Вы не альтруист. Вы обыкновенный аферист, таким были всегда.       — Мадам, к чему ваши оскорбления? Я их честно выслушивал предыдущие несколько лет.       — И ничего не извлекли для себя, очевидно.       Томас поймал себя на мысли, что жалость, питаемая к сломленной Анне, приобрела несколько другой оттенок. Мужчина провёл рукой по лбу, приводя мысли в порядок.       — Итак, мне звать лекаря?       — Нет, мне он не нужен, — наконец искренне ответила она.       — Мадам, я настаиваю.       — А я приказываю, — безразличным, безапелляционным тоном произнесла она. Проблеск той силы духа, что когда-то восхищала Томаса, сверкнула в её глазах — и именно это лишило его возможности ослушаться. Или напомнить Анне о том, что она более не королева и не имеет права приказывать ему.       — Как пожелаете, я прикажу сделать вам компресс.       В ту ночь лорд-канцлер покидал комнату женщины только для того, чтобы распорядиться о питье или смене воды в чаше для компресса. Состояние Анны, и доселе бывшее далёким от идеала, добралось до критической точки. Женщину трясло от холода, и в то же время она была горячее солнечного ядра. Одеяла были принудительно отброшены от «окоченевшей» Болейн на сундук около деревянного гардероба, и она лежала на влажных прохладных простынях, в беспамятстве обхватывая себя руками и бормоча при этом какие-то странные вещи.       — Мадам, вы всё ещё упрямитесь? — мрачно произнёс он. — Я немедленно посылаю за врачом.       — Выйди вон... — еле слышно прошептала она, стиснув зубы от холода.       Кромвель молча повиновался и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы проветрить комнату, заполненную спёртым воздухом. Подозвав слугу, он распорядился послать за врачом.       Сейчас он ничего не мог поделать: любые лекарства Анна пить из его или чьих-либо ещё рук отказывалась, — так хоть врач мог принудить её выпить успокоительное и далее дать ей то, что положено для выздоровления.       Томас не мог найти верного истолкования её действиям. Впрочем, было одно, избитое донельзя: она лишилась брата и отца, единственная дочь, оставшаяся в окружении стервятников в статусе бастарда, считает её мёртвой, и в целом вся страна считает её шлюхой и радуется тому, что она мертва. Женщина не могла даже выйти из дома без его сопровождения и была обречена провести остаток дней под надзором человека, который и сам скрывался, сочтённый таким же мёртвым, как и она сама. Болейн потеряла смысл существования.       В момент, когда лорд-канцлер накидывал поверх рубашки тёмно-изумрудный камзол, чтобы выглядеть по статусу, когда приедет врач, ему хотелось понять только одно: на что был направлен этот безумный протест? Горе и тоска, окончательно разбившие рассудок Анны, были понятны, но к чему были её отчаянные попытки отбиваться от него? Ведь, так или иначе, у него терпения и сил было во сто крат больше, нежели у неё, — где смысл происходящего?       Где та буря, которая одолевала её в стычках с ним? Почему сейчас она не борется?       Презрение стремительной молнией прошило мужчину: всё встало на свои места. Объяснение нашлось всему.       Она хочет умереть.       Дверь показалась простой щепкой, когда он вломился внутрь, набирая воздуха в грудь, чтобы в грубой форме высказать всё, что он думает о бывшей королеве Англии. По пути он практически полностью подобрал словообороты, которые собирался использовать в её адрес, лицо исказилось от злобы и тут же уступило место поражённому выражению.       Анна стояла у своей кровати полностью обнажённая. Прикрывшись руками, она приоткрыла рот, будто бы ей было тяжело дышать, и с болезненным блеском в глазах следила за малейшим его движением. Он был поражён в самое сердце. Казалось, он объяснил и предусмотрел каждый её шаг, но этого...       Этого он попросту не ожидал от неё. Её тело видели лишь несколько человек на земле, и каждому из них она в дальнейшем позволяла приблизиться к себе как физически, так и духовно.       Тем она открывала душу.       Анна едва наклонила голову, продолжая испытующе смотреть прямо ему в глаза. Возбуждение прошлось по его телу навязчивой волной — и Кромвелю пришлось приложить усилия, чтобы его мужское начало не взяло верх в настолько неподходящей ситуации.       — Лучше оденьтесь, мадам, — только и сказал он, вернув лицу холодное, недовольное выражение, — сейчас прибудет врач.       Отвернувшись от женщины, он мигом покинул покои…              — Поразительно, — широко улыбнулся Алеш. — Пани тем самым показала, что наконец доверилась вам, полагаю.       Кромвель осознал, что совершенно искренне поведал поляку, которого знал всего час, историю, которая скреблась в его душе и разжигала огонь в чреслах уже долгие годы. Секундное замешательство сменилось ощущением лёгкости. В конце концов, кому бы он мог это рассказать, кроме этого проницательного Венедиша. Ибрагиму Паше были безразличны такие разговоры, а все остальные, с кем был знаком Томас, считали Анну его сестрой — и подобные откровения бы вызвали непреодолимое отвращение.       — Не могу не признать, что надеюсь на это, — вздохнул Кромвель без иронии. — Я не могу рассчитывать на что-то большее.       — Пани вовлечена в ваши дела. Разговаривает с вами доверительно и близко. Воспитывает вместе с вами сирот. Занимается делами Плеяды. Она признала ваше значение в своей жизни, — улыбнулся Алеш, стремясь поддержать Кромвеля. Тот одарил поляка внимательным взглядом. — Думаю, сейчас вы — одна из очень немногих причин, из-за которых она продолжает жить.       Внезапно Алексей ненавязчиво похлопал по плечу бывшего лорд-канцлера в жесте поддержки и сопереживания. И не встретил никакой неприязни. Напротив, в ответ Кромвель ухмыльнулся — в этот раз без толики высокомерия — и в благодарность похлопал по плечу поляка.       — Думается мне, вы и впрямь сейчас хорошо понимаете меня, мистер Венедиш, — взгляд Томаса устремился в сторону дверей, из-за которых показались Анна и Хатидже с подносами. — При всём моём уважении к другу, Ибрагим Паша не испытывал никогда к своей супруге той любви, которую заслуживает любая хрупкая женщина, вроде неё. И поэтому она последовала за вами сюда, мистер Венедиш. Видимо, вы — та свобода, которая ей нужна, как воздух.       Алеш тяжело вздохнул, игнорируя то, как грудь его прошило болезненной судорогой. Увидев улыбающуюся султаншу, он сдвинул брови, демонстрируя потерянность на лице.       — Возможно, в другой жизни.       — Вы верующий человек, — Кромвель кивнул на крестик, который выпал из-за воротника плаща Алеша. — И должны знать, что пути Господни неисповедимы.       Алексей взглянул на свою цепочку и с хмурым видом заправил её обратно за воротник.              Оказавшись в кухне вместе с Анной, Хатидже чувствовала себя паршиво. Она неловко покусывала губу, со стыдом в карих глазах поглядывая на невозмутимую Болейн, которая отозвала всех слуг и принялась разбираться с баночками с травами.       — Не думайте извиняться, — дружелюбно отозвалась Анна, повернувшись к Хатидже полубоком и кивнув подбородком на подносы с пустыми чашками. — Я сделаю заварку, а вы, будьте добры, разлейте кипяток по чашкам. Половину.       Султанша кивнула и последовательно исполнила указания экс-королевы, которая самозабвенно отмеряла необходимое количество мяты и высушенных трав для заварки.       Анна довольно бегло говорила на тюркском, что было неудивительно для женщины, избороздившей столько стран за последние года. Хатидже слышала о том, что леди Болейн отличалась если не красотой, так острым умом и удивительным талантом к множеству наук, в которых разбиралась зачастую лучше соплеменников-мужчин. Поэтому общаться с ней было более чем комфортно — не было необходимости переводить в своей голове нужные фразы на арабский или греческий, к которым у Хатидже были хоть какие-то умения. В своё время она тайком от матери интересовалась огромным количеством вещей «из-за моря», но к языкам у неё особого таланта не было.       — И всё же мне неловко… Я впервые так далеко от дома, обо всём знаю только из книг или рассказов мужа… Я растерялась и забыла о словах Кромвеля-эфенди, — Хатидже покрутила в руках чашку, опустив голову. Анна с улыбкой наблюдала за ней краем глаза.       — Полно вам, не извиняйтесь, бога ради, — Анна примирительно погладила султаншу по плечу. — Томас преувеличивает мои страдания по былым временам. Много воды утекло с тех пор, как я вздрагивала всякий раз, как слышала фамилию «Болейн», напоминающей мне о казни брата и отца и о своей участи.       Слова давались ей вполне легко, это не укрылось даже от мнительной донельзя Хатидже. Она с удивлением подняла брови, и Анна отмахнулась:       — Страдай я из-за этого день ото дня, давно была бы мертва по-настоящему. Но мистер Алеш, ваш спутник, прав, и я разделяю его точку зрения: всё имеет свой смысл. И, пожалуйста, зовите меня Анна. Мои титулы остались в прошлом, как и моя фамилия. Прикрытие или нет, мне удобнее зваться леди Крам, чем леди Болейн.       — А вы зовите меня Хатидже, — слова раньше дались бы султанше с трудом, но теперь, произнося их, она чувствовала себя так легко. — От моей империи ничего не осталось. Да и толку-то с этих титулов…       Сколь много силы было в этой женщине, Хатидже не заметила, как сердце её заколотилось быстрее от восхищения. Она во все глаза смотрела на статную Анну, и все переживания её становились ещё эфемернее. Пережить известие о казни своей семьи, едва не погибнуть самой, долгие годы скрываться вместе с чужим человеком и быть в отдалении от единственной дочери…       Хатидже искренне и глубоко восхищалась ей, совершенно не скрывая кричащего уважения в своём взгляде. Анна вернулась к своему занятию, залив в красивый фарфоровый чайник кипятка. Хатидже молча расставляла чашки на подносе в симметричном порядке, прикладывая к каждому блюдцу по ложечке.       — Ваше прибытие как свежий воздух, — призналась Анна, разрывая неловкое молчание. — Я понимаю ваше замешательство — возможно, при первых моментах нашего знакомства я показалась вам весьма недружелюбной особой.       — Вовсе нет! — поспешила опровергнуть её мысль Хатидже, вскинувшая брови вверх.       Леди Крам выставила вперёд ладонь, покачав головой.       — Не стоит. Я приглядываюсь к людям в течение определённого времени, но это лишь проверка. Вы вызываете у меня симпатию, Хатидже. И вижу по вашим глазам, что вы не из праздного любопытства к информации Томаса прибыли сюда.       Султанша подняла взгляд на Анну, и та, разглядев искомое, понимающе кивнула.       — Как я и думала. Вы сбежали. Османские законы суровы в отношении женщин. Для вас покинуть родной дом подобно смерти.       — Вы правы, — быстро согласилась Хатидже. И снова слова, которые она боялась произносить в своей голове, выпорхнули из её уст с огромной лёгкостью. — Я едва не задохнулась в своём дворце. В своей жизни.       — Из-за той войны, что обрушилась на Порту?       — И не только из-за неё. Думаю, я стала задыхаться много лет назад, когда… когда потеряла своего сына.       — Расскажите.       Хатидже тяжело выпустила из лёгких воздух, болезненно зажмурившись. Анна встала рядом, положив руку на плечо султанши — и от этого жеста спина её чуть сгорбилась.       — Я задушила его во сне во время кормления. Мехмеду не было и пары месяцев.       — И больше у вас не было детей?       Хатидже только с горечью покачала головой. Глаза её вновь увлажнились — гибель сына явно не принадлежала к числу тех вещей, о которых она могла бы говорить с лёгкостью. Возможно, эта рана никогда и не исцелится более.       — Выкидыш за выкидышем… А потом… А потом мы с Ибрагимом перестали пытаться. И окончательно отдалились друг от друга.       Вторая рука Анны водрузилась на предплечье султанши, мягко поглаживая. Она могла понять эту боль, наверное, лучше, чем кто-либо из тех, кто был знаком с Хатидже.       — Когда я родила не сына, а дочь, сердце Генриха тотчас охладело ко мне, хоть он и пытался скрыть своё разочарование, — заговорила экс-королева вкрадчивым тоном, негромко, но так, чтобы слова проникли прямо в сердце несчастной султанши. — А потом он перестал пытаться его скрывать. И вскоре озаботился тем, чтобы все слухи о колдовстве, распространившемся по королевству, оказались привязаны к моему имени. Но незадолго до этого я снова забеременела… Я была так счастлива. Мечтала о том, что родится сын, и для Англии наступит Золотой век…       Султанша подняла влажные глаза и встретилась с пустым взглядом Анны. Тонкие губы на крошечном рту экс-королевы сжались в тонкую линию и добавили выражению трагичности.       Рука Анны сильнее сжала плечо Хатидже.       — И в тот самый роковой день я увидела его с этой Сеймур, — губы Анны задрожали от ненависти. — Из-за этой шлюхи я потеряла ребёнка… И знаете, что самое обидное? — глаза Болейн загорелись пугающим огнём, который едва не обжёг лицо растерявшейся, но не отвернувшейся султанши. — В том, что осталось от ребёнка, лекари разглядели формирующиеся мужские органы. Мальчик, Хатидже. Я должна была родить мальчика. И потеряла и его, и постепенно затем потеряла его жизнь.       — Вы не виноваты, — покачала головой Хатидже, не разрывая их зрительный контакт. — Вы увидели мужа с другой, оскорбились, расстроились…       Анна развернула к себе султаншу, окружив и второе её плечо своей худощавой рукой. От бывшей королевы шла удивительная страсть и сила, которые сидели и копились в ней годами — и были много лет назад подавлены.       — Я не должна была расстраиваться, что бы ни увидела… Это я виновата. Если бы я не устроила истерику, мой сын был бы жив. Всё было бы по-другому…       Хатидже чувствовала с Анной удивительную связь. Казалось, им не нужно было быть знакомыми много лет, чтобы понимать, что каждая чувствует в глубине своего сердца и в чём боится признаться даже себе. Хатидже всё ещё помнила слова, пророчески произнесённые Алешем, касавшиеся того, что в ту роковую ночь Мехмеда задушила не она своими объятиями, а яд. Подтверждений этим словам не было, но почему-то она верила ему.       Не могла позволить себе перестать винить себя, переключившись на недоказанное, но удобное оправдание… Но почему-то всё равно держала это в подсознании.       Анна винила себя в том выкидыше. Поэтому в её глазах были ненависть и ревность к «этой Сеймур», но топило их другое чувство — вина.       — Говорю, что оставила прошлое в прошлом, но продолжаю бесконечно о нём говорить, — Болейн изобразила улыбку, смахнув случайную слезинку с щеки, и вернулась к своему занятию. Подняв крышечку с чайника, она принюхалась. — Думаю, ещё несколько минут… Хатидже, позволите мне неуместный вопрос?       — Смотря какой, — беззлобно улыбнулась султанша в ответ.       — Простите мне моё женское любопытство, но… в каких вы отношениях с мистером Венедишем?       Хатидже покрылась красными пятнами смущения, сравнявшись в цвете лица с цветом портьер, повешенных в кухне. Ложечка в её ослабевшей руке звонко упала на серебряный поднос.       — Аллаха ради… О чём вы? Я замужем.       — В Европе это ни о чём не говорит, — пожала плечами Анна, одну руку уперев в бок, а второй опираясь на стол. Лицо её сохраняло совершенно невинное выражение.— В Англии можно иметь «фаворитов», людей, с которыми ведут светские беседы и утоляют свою нужду во внимании, если супруг не справляется с этим.       — В нашей Империи всё не так. Фаворитки могут быть только у падишаха, они делят с ним ложе и ведут с ним беседы, когда ему пожелается. Но они рабыни, их жизни ничего не значат.       — Я слышала о Хюррем Султан. У нас её зовут Роксоланой, — пояснила Анна, заметив, как глаза Хатидже зажглись противоречивыми чувствами. — Кажется, она прибыла в Порту рабыней, но возвысилась до султанши, получила свободу и законный брак. Видимо, её жизнь для султана что-то да значила, не так ли?       — Я бы не хотела обсуждать Хюррем, — голос Хатидже наполнился тёмными чувствами: обидой, скрытой за напускным равнодушием, и злостью. Но, увидев выжидающий взгляд Анны, она подумала, что та бы сумела понять её чувства: — Мой муж много лет влюблён в неё.       Рука Анны, которую та держала на боку, упала на талию.       — Что вы говорите? Откуда вы знаете? Вы видели их вместе?       — Если бы видела, они оба были бы уже мертвы, нет. Он хранит её платок в своём тайнике среди самых важных вещей, и я его нашла. Да и я сама давно наблюдала, что никогда не слышала и толики той страсти в его голосе, когда он клялся мне в любви, которую я слышала, когда он сыпал проклятиями в адрес Хюррем, — процедила сквозь зубы Хатидже, поправляя каждую ложечку на подносе, чтобы та лежала идеально ровно. Делала она так в те минуты, когда желала держать мысли и чувства в узде. — Но Ибрагим уже изменил мне с нашей дворцовой калфой… служанкой. Та даже забеременела, но случился выкидыш. Я его простила и не стала разводиться, чтобы не пятнать своё имя.       — Или потому что любили? — выгнула бровь Анна.       — Я так это и оправдывала изначально, — вздохнула султанша. — Но, думаю, мы никогда не любили друг друга по-настоящему.       — А Алеш? — выждав несколько долгих мгновений спросила Болейн, подавляя лукавость, так и рвущуюся показаться на устах.       Хатидже задумалась об этих словах, поняв, что нет пути назад. Она старательно гнала от себя эти мысли последние недели, стараясь не замечать ни вспышек ревности, восхищения, тоски и волнения, которые испытывала, находясь рядом со светловолосым поляком, столь сильным и одновременно трепетным. Такого внимания, какое она получила за столь небольшое время общения с Алешем, она не получала за много лет брака с Ибрагимом, который фактически был её рабом.       Эти чувства кружили ей голову, но названия она им не давала — страшилась.       Ведь осознай она их, что ей потом делать? Когда, дай Аллах, закончится война, а Ибрагим вернётся живой и здоровый в их дворец… Что она будет делать? Что будет делать с пониманием, что никогда по-настоящему не любила мужа, что, вкусив свободы, будет тосковать по ней ещё больше?       Что будет делать с пониманием, что тоскует она отныне не только по свежему воздуху свободы? А и по мужчине, который ей не принадлежит и который покинет её страну, едва они победят?       Губы Хатидже задрожали, грудь сдавило тоской и щемящей грустью. Но она не проронила ни слезинки, даже выражение лица осталось каменным. Она ведь догадывалась подсознательно, что этим всё и закончится.       Только спина снова сгорбилась.       — Можете не отвечать, — ласково произнесла Болейн. Серо-голубые глаза зажглись нежностью и пониманием. Она погладила султаншу по спине. Догадывалась, что подобные жесты её культурой могли восприниматься наглостью и фривольностью, в отличие от её собственной, более распущенной, но отторжения не чувствовала.       — А вы с вашим «братом»? — Хатидже выразительно взглянула на Анну, но вспышки удивления и смущения на лице экс-королевы не увидела. — Мне показалось, у вас довольно… напряжённые отношения.       — Томас, я уверена, так и думает, — кивнула Анна безропотно.       — И вы позволяете ему так думать, потому что…       — Потому что я сделаю его несчастным. Я не способна дать ему то, что он хочет, той… близости, которую он хочет. Томас ведь мужчина. А моя распущенная жизнь, полная сладострастных удовольствий и того взаимопроникновения, даже духовного, осталась там же, где и моя фамилия.       — Кромвель-эфенди смотрит на вас с огромной приязнью и уважением. Я не думаю, что он алчет только этого…       — Однажды, несколько лет назад, он увидел меня полностью обнажённой, —заявила Анна скучающим тоном, явно беззлобно забавляясь над тем, как рдели при таких словах щёки султанши. — Я всё тогда поняла. Поняла причины его «альтруизма», словами о котором он кормил меня много лет. Знаете, Хатидже, ведь долгие годы до того, как меня короновали консортом Англии, Томас поддерживал меня и мою семью в своих амбициях, в наших общих мечтах о Реформации. Мы были союзниками. А потом власть испортила нас обоих, и мы начали враждовать — скрытно, улыбаясь друг другу в лицо, но враждовать. Поэтому можно представить моё… замешательство, если не сказать грубее, когда я оказалась спасённой от смерти стараниями именно этого человека. Учитывая, что король препоручил расследование, касавшееся моих измен и связей с колдовством, именно Кромвелю.       — Возможно, ваша вражда оказалась надуманной вами? — рассуждала султанша, почувствовав внутренний укол от проведённого невольно в голове сравнения с собственным мужем. — Ибрагим всегда говорил о своей ненависти к Хюррем с такой искренностью… думаю, он и сам в неё верил.       — Враждовать куда легче, чем смириться с одиночеством. Ненависть — удобное чувство. Но я понимаю, к чему вы клоните, Хатидже. Томас всегда был мне… близок. Взглядами уж точно. Той же хитростью и страстностью, которая выражалась нами по-разному, но одинаково искренне.       — Так отчего же вы считаете, что не способны к той близости, к которой готов сам Кромвель-эфенди? — в тоне султанши промелькнуло едва уловимое лукавство, невинная насмешка. — Не страх ли это?       Анна Болейн задумчиво поводила глазами по кухне, пока губы её не отразили призрачную усмешку, а глаза игриво не сверкнули на султаншу.       — Думаю, мы оставили друг другу пищу для размышления, Хатидже. Кажется, чай заварился. Пройдёмте же в сад к нашим «духовным друзьям», которых мы с вами так… боимся.       По спине Хатидже прошлись мурашки, но почему-то эта невесёлая мысль внезапно повеселила её. Возможно, это было нервное. А возможно, она и впрямь начала к чему-то относиться спокойнее, всего лишь поговорив с кем-то, равным ей и схожим в пережитых трагедиях.       Поэтому, увидев снаружи Алеша, она позволила лучистой улыбке моментально расцвести на лице.       — Леди, мы счастливы, что вы вернулись, — поприветствовал их Томас издалека. — Мы с мистером Венедишем как раз говорили о вас.       — Надеюсь, беседы были приятного содержания, Кремюэль? — сдержанно улыбнулась Анна, хотя глаза её непривычно блестели, что не укрылось от проницательного Кромвеля. Она продолжала называть его по фамилии на французский манер, не в силах избавиться от этой забавной привычки, которая долгое время раздражала Томаса.       Болейн несла в своих руках маленький серебряный поднос с высокими ручками, на котором покоился дорогой фарфоровый чайник, а Хатидже — такой же поднос с четырьмя чашками на гладких белых блюдцах, расставленных в идеальном порядке на вышитой салфетке.       — Разумеется, мадам, — оказываясь наедине с Анной, Томас привычно возвращался к вежливому «вы» и обращению «мадам». Так у них повелось ещё с Англии. — О вас в ином ключе рассуждать кощунственно.       Внезапный ропот и весёлые крики заставили всех повернуться на звук. На лице Алеша и Хатидже единовременно отобразились недоумение и озадаченность. Через заднюю дверь, ведущую в сад, ворвался настоящий табор из детей. Шумные, перемазанные в какой-то непонятной смеси из грязи и чего-то, о чём Анна даже думать боялась, они по очереди подпрыгивали к беседке своих воспитателей, отвешивали поклоны и устремлялись в дом, продолжая свою игру в догонялки.       — Здравствуйте, мистер Крам!       — Доброго вам дня, мистер Крам!       — Приветствую, мистер Крам!       — Я сегодня не получил ни единой плохой оценки, мистер Крам!       Самый высокий и старший из воспитанников Кромвеля шёл быстрой походкой, но хотя бы не бежал. Оказавшись напротив беседки, он снял с головы шапку и выставил руку с ней в сторону, согнувшись в поклоне.       — Всех привёл домой, мистер Крам.       — Никаких дурных происшествий, Уильям? — чопорным тоном спросился Томас, не дёрнув ни одним мускулом, в отличие от своих гостей.       — Кхм, никаких, сэр.       — Уверен в этом? — поднял бровь Томас, умевший безошибочно определять, когда старший из его воспитанников о чём-то недоговаривал.       Уильям был единственным мальчишкой родом с тех же земель, что и сам Кромвель, потому снискал особое его расположение. И, видя это, сиротка-англичанин крайне трепетно относился к доверию того, кто заменил ему отца и кто дал кров, фамилию, одежду и образование.       — Цеце… — начал было Уильям заплетающимся языком, но не успел закончить до конца свою мысль, как стоявшая рядом Анна закатила глаза и раздражённо вздохнула. — Цеце снова подралась с мальчишками в школе.       — Причина? — устало вздохнул Кромвель, принявшись массировать переносицу.       — Ей не нравится, что в школе учиться могут только мальчики, а ей приходится сидеть и вышивать целыми днями и учиться домоводству.       — И где она сейчас?       — Здесь я! — донеслось откуда-то сверху.       Глаза Уильяма превратились в два огромных блюдца, когда он увидел одну из своих сводных сестёр на высоком толстом дубе, среди крон. Хатидже застыла в ужасе, не в силах промолвить ни слова, Алеш поднялся со своей подушки в беседке, готовый кинуться на помощь, в то время как Анна только злобно свела брови на переносице, а Кромвель поджал губы и тяжело вздохнул. Чета Крам явно была привыкшей к выходкам девочки.       — Как ты там очутилась, Цеце?! — вскрикнул Уильям, едва не перейдя на визг. Высокий мальчишка, на вид не старше одиннадцати-двенадцати лет, повышая голос, терял во всей своей «взрослости». — Господь с тобой, слезай оттуда!       Уильям говорил с девочкой по-французски и не встречал никакого понимания с её стороны. Этому языку обучать пытались и её, самую непокорную и буйную среди всех воспитанников четы Крам, но никак в толк ребёнок взять этот язык не мог.       Чумазая, со светлыми волосами, похожими на воронье гнездо, девчушка стояла в уплотнении ствола дуба, опираясь обеими руками на ветви и капризно показывала язык Уильяму.       — С ней невозможно разговаривать, мистер Крам… — пожаловался Уильям, поворачиваясь к воспитателю.       — А я сколько раз просил тебя позаниматься с ней французским, Уильям?       — Она ж такая егоза… совсем не сидит на месте. Ей бы только бегать, прыгать и швыряться…       В лоб отвлёкшегося мальчишки прилетел мягкий персик, который тотчас взорвался сладким соком по его лицу и потёк вниз, к плотно сжатым губам. Цеце на дереве залилась смехом, едва не задыхаясь.       — Довольно, Цеце! — грозно прошипела Анна, отставив поднос на стол в беседке и со свирепым видом направившись к дереву. Говорила она на языке, совершенно не понятном Хатидже, но понятном Алешу. — Если тебя с это дерева упасть, я тебе не… — Болейн зажмурилась, впав в ярость, и повернулась к Томасу. — Господь, Томас, я не говорю на её языке так виртуозно, как ты! Скажи ей!       — Я тоже не силён в западнорусском, — пожал плечами Кромвель.       Венедиш, не говоря больше ни слова, направился к дубу. Цеце с огромным скепсисом и насмешкой наблюдала за приближением незнакомца.       — Здравствуй. Я — Алеш. Как же ты туда залезла? — он говорил без сбивчивости, невозможно легко, и демонстрировал исключительную приветливость в жестах и голосе, зная, как это действовало на людей.       Однако Цеце совершенно в лице не изменилась, только дважды моргнула и достала из сумки на плече ещё один персик, сжала его в кулаке и угрожающе покачала им.       — У меня есть ещё заряд, господин. Лучше беги.       Алеш понял, что переговоры затянутся.       Хатидже во все глаза наблюдала за странной белокурой девочкой, чей блеск в ясных голубых глазах она видела даже издалека. Сердце её то и дело пропускало удар, едва она замечала, как упор Цеце пошатывался — и ребёнок грозил упасть с дуба. Султанша облизала губы и обратилась к напряжённой Анне, которая, впрочем, демонстрировала скорее раздражение, нежели обеспокоенность:       — Как же она туда забраться успела? Мы её не видели.       — Цеце шумная, но когда надо — призрачна, как ветерок, — недовольно пробурчала леди Болейн. — Мы её взяли на воспитание, когда были в Литовском княжестве около полугода назад. Не ребёнок, а ураган.       — Как же она оказалась сиротой? Что сталось с её родичами?       — У Цеце припадки. Частые. Греческие медики прозвали эту болезнь эпилепсией. Её родичи просто продали её нам, когда мы с Кремюэлем проезжали мимо. Цеце даже не знала об этом. Её просто оторвали от своего занятия и бросили в нашу повозку. Отец её забрал свои гроши и пожелал нам прекрасной дороги. Цеце с тех пор особо ни с кем не разговаривала, даже с нами.       Сердце Хатидже затопила невероятная жалость к ребёнку, который считал себя никому не нужным. Представив сцену, в которой родной отец в одночасье отказался от больной дочери, променяв её на несколько золотых грошей, султанша почувствовала прилив тошноты и глубокого сострадания.       Глаза их с негодницей Цеце наконец встретились, и малышка внезапно замерла, перестав издеваться над Алешем, который чуть ли не прыгал перед ней и так, и эдак, всеми правдами и неправдами пытаясь убедить ребёнка спуститься с дерева. Ноги султанши сами понесли её к дубу. Девочка неотрывно наблюдала за кроткой женщиной, которая протянула свои руки к ребёнку в порыве, казалось бы, глупом и необъяснимом — она просто предложила ей спуститься вниз. Не сказав ни слова упрёка или порицания. Просто улыбнувшись ей такой трогательной улыбкой, от которой у крохи Цеце загорелись щёки.       В следующую секунду малышка откинула персик в сторону и самозабвенно прыгнула прямо в раскрытые объятия султанши. Рухнув бомбочкой прямо в её руки, она встретилась с красноречивым выражением на лице Хатидже, которая не ожидала такой резкой тяжести, но всё же сумела удержать ребёнка на руках. Девочка снова застыла в настороженности, окружив шею женщины маленькими ручками, но, едва увидела вымученную улыбку незнакомки, улыбнулась сама в знак совершенно непонятного доверия.       Султанша нехотя опустила ребёнка на землю, встретив взаимное неудовольствие со стороны девочки.       — Цеце, это нехорошо, — на ломаном языке, понятном девочке, заговорил Кромвель. — Ты всех подняла на уши.       — Ей просто нужно внимание, — внезапно вступилась за неё Хатидже, чем вызвала удивлённые взгляды присутствующих. — Как же ей ещё привлечь к себе внимание, кроме как такими выходками?       — Внимание в виде поруганий и наказаний? — подняла брови Анна, после чего вновь свирепо сверкнула глазами на Цеце, которая невольно скрылась за юбкой Хатидже, вмиг растеряв в своей спеси.       Султанша инстинктивно закрыла её рукой.       — Другого внимания девочка просто не знает, — Хатидже было невероятно сложно выговаривать буквы, из которого состояло имя ребёнка, а потому не утруждала себя смешными попытками. — Не знает вашего языка. Не будьте к ней так строги.       Анна и Томас переглянулись. Кромвель о чём-то задумался и вздохнул.       — Цеце, ступай домой.       Белокурая кроха подняла голову и с выражением огромного расстройства взглянула на султаншу, которая, едва ребёнок скрылся за дверьми дома вместе с Уильямом, почувствовала, как на сердце образовалась ещё одна крохотная царапина.       Цеце напомнила ей Мехмеда. Её белокурого голубоглазого ангела, которого она однажды потеряла. Ведомая каким-то странным импульсом, она спросила у Томаса:       — Неизвестно, когда она родилась?       — В книге учёта при церкви было написано, что двадцать первого дня первого осеннего месяца, мадам, — утолил её любопытство Кромвель и, увидев, как застыло и обескровилось лицо султанши, тотчас взволновался: — Что с вами?       Алеш оказался рядом, чтобы поддержать султаншу, чьи ноги тотчас подкосились. В душе у неё что-то ощутимо перевернулось. Схожие ощущения вызывали вещи, которые становились реальностью спустя долгое время домыслов, догадок и предположений.       — В этот день умер Мехмед… Аллаха ради, — она с болезненным вздохом приложила пальцы ко лбу, на котором проступила испарина.       Болейн и Кромвель заметно растерялись, не понимая, что должны делать в такой ситуации. Алеш молча обнял султаншу за плечи и совсем невесомо привлёк к себе в жесте поддержки и присутствия. Он встретился глазами с Томасом, на лице которого застыло вопросительное выражение.       — Давайте к делу, мистер Кромвель. Пани, присядем…       Хатидже позволила отвести себя к беседке и усадить на подушки. Алексей с трогательной заботой принял из рук Анны чашку с чаем и вложил её в дрожащие руки Хатидже, придерживая, не позволяя посуде разбиться из-за слабости в конечностях. Султанша одарила его вымученной улыбкой и крепче обхватила чашку.       — Благодарю. Сейчас всё пройдёт, дайте мне минутку…       Удостоверившись, что с пани всё в порядке, Алеш вернул лицу серьёзное выражение и сосредоточился на чете Крам.       — Итак, насколько я помню из содержания вашего письма, в Англии орудовали культисты, которые и склонили короля к обвинениям против королевы Анны. Вы пустились на поиски, я так понимаю. Что же вы выяснили?       Томас чувствовал себя не так уютно, как до происшествия с негодницей Цеце. Отношения с несчастной девочкой, осиротевшей при живых родителях, складывались в семье Крам со скрипом. Языка её, смесь сербского и литовского диалекта западнорусского, понять незнающему человеку было непросто, а особого рвения к обучению лингвистике Цеце не демонстрировала. Непослушный бесёнок и маленький ураган, она тем не менее была в высшей мере нелюдимой и почти дикой. По иронии судьбы, в доме Крам никто не мог даже толком имя её выговорить — и явление это дружелюбного отношения к девочке не добавляло. Анна и вовсе почти не скрывала своего раздражения и капризной усталости от выходок младшей из девочек-воспитанниц, а те ночи и дни, когда тело её сокрушалось в судорогах, и вовсе вспоминала с отвращением.       Кромвель пустился в краткий экскурс в политическую обстановку Англии тех двух лет перед «казнью» Анны, которые стали роковыми для всего королевства. Сожжение королевы, ходившее из уст в уста среди подданных, произошло спустя два года после трагичного отравления Папы Римского Климента и установления понтификата Павла Третьего, в миру известного как Алессандро Фарнезе.       Новый Папа находился на престоле всего месяц, и этим нестабильным временем воспользовался король и его подчинённое духовенство, чтобы принять окончательно Акт о супрематии, который разорвал отношения английской церкви с Папским Престолом. Яростные течения Реформации укрепили позиции Кромвеля, который фанатично принялся отнимать земли у монастырей, не желавших «просвещения», но и окончательно взорвал подданных Англии ненавистью к Анне Болейн. Страну раздирало на части из-за религиозных распрей, Генрих терял позиции и поступал тиранично в отношении оппонентов, и в том обвиняли леди Анну. Королеву обвиняли не только в распутстве, инцесте и супружеской измене, но и в колдовстве. Знахарки и предсказательницы, которых собирала её величество для укрепления своей веры в рождение сына, воспринимались в кулуарах Уайтхолла как ведьмы, которых королева-консорт собирала для своих шабашей.       — Его величество тогда поручил мне заняться расследованием предположительных измен мадам Анны и её связей с этим культистским делом, — рассказывал Кромвель, отпивая свой чай. — Тогда людей Сандро мои шпионы уже наблюдали на улицах Лондона, но никакими грязными делами они не занимались на тот момент.       — Возможно ли, что кто-то из окружения короля имел чаяния поддерживать Сандро в своих корыстных целях? — вопросительно поднял бровь Алексей. — Недругов у королевы было предостаточно, смею предположить.       — Я долгое время подозревала герцога Чарльза Брэндона Саффолка. Он ненавидел меня всей душой, — фыркнула леди Болейн, высокомерно подняв брови при мыслях об этом человеке. — Но, как выяснил Кремюэль, нити вели к нему лишь опосредованно.       — Да. Саффолк жаждал избавиться от мадам любыми методами, включая грязную клевету, подмену понятий и стремление состряпать обвинение в измене, чтобы возникла веская причина для развода и её казни.       — И союзника он наблюдал и в вашем лице, — колко заметила Анна, стрельнув суровым взглядом на «брата». — Даже советовался с вами, как получше сфабриковать это дело.       — Не без причины, мадам, и я устал раскаиваться в том, что не выражал вам открыто свои симпатии, — вздохнул Томас. — В любом случае, допросы, которые я проводил, привели меня к тому, что герцог Саффолк и сторонники Марии Тюдор воспользовались помощью какого-то «очень внушающего доверие» культиста. Он обещал им сгустить все тучи над леди Болейн. Прилюдное сожжение, как еретички, было идеальным для тех, кто ненавидел английскую реформированную церковь.       Томас не мог отказать себе в удовольствии растечься пространными пояснениями, но, увидев влажные и пустые глаза Хатидже Султан, почему-то вспомнил, что не об английской политике сюда прибыли его спросить.       — Простите. Тёмные времена и тёмные воспоминания, которые не могут оставить меня равнодушным даже столько лет спустя… — он прокашлялся и запил саднящее от холода горло горячим чаем. — Что ж, я полагаю, вы узнали человека, с которым мне довелось встретиться после несостоявшегося сожжения мадам Анны.       — Сандро, — понимающе кивнул Алеш, призывая продолжать историю.       — Он почти без труда раскусил меня. И в том, что я играл на два фронта, нашёл прекрасный компромат на меня. В дальнейшем отчасти из-за этого мои былые «союзники» отвернулись от меня и отдали на растерзание государю. Но я снова отвлёкся. Сандро поспешно улизнул от меня с остатками своих людей, которых не успели перебить мои солдаты, но оставил после себя зацепку — взамен на свою помощь людям Саффолка магистр требовал получить в своё полное распоряжение одного человека, известного богослова и философа из Кембриджского университета.       — Который вдобавок был приставлен лично мной к Елизавете в целях воспитания, — добавила леди Анна, сжав ручку чашки до побелевших костяшек. — Культисты Сандро проникли в самое сердце Хэтфилд-хауса, дворец моей девочки. Одному Господу известно, как могла пострадать моя Лиззи…       Едва задул пронизывающий ледяной ветер, Анна спохватилась, вспомнив, что не надела плащ с меховым воротником, ограничившись тёплой шалью. На Солнечный берег суровая зима не опускалась уже много лет, но морские ветры порой были беспощадны. Она обняла себя руками и зардела, когда Кромвель без раздумий снял с себя собственную верхнюю одежду и аккуратно положил на её плечи.       Леди Болейн тотчас поймала выразительный взгляд Хатидже Султан и состроила непроницаемый вид.       — Ниточки, как вы помните из письма, привели меня во Флоренцию. Где я и выяснил без особого труда истинные лица магистра Сандро и его подручной, ведьмы Ксаны. Алехандро де Медичи, бывший герцог Флоренции, и Клариче Альбицци, его сводная сестра. Дети Папы Климента.       — Вы обнаружили богослова? — Алеш сцепил руки в замок и сощурил глаза. Когда он выглядел таким серьёзным, Хатидже невольно любовалась его строгим профилем. — Чем же он был так интересен Сандро?       Томас Кромвель сделал глубокий вдох, словно готовился к тому, чтобы обрушить на своих гостей страшную тайну.       — Богослов оказался таким же колдуном, как и он сам, приверженцем одного из развалившихся северных культов, — протянул вкрадчивым тоном лорд-канцлер. — Сандро долгое время находился в поисках артефакта под названием Коготь Шабаша… но вы, должно быть, уже слышали об этом. Богослов оказался одним из тех, кто очень долгое время занимался некромантией, обеспечивая преемственность своих предтечей.       — И как связаны некромантия и поиски Когтя? — вопрос оказался задан Хатидже. Она выглядела внезапно в высшей мере вовлечённой в разговор, сопоставляющей в своей голове какие-то факты и собственные домыслы.       Вопрос её оказался резонен.       — Именно это, мадам, — он с довольным видом выставил в воздухе указательный палец, — и показалось мне странным. Как оказалось, дела Сандро на севере лишь формально были связаны с поисками Когтя. В это верили его слепые последователи из Культа. В это верила ведьма Ксана. На самом же деле богослов ему был нужен для личных целей… Сандро долгое время пытался поймать меня на собственной земле, но я раз за разом умудрялся спастись, продолжая наступать ему на пятки, пока однажды не приставил к стенке его самого и его приспешника-некроманта. И прежде чем яд, которым Сандро успел отравить своего союзника, подействовал, я вытряс из него признание.       Алеш и Хатидже затаили дыхание, приоткрыв рты. Анна спрятала лицо в ладони.       — Он собирается втянуть душу своей погибшей от рук Климента матери в тело своей сводной сестры, ведьмы Ксаны. Она об этой страшной тайне, разумеется, ни сном ни духом. Для этого он занимается некромантией. Для этого он стал магистром Культа. И именно для этого ему нужен этот удивительный артефакт, о котором мне неизвестно ничего, кроме его способности привести обладателя к желаемому.       Венедиш оглушённо взирал на Кромвеля, который замолчал, предоставив своим слушателям вникнуть в услышанное. Предвестник был в настоящем ужасе: ему, как последователю дела своей приёмной семьи, было прекрасно известно как о личности Сандро, так и о его слепой, алчной, почти порочной любви к собственной сводной сестре Клариче. За неё он готов был убить, и многие находили в этом отблески последнего человеческого, что осталось в этом жестоком чудовище.       Но это… разбивало даже этот последний аргумент в пух и прах.       — Беспринципное, циничное чудовище… — вторила его мыслям Хатидже, и Алеш, вздрогнув, повернулся к ней с совершенно растерянным видом, как будто на секунду подумал, что произнёс это вслух. — Как же такое возможно? Колдовство и без того грязно и порочно в своей сути, но это же… Аллах, это же нарушает все законы жизни! Это же просто невозможно!       Спутник султанши внезапно обратился тенью самого себя. Даже его природной склонности искать хорошее в людях не хватило, чтобы не разразиться внутри яростью и презрением к этому существу. Ему была отвратительна сама мысль о том, что Алехандро видел мать в своей верной соплеменнице, с которой, возможно, делил постель, наплевав на половинчатые домыслы об инцесте. Судорога омерзения прошила всё тело предвестника, и он сморщил нос и зажмурился.       Хатидже обменялась восклицаниями и междометиями с четой Крам, но голоса их размылись в голове предвестника на какое-то время. Он вперился взглядом в собственную фарфоровую чашку, между бровей его залегла глубокая морщина, и ясные голубые глаза прожгло холодной тьмой. Он глубоко задумался над тем, что услышал, и пришёл без труда к выводу, что это и впрямь была крайне ценная информация, которая при должном подходе могла в корне изменить ход войны.       Гармония в Культе, и без того пошатанная из-за предательств и недомолвок, грозилась расщепиться в пыль, если главный союз, на котором она зиждилась, будет разорван.       — Мистер Кромвель, мне жизненно необходимы перо, чернильница, плотная бумага и почтовый голубь.       Брови Кромвеля сдвинулись на переносице.       — Письменные принадлежности — бесспорно, мистер Венедиш, но почтовый голубь… не уверен, что у старосты найдётся такой, который бы знал дорогу.       — Предоставьте это мне, — холодно заверил Алеш, поднимаясь с подушки и предлагая руку султанше. — Пани, будет быстрее, если напишете вы своим почерком и приложите свою печатку. Вашей племяннице будет проще довериться содержанию письма.       Растерянная Хатидже посмотрела сначала на протянутую ладонь предвестника, а затем на собственный династийный перстень, о ношении которого она и думать забыла, доверившись привычке. Видимо, не зря.       — Мы напишем Михримах о том, что узнали? — уточнила она, принимая руку поляка.       — Да, пани.       — Хорошо. Я готова.       — Утром будет готов корабль, который вернёт вас обратно в Стамбул в целости и сохранности, — заверил Томас, тотчас перенявший серьёзность своего гостя. — Я договорюсь со старостой.       Поднявшись со своего места, он взглянул на леди Болейн, послав ей мысленную просьбу, и та без слов её поняла.       — Письмо и голубя я безропотно доверяю вам, Кремюэль, вы справитесь, — кивнула она, направившись в сторону дома. — А я займусь комнатами для наших гостей.       Покидая их, леди Болейн впервые почувствовала себя такой живой, как в те времена, о которых она и думать уже страшилась.                          

ГОРЛО СТАМБУЛА

                   Фема озадаченно переводила взгляд с кота на Ишкибала, который хмуро глядел на принцессу, словно не понимал, чего от неё ждать, впитывая каждый мелкий жест.       В темноте показалось, что глаза сделавшей к ним шаг Персефоны засверкали самой смертью.       — Михримах, это… — пробормотала Фема, запинаясь.       — Принцесса, этот кот околдовал тебя, — бесцветным тоном прошелестел Седрик. В глазах его не читалось ни единой эмоции. — Это Харон, шептун Первородного. Он долгое время был бессменным спутником нашего Культа, гарантом того, что Мола Фис слышит нас.       Предвестница ожидала услышать очередные увещевания и клятвенные угрозы убить, если они не отдадут ей кота. Но султанша теперь смотрела с подозрением, словно слова ментора настигли её.       — Дурман спал? — Соловей с прищуром оглядела лицо Михримах, пытаясь понять, была ли она собой.       — Ты же вышибла Первородного из этой тушки, — закатил глаза Седрик, словно сетуя на необходимость объяснения очевидного. — Значит, и его колдовство развеяла.       — Что за глупости? — возмутилась Михримах, впрочем, в синих глазах промелькнуло сомнение. — Как Мола Фис… Харон… — она всплеснула руками, язык её грозился заплестись от слов, значения которых она толком не знала. — Аллаха ради! Что за чепуха?!       — Принцесса, тебя одурачили. Откуда у тебя этот кот?       — Он вывел меня из Иншалоста…       — …что уже должно было навести тебя на мысли о том, что это невероятно странно. Лучше надо было учиться, дорогая: экспериментов над животными мы не проводим, а колдовских зверей не существует. Кроме Харона. Я уверен, что ты должна была слышать о нём, когда находилась в убежище.       Глаза султанши округлились, она над чем-то поразмышляла, а затем фыркнула и отвела смущённый взгляд, сведя руки на груди.       — Делать мне было больше нечего, кроме как вслушиваться в трёп ведьм.       — Вслушивалась бы — может и не оказалась бы такой глупой, — беззаботно пожал плечами Ишкибал, возвращая внимание коту. — А с ним следует быть осторожными. Выкинуть его надо из дворца.       Михримах встрепенулась, снова злобно нахмурившись.       — Нет! Не позволю! Это мой питомец. Харон в нём или нет, я не позволю выкинуть его на холод.       — Но шептун Мола Фиса может снова вселиться в него, — попыталась воззвать к здравому смыслу Валиде Султан Фема. Котёнок в её руках и впрямь вызывал сочувствие, но рацио оказалось влиятельнее. — Бог весть, какие цели он преследовал, бродя вокруг тебя.       — Ты предвестница, а ты сильнейший колдун Культа, — губы султанши искривились в насмешливой ухмылке, хотя синие глаза стреляли молниями. — Раз уж вы так сладко спелись, несмотря на всю свою взаимную ненависть, так придумайте же способ. Не стану вам мешать. Что-то подсказывает мне, что я лишняя здесь…       Увидев, как султанша демонстративно решила удалиться, Ишкибал запрокинул голову и хохотнул, подбоченившись. Михримах тотчас обернулась, насупленная, как в детстве, когда на старшего брата не действовали её манипуляции.       — Бездна, принцесса, твоя ревность уморительна! Какой ты ещё ребёнок.       — Что ты сказал? — переспросила она ледяным тоном. — Пока ты в моём дворце, Ишкибал, мне ничего не стоит вызвать бостанджи и приказать им выбить из тебя всю спесь.       — Только если ты будешь присутствовать при этом лично, цветочек мой, — нагло усмехнулся он, скрестив руки на груди.       Фема прикрыла веки, скучливо наблюдая за этой перебранкой. Черныш тоже с любопытством смотрел то на султаншу, то на её слугу, которые в процессе ссоры приблизились друг к другу вплотную, то и дело повышая голос. Смотрелась Михримах довольно внушительно, несмотря на очень заметную разницу в росте — султанша едва доходила макушкой до кадыка Ишкибала.       Наконец кот ощутимо ударил предвестницу хвостом по руке и заставил обратить на себя внимание. Глаза животного и Нади встретились, и та разглядела настороженность на морде кота. Шерсть его встала дыбом.       — А ты чего? — спросила она и затылком ощутила чьё-то присутствие. В темноте позади она едва разглядела силуэт. — Кто здесь?       Михримах и Ишкибал одновременно повернулись в сторону Фемы, состроив совершенно идентичное выражение немого вопроса на лице. От резко оборвавшегося звука ругани Надя почувствовала, как словно чуть-чуть оглохла.       На дорожке показался султан Мехмед, передвигавшийся медленно и как будто обессиленно. Поняв, что это он, Надя тотчас отпустила кота из рук, который мягко приземлился на лапы и тут же удрал в кусты, и бросилась к падишаху. Успела вовремя: едва ладони её опустились на его плечи, ноги Мехмеда слегка подкосились. Султан бы упал, если бы не успел вцепиться в предплечья своей икбал.       — Мехмед! Боже, что с тобой?       — Мехмед! — Михримах позабыла о своей ссоре с Ишкибалом и кинулась к брату, едва ли не оттолкнув Надю от него. Холодные ладони окружили лицо султана и тотчас увлажнились. — Что это? Аллах! Это кровь!       — Мехмед, что случилось?       Султанша и икбал крутились вокруг султана, как две всполошившиеся сороки, пока к ним не приблизился человек, уже знакомый Мехмеду и Наде. Длинноволосый казах с привычно непроницаемым лицом взирал так спокойно, что это поневоле воздействовало на женщин успокаивающе. Седрик стоял в стороне и безучастно наблюдал за разворачивающейся картиной.       — Адиль… — Михримах тотчас узнала в незнакомце ближайшего соратника и друга своего старшего брата.       Мало кому из семьи было известно о той лёгкой форме дружбы, что была установлена и между султаншей и могучим защитником Мехмеда. Принцесса порывисто обняла его, наплевав на все условности.       — Я думала, ты вернулся домой, в своё ханство…       — Легенда для союзников и врагов нашего государя, — пояснил Адиль, позволив себе призрачную тень улыбки на тонких губах. Рука его невесомо погладила талию султанши в качестве дружеского приветствия.       Вся безучастность с лица Седрика испарилась, будто её и не было. Серые очи блеснули в темноте. Узкие глаза Адиля сощурились, едва он разглядел доселе неизвестное ему лицо. Но закономерного вопроса не последовало: Повелитель в объятиях Фемы рядом закряхтел.       — Что с Мехмедом, Адиль? Откуда вы вернулись? — Михримах убрала волосы брата, прилипшие к его окровавленному виску.       — Дело в том, что…       — Я и сам могу разговаривать, Адиль, — едва обретя силы стоять и говорить, Мехмед не без труда выпрямился, не отпуская Турхан, и набрал воздуха в грудь. — В Стамбул прибыл Али-ага, и я приказал устроить нам аудиенцию. Его янычары — ценнейший ресурс в этой войне, поскольку они ещё не примкнули к Корпусу Оздемира.       Дыхание султана спёрло, и он закашлялся, чувствуя, как силы вновь покидали его.       — Один из ближайших капитанов Оздемира тоже был осведомлён о прибытии Али-аги и решил действовать на опережение, — продолжил объяснение Адиль. — Он встретился с янычарами и предложил им договор: Али-ага и его корпус переходят в управление охотников, а после войны сам Али-ага получит статус куббе-визиря.       — По какому праву он разбрасывается такими обещаниями? — ахнула возмущённая Михримах.       — По такому, которое понятно всем без слов, султанша, — пояснил Адиль хладнокровно. — Все знают, что Оздемир Паша получил печать Визирь-и-Азама, а его супруга — вы, госпожа, исполняющая обязанности Валиде Султан нашей Империи. Разумеется, его слова сейчас весомы если не больше слов нашего Повелителя.       Султанша с понимающим видом поджала губы, взгляд её потемнел, и в ночи глаза её теперь казались чёрными. Она видела, как стремительно возвышался в имперской иерархии её супруг — и понимала, что попустительствовала этому. Но знала, что делала это не без причины. Михримах понимала, что рано или поздно положит этому конец. Оздемир за всё заплатит.       — Мои агенты вычислили место заключения договора, и Повелитель прибыл в самый важный момент. Надо ли говорить, что Али-ага был удивлён, если учесть, что он никогда не относился серьёзно к государю, особенно в те времена, когда он был соперником шехзаде Мустафы.       — Господи! — воскликнула Надя, нахмурившись. Она уже слышала об истории с Али-агой, когда Адиль и Мехмед обсуждали её в султанских покоях. — Неужели дошло до вооружённой схватки?       — К сожалению, да, — опустил голову Адиль, положив руку на плечо султану. — Али-ага собирался вступить в договор, а нашего Повелителя осмелился назвать государем фиктивным, на деле не заботящемся о благе Империи. И наш Повелитель доказал всем присутствующим лживость этих слов.       — Я сказал, что пришёл свершить справедливый суд над Бехрамом-авджи, — прогудел Мехмед, стиснув челюсти. — Раскрыл то, что узнали мои шпионы: он являлся посредником в переговорах между османами, византийцами и французами в обход моей воли. Адиль зачитал условия конвенции перед всеми присутствующими охотниками и янычарами, согласно которым часть земель после войны отойдёт неверным, а сам корпус янычар будет расформирован и распущен — во имя наполнения казны в послевоенное время. Фактически, он продавал Империю нашим врагам.       — И что же ты сделал? — тихо спросила Михримах, пытаясь поймать взгляд старшего брата.       Мехмед поднял совершенно незнакомые глаза на сестру. По спине той прошлись мурашки.       — Бехрам-авджи нарушил законы государства, которому поклялся служить, и совершил измену, оскорбив меня и пойдя против моей воли… Я приказал солдатам Али-аги избрать свою сторону. Бехрам обнажил свой ятаган и вступил со мной в поединок. Фехтовал он хорошо, — в доказательство своих слов султан вымученно хмыкнул и зажмурился в гримасе боли. — Но не так хорошо, как я.       — Ты казнил его?       — Повелитель победил его, но не убил, предоставив возможность янычарам решать судьбу предателя. Али-ага незамедлительно казнил его. Он стоял на коленях перед султаном в этот момент и повалился на спину, когда голова его полетела с плеч.       Михримах со смесью тревоги и восторга глядела в глаза старшего брата, чувствуя затопляющую гордость и внутренне беспокойство от того, насколько быстро он менялся под тяжестью султанской короны. Он становился жёстче и хладнокровнее — раньше Мехмед бы отдал предателя кадиям, долгое время следствия продержал бы его в темнице и лишь потом бы отдал приказ о казни, если бы духовенство посчитало это уместным…       Но не этот Мехмед.       Михримах улыбнулась.       — Ты поступил правильно, брат мой, — её ладонь погладила щёку брата в жесте поддержки и трогательной нежности. — Если бы это видели наши отец и валиде, они бы тобой безмерно гордились.       Рука Мехмеда окружила её пальцы и ласково сжала. Лицо, впрочем, привычной нежности не выразило, оставшись непроницаемым.       — Корпус Али-аги дал нам присягу. Теперь у нас будет больше сил в этой войне. Это большая победа нашей династии…       — Тогда откуда эта тревожность на твоём лице? — принцесса насупилась и перевела требовательный взгляд на Адиля. — Что-то ещё случилось?       — Едва янычары опустились на колени перед Повелителем, на место встречи прибыл Оздемир и… странная женщина рядом с ним. Европейка. С младенцем на руках, черноволосая, зеленоглазая. Я знаю всё его окружение, но эту хатун видел впервые. Люди вокруг неё расступались, как будто она одним своим видом подавляла их волю.       Глаза Седрика, доселе не участвовавшего в разговоре, округлились. Сердце заклокотало от такой непривычной ему тревоги. Интуиция кричала ему во внутреннее ухо о том, что первая мысль, прострелившая ему затылок, не была надуманной.       И когда Михримах с ужасом на лице повернула голову к Ишкибалу, тревожность его увеличилась вдвое. В крови вскипела ярость.       — Ты думаешь, это… — начала Михримах негромко.       — Если это так, дело — дрянь, — тотчас закончил её мысль Седрик, гневно выдавливая каждый звук через плотно стиснутые челюсти.       — Что? О ком вы? — спросила Фема, кожей почувствовав, что речь шла о ком-то знакомом.       — Каллисто. Если она спуталась с Оздемиром… бездна побери, что же у неё на уме?! — взорвался Ишкибал. — Сколько ещё связей у этой суки, которые она, как паучиха, плела под моим носом?! Я должен был догадаться, что её вылазки тайком от всех неслучайны. И этот странный запах мужчины от неё…       Ишкибал, к которому вернулась часть эмоций, ныне ненавидел себя за попустительство и невнимательность. Могущественнейшему энтропанту Культа нельзя было сквозь пальцы наблюдать за тем, что творила его любовница. А ведь он догадывался… догадывался, но отсутствие эмоций, подразумевавшее отсутствие страха и настороженности, помешало ему предпринять правильные меры. И Каллисто об этом знала.       — И что сказал Оздемир? — спросила Фема.       — Насчёт решения Али-аги — ничего, будто оно и вовсе его не волновало, — ответил Адиль, устало потерев виски и сжав эфес ятагана в кулаке. — Он поприветствовал его в Стамбуле, пожелал лёгкой работы и уведомил всех присутствующих, что завтра вечером на главной площади Стамбула он сделает очень важное заявление. Касающееся османской династии.       Спина Михримах покрылась корочкой льда по ощущениям.       — Что за чепуха? Что он собирается сказать?       — Он не сказал. А когда я приказал объясниться, Оздемир лишь пожал плечами и невинно пояснил, что и сам этой информацией ещё не владеет. Мол, завтра мы сами всё узнаем вместе с ним.       — Бесстыжий лжец!.. — прошипела Михримах, сжав руки в кулаках. — Я должна была прищучить его ещё в ту ночь…       Седрик и Мехмед одновременно напряглись всем телом. Только старший брат состроил строгое недоумение на лице, а Ишкибал — нарочитое безразличие… от которого сквозило презрением и ревностью.       — Во имя Аллаха милостивого и милосердного!.. — прощебетал в своей привычной манере встревоженный Сюмбюль-ага, который семенил к ним со стороны дворца, едва разбирая дорогу. В вытянутых перед собой руках он нёс какой-то пергамент, свёрнутый в небольшой свиток.       — Сюмбюль? Что случилось? — выгнула бровь Михримах.       Выглядел он несуразно: наспех надетый халат был задран, ночные одежды он сменить не успел. Запыхавшийся старший евнух протянул султанше пергамент и быстро-быстро начал объясняться:       — Светлейшие! Аллах мой, я так спешил, так спешил!.. В покои Валиде Султан Хазретлери ворвалась какая-то сумасшедшая птица! Кружила, пока не переворошила там всё! Евнухи вошли, а там она! И вот! Донесение эта голубка принесла! Вот оно, в руках моих! Я едва успел одеться и найти вас!.. Ох, чует моё сердце, там что-то важное, госпожа!..       — Ладно-ладно, Сюмбюль-ага, не тарахти ты так, — проворчала Михримах, распрямляя пергамент. Взгляд её в первую очередь упал на печатку под письменами. Лоб султанши исполосовали морщины удивления. — Это от тётушки!       Мехмед освободился из поддерживающих объятий Турхан и приблизился к сестре, которая подошла к садовым факелам, чтобы было больше света.       — Что она говорит? Где же она?       Глаза Михримах быстро бегали по строчкам. Почерк был Хатидже Султан, бесспорно.       — Она… она сейчас не в Стамбуле, а в Румелии. Она и её спутник, Алеш Венедиш, встретились с очень важным человеком, который знает о тайне магистра Сандро, касающейся его сестры Ксаны… Тайне, которая может перевернуть всё вверх дном и обратить брата и сестру друг против друга. Так и написано.       Ишкибал слушал эти слова, и чем больше он думал над этим, тем сложнее ему было скрывать своё огромное удивление. Он во все глаза уставился на спину Михримах, губы его разомкнулись.       — А вот теперь я взаправду заинтригован… Сколько лет живу с ними, и никакими тайнами между ними и не пахло. Они же даже спят вместе.       — Ты и об интригах Каллисто не подозревал, — донеслась от принцессы равнодушная колкость.       Ишкибал бы с удовольствием укротил острый язычок Михримах, но всему своё время.       — Тётушка говорит, что отправляется обратно в Стамбул следующим же кораблём. И говорит, что от того часа, что мы получим это письмо, они прибудут на следующий же вечер. Просит встретить их, поскольку их могут перехватить и поймать в западню, узнав об этой тайне. В письме она не может её поведать.       — Разумно.       — Просит встретить их в Горле Стамбула, — закончила читать Михримах, бросая затем письмо в огненную чашу.       — Где это? — спросила Фема, поразившись странному названию.       — Недалеко от северного порта, у Босфора, где в небольшом «горлышке» сливаются воды Мраморного и Чёрного морей. Раньше это место называли Глоткой мира, — пояснил Мехмед.       — Бедствие… — процедила почти бесшумно Турхан сквозь приоткрытые губы, вперившись напряжённым взглядом в султана. — Я почти уверена, что Ксана и Сандро уже знают об этом. Или вот-вот узнают…       — Если с нашей тётушкой Алеш, то ей нечего опасаться, — пожала плечами Михримах. — Насколько я поняла из твоих рассказов, он сильнейший предвестник Краковского клана. Проклятия и ясновидение подле него действовать на Хатидже Султан тоже не будут.       — Так и есть, — кивнула Фема. — Но не может же он находиться подле вашей тётушки круглосуточно. Да и если Ксана следит за ним...       Мехмед выглядел озлобленным. Слушать про опасности, грозящие его семье, и сохранять хладнокровие удавалось ему с трудом.       — Что ж, тогда у нас есть день, чтобы собрать силы. Адиль, займись полком Али-аги и удостоверься, чтобы солдаты были готовы, если завтра что-то пойдёт не так на площади.       Адиль поклонился падишаху и скрылся в тенях.       — А мы с Ишкибалом встретим тётушку, — Михримах скрестила руки на груди. Встретив строгий взгляд султана, она устало вздохнула: — Не волнуйся, брат мой. Я могу за себя постоять. И да, конечно же, я возьму с собой охранение из лучших бостанджи.       — Я отправлюсь с вами, — тотчас среагировала Надя, распрямив плечи. Голубые глаза зажглись огнём решимости.       Михримах даже смотреть в сторону брата не нужно было, чтобы предугадать выражение его лица. Мехмед Хан перевёл почерневшие глаза на свою икбал, и исполняющая обязанности Валиде Султан тихо выдохнула, увидев это лицо, полное звериной тревоги и злости. Именно таким она видела брата тогда, когда нарочно рисковала своей шеей, чтобы развести старшего на эмоции. В такие мгновения он был невероятно похож на их отца, султана Сулеймана. Из всех её братьев именно он был похож на него больше всех — внешностью, взглядом, пылким нравом, скрытым за хладнокровным фасадом и вежливой улыбкой.       Впрочем, она не могла не признать, что тогда это был лишь отблеск того, что она наблюдала сейчас.       — Нет.       Ответил он совершенно спокойно, в голосе не прозвучало ни единой нотки раздражения или угрозы. Но даже по спине самой Фемы прошлись мурашки — то ли страха, то ли удовольствия.       А вот Михримах ощутила новый укол ревности.       Ещё несколькими днями ранее Мехмед бы взорвался угрозами и порицаниями, требуя, чтобы именно его сестра сидела в заколоченной башне и носа не казала вне неё, чтобы не встретить ни малейшей опасности. Но сейчас, пусть и скрепя сердце, он отвернулся от Турхан и выдавил:       — Храни тебя Всевышний, Михримах. Приведи нашу тётушку во дворец живой и здоровой.       На горизонте забрезжил рассвет, растёкшись лёгкими кремовыми оттенками света на лицах собравшихся в саду Топкапы людей. Теперь трудно было скрыть истинные выражения лиц османской четы и их союзников. Михримах, заметив тяжёлый пронизывающий взгляд брата, состроила невозмутимый вид и отвернулась, поджав губы, чтобы тут же встретиться с мрачными и голодными глазами Ишкибала, который не скрывал своего недовольства происходящим. Фема обняла себя руками, чувствуя, как внутри всё ворошилось от страха и волнения, которое уже невозможно было урезонить доводами о том, что решающие конфликты ещё далеко и случатся тогда, когда все будут готовы. Мехмед, оторвав взгляд от сестры, приблизился к Наде и обнял её, чувствуя себя рядом с ней лучше.       — Я хочу смыть с себя кровь и грязь. Присоединишься ко мне? — прошептал он ей на ухо. По шее предвестницы прошлись мурашки страха и восторга.       Они слегка отстранились друг от друга и встретились глазами — и она поняла без дополнительных пояснений, что именно подразумевал под этими словами падишах. Всё напряжение между ними должно было получить свой выход. Он спрашивал её одними глазами, была ли она готова решиться на этот шаг.       Завтра они могут умереть. Почему-то именно эта мысль заглушила все остальные.       — Да, — выдохнула она быстрее, чем полностью осмыслила своё возникшее в голове решение. Щёки её тотчас стали пунцовыми, и она опустила взгляд.       Мехмед тотчас расплылся улыбкой, в которой смешались беззлобная насмешка и радость, и потянул Турхан в сторону дворца, кивнув Сюмбюлю-аге, чтобы тот последовал за ними.       Михримах всё с тем же непонятным выражением лица глядела брату и его икбал вслед и не могла определиться с тем, что чувствовала. Вроде как только что им с Мехмедом удалось прийти к какому-то пониманию и, кажется, взаимному прощению — и вот он уже уплывает во дворец с Турхан-хатун, словно то, что они помирились, для него значило совсем немного.       — Не ревнуй, сладость моя, — пропел Ишкибал, встав рядом с Персефоной. Та вздрогнула от этих слов и смерила энтропанта прожигающим взглядом. — Ох, какой грозный вид! Я весь трепещу.       Михримах едва слышно фыркнула.       — Я не ревную. А вот ты, кажется, едва не превратился в Иблиса во плоти, когда увидел нас с Адилем, — уголок губ султанши поднялся в насмешливой ухмылке.       — А что в этом странного, прелесть моя? — пожал плечами он и специально замолчал на некоторое время, чтобы заставить султаншу повернуться с выражением немого вопроса. В следующее же мгновение он импульсивно захватил её в кольцо жёстких объятий. Михримах пискнула и не успела спрятать эмоцию страха на лице. — Ты принадлежишь мне, дорогая. И потому то, что я не стегаю тебя ремнём за каждый твой шаловливый взгляд в сторону, — просто акт моей доброй воли. И всемилостивого понимания… И ещё чего-нибудь, что так же благородно будет звучать. Выбери сама.       Персефона так и вспыхнула от этих слов, словно фитилёк лампады. Молодая женщина тут же принялась вырываться, но безуспешно — Ишкибал в своём истинном облике был выше, шире, сильнее. В кольце его объятий миниатюрная султанша казалась маленьким оленёнком в лапах медведя гризли.       — Я тебя казню когда-нибудь, вот увидишь! — шипела она, как разъярённая кошка, продолжая бить его по груди. Удары, впрочем, совершенно точно не били в слабые точки, а были лишь актом показательного сопротивления. — Закончится война, и смерть ты свою встретишь!       — Уверен, так и будет, — кивнул он. — Я бы не посмел лишить тебя удовольствия, принцесса.       В какой-то момент Михримах словно затаилась и перестала вырываться, как будто желая настороженно поглядеть на то, что же он сделает дальше: оттолкнёт её или же…       Руки Ишкибала крепче обняли её плечи, подбородком он зарылся в волосы на её макушке. В жесте этом было столько нежности непонятной природы, что Михримах зардела, почувствовав себя крошечной рядом с ним. И чувство это было отнюдь не неприятным.       Но всё-таки она отстранилась от него, отведя взгляд. Седрик снисходительно ухмыльнулся и скрестил руки на груди, выжидая, что же умного собиралась сказать смутившаяся крошка-принцесса.       — Ты готов встретиться лицом к лицу со своими бывшими союзниками, Ишкибал? — спросила она не без интереса в голосе.       — А я с ними собираюсь встретиться лицом к лицу, принцесса? — переспросил он, подняв брови в фальшивом удивлении.       Михримах побледнела.       — Что ты хочешь этим сказать?       — На мой вкус, мой посыл довольно прозрачен, дорогая, — Седрик пожал плечами, выглядя совершенно равнодушным. — Я не имею ни малейшего желания впутываться в завтрашний конфликт.       Он не собирался говорить Михримах о том, как опасно было то, что он не практиковал колдовство уже некоторое время. Мола Фис охотился за ним во снах — и если Ишкибал сорвётся и использует колдовство, то тем самым распахнёт свою душу перед мстительным Первородным. Тот истерзает его и без того измученный рассудок, и это существование превратится для Ишкибала в настоящий кошмар.       Он своими глазами наблюдал, что происходило с теми, кто отказывался от колдовства и закрывался от Первородного. Колдовство изменяло химический состав организма, изменяло то, что было в мыслях и чувствах, открывало совершенно невообразимые возможности для своего носителя… но порождало страшную зависимость.       Ишкибал помнил, что в первые дни с ним происходило ровно то же, что и с теми новичками-чернокнижниками, которые забывали практиковать колдовство. До тех пор, пока те не прибегали к тёмному искусству, ими испытывалась апатия и общее состояние недомогания, с которыми тяжело было бороться неподготовленным к таким искушениям адептам. Днями позднее появлялась сокрушительная головная боль, судороги в разных частях тела и с разной длительностью. Это изматывало, доводило до грани безумия, поскольку такая нестерпимая боль порождала глубоко негативные эмоции: ярость, ненависть, желание прибегнуть к насилию. И наконец в те дни, когда культист уже долгое время не открывал свою душу Первородному, своему фактическому хозяину, тот начинал преследовать его во снах и наяву, вынуждая испытывать чудовищные муки. Вкупе с физическим истощением, чернокнижник постепенно лишался способности отличать галлюцинации от реальности.       Ишкибал был достаточно опытен и подготовлен к подобным терзаниям, научившись игнорировать апатию и истощение, но даже он страшился того, что ждало его в том случае, если Мола Фис добрался бы до него, примени он колдовство.       Жизнь в нём поддерживала эта маленькая султанша, которой повезло родиться с достаточной силой в крови, чтобы вынести на себе и его собственное колдовство после заключения хана. У Персефоны был сильный дух и ум, а потому она казалась ему в некоторые моменты практически идеальной подопечной из тех, которые когда-либо могли ему попасться на жизненном пути. Поэтому он не жалел ни о чём. Связь с такой сильной принцессой, зародившаяся почти за год до войны в Порте, вынудила силки проклятия ослабить свои путы — он наконец-то начал чувствовать жизнь в своём теле.       А потому он не мог позволить себе лишиться этого в одночасье… просто не мог. Слишком сладко было то, что он уже получил.       Даже если в какой-то степени это ставило под угрозу жизни дорогих принцессе людей.       — Ты эгоист! — воскликнула возмущённая Михримах, приоткрывшая рот в немом шоке. — Фема была права: ты просто хочешь спасти свою шкуру, и тебе наплевать, пострадаю ли при этом я или моя семья!       — Цветочек, в своих покоях некоторое время назад ты признала это. Сказала, что я действую исключительно в своих интересах, — подмигнул ей с наглым выражением Ишкибал. — Ты знаешь, что мы на одной стороне баррикад, но это вовсе не означает, что я подставлю свою шею. Даже ради тебя, хоть я и нахожу тебя премилым созданием, принцесса.       Михримах подавилась вздохом. Она была обижена и возмущена, но понимала, что он был прав. Она действительно признала это. Загвоздка была в том, что её внутренняя часть отказывалась в это верить, ожидала чуда, мечтала вычленить из его слов и действий малейшие доказательства того, что он не был ублюдком.       — Я отправлюсь туда завтрашним вечером, — процедила Михримах. — Со своими солдатами. С тобой или без. Но если я пострадаю… ты знаешь, что случится.       Ишкибал саркастически ахнул.       — Бог мой, принцесса, ты угрожаешь мне… своей жизнью?       — А разве я не права? — дерзко вздёрнула бровь султанша, выгнув уголок губ. — Я знаю о связи между ментором и подопечным. И я так понимаю, кроме меня, у тебя больше подопечных нет. Культа у тебя тоже нет. Что же с тобой случится, если в одночасье лишишься всего? Если меня не станет по твоей вине, ты будешь мертвецом, — Михримах вдохновлённо издевалась над ним, видя, как падали уголки губ энтропанта по мере её слов. — Фема и Мехмед, наверное, даже перестанут вздыхать друг по другу... Знаешь, я даже вижу, как они начнут жарко спорить, кто же первым до тебя доберётся.       Ишкибал на некоторое время замер, просто внимательно вглядываясь в лицо принцессы. Глаза его слегка сощурились, в рассветном полумраке расширенные зрачки делали их практически чёрными. Смотрел он на неё с выражением, смешавшим насмешку и одновременно восхищение. Ему бы и впрямь хотелось взять её на декоративный поводок.       Но угроза собственной жизни гложила его слишком ощутимо… Он боялся. Смертельно боялся. И не физической смерти, а той, которая растянется для него по ощущениям на бесконечные годы, если Первородному будет угодно. Он знал об этом наказании.       Периферическим зрением Ишкибал заметил два пылающих алым пламенем глаза. Тревога молнией прошила его позвоночник, и от лица его тотчас отхлынула кровь. Это был взгляд Харона, вновь слившегося, по всей видимости, с котёнком принцессы. Ишкибал напрягся всем телом, увидев, как на алые глаза слегка опустились чёрные веки, делая выражение на морде кота насмешливым и пугающим.       Он потешался над ним. Над его идеей, что он всё контролировал.       В груди некогда совершенно хладнокровного и бессердечного энтропанта что-то болезненно ухнуло.       Этот взгляд говорил ему, что спасения нет. Ни для него, ни для принцессы, что сейчас так убийственно решительно собиралась идти встречать свою тётушку, хоть это и грозило ей встречей с культистами.       Она и впрямь могла погибнуть. Ишкибалу грозила смерть от мучительных ментальных пыток Первородного, если он прибегнет к колдовству в случае необходимости защитить её; грозила смерть от рук её семьи, если она погибнет… и грозила смерть от ощущения, будто внутренности медленно разрывает взрывающимися осколками, если она погибнет.       Михримах недоумённо нахмурилась и повернула голову, чтобы увидеть, что же отвлекло Ишкибала, как он резко обхватил её лицо руками и развернул к себе, не позволив посмотреть туда, куда смотрел он.       — Что ж, твоя взяла, Персефона, — наконец серьёзно произнёс он. От звучания своего культистского имени она всё ещё вздрагивала. — Тогда сообщи офицерам, чтобы собрали лучших из лучших янычар для охранения. Если Культ покажется, пусть они задержат их, чтобы вы могли сбежать. Не пытайтесь встревать в конфликт, что бы ни случилось.       — Что так резко переменилось за несколько мгновений? — удивлённо спросила султанша, убирая руки энтропанта от своего лица. Вид у неё был почти насмешливо скептический, впрочем, мотивы его и впрямь были ей непонятны. — Твой эгоизм вновь проиграл альтруизму?       Седрик напустил на себя нарочито задумчивый вид. Сощурился и устремился туманным взглядом вдаль.       — Может, я и мерзавец, но здравый смысл мне не чужд. Если ты отправишься туда одна, обратно живой не вернёшься, и мне после этого не жить. Во всех смыслах, — вторил он её собственным словам и усмехнулся, игриво ткнув пальцем локон бронзовых волос, упавший на её лицо. — Да и куда ты без меня, принцесса.       Михримах прищурилась, каждой клеточкой тела чувствуя ложь. Ишкибал никогда ничего не делал без конкретной цели. И минутой ранее он был настроен не ввязываться в возможный конфликт. Продолжать разговор, по-видимому, он тоже не собирался и направился в сторону дворца. Выглядел он совершенно беспечно, но Михримах, шедшая сзади, ногтями на руках чувствовала, как сильно он о чём-то переживал.       Он предчувствовал неизбежность чего-то.       

***

      Солдаты-янычары, переодетые в одежды простых жителей Стамбула, не могли скрыть своего вдохновлённого восхищения, когда, оказавшись на холме, они разглядели вдалеке каменные стены легендарной Румелихисар. Крепость, расположенная на возвышенности, однажды была возведена по приказу Мехмед Фатиха, чтобы перекрыть ромеям Константина путь в Чёрное море — южные порты тогда уже были перекрыты, когда город-столица Восточной Римской империи был взят в осаду.       Рядом с Румелихисар располагался один из небольших портов Стамбула, предназначенный для перевозки крупных грузов, чтобы не загромождать кораблями южные порты. На той стороне Горла Стамбула располагалась Анатолийская крепость, старейшее сооружение города, выстроенное за столетие до Румелихисар ещё Баязидом Первым для будущего, неуспешного, захвата Константинополя.       Ныне же она использовалась в качестве тюрьмы. Именно туда Михримах Султан и советовали отправить Визирь-и-Азама, Ибрагима Пашу, но она строго-настрого запретила это делать. Мысли о дяде отправили султаншу далеко отсюда, к матери, брату и Нурбану…       — О чём задумалась, принцесса? — спросил Ишкибал, оказавшись рядом с Михримах.       Его и впрямь заинтересовал её необычно задумчивый вид: обычно принцесса стояла с насмешливым, высокомерным или чересчур грустным видом. Сейчас же морщины на её лбу свидетельствовали об искренней отрешённости, а синие глаза отражали какую-то мрачную думу. Половину её лица закрывала плотная чёрная вуаль. Султанша куталась в меха своей лёгкой шубки, несмотря на то, что в Стамбуле не было снега, а тот, что был, вроде как почти растаял, и Ишкибал знал, что под этими плотными мехами была удобная для возможной схватки одежда. Она и впрямь была готова к худшему.       Глубокие синяки под глазами свидетельствовали о том, что она за этот день так и не удосужилась хоть немного поспать.       — Ни о чём особенном, — отмахнулась Михримах. — Просто вспомнила о валиде. И о дяде.       Седрик сумел выторговать у Сюмбюля-аги хороший зимний плащ и шапку, но выглядел в этих одеждах он совершенно не по-тюркски. Теперь они оба смотрели на небольшой тихий порт у Румелихисар и ожидали появления там Хатидже Султан и Алеша Венедиша.       — Об отступнике Ибрагиме-то? — вторил её мысли Ишкибал, понимающе качнув головой. Воспоминания о собственном допросе в темнице грека и дальнейшем своём побеге проносились в голове Ишкибала с долей ностальгии. — И что же тебя так внезапно встревожило?       — Меня не покидают мысли о том, правильно ли я поступила, отдав ему карты Каллисто и отправив искать маму… Он ведь уже может быть далеко от Стамбула.       — Если твою мать и отступника Ибрагима связало проклятие Ксаны, то вряд ли он решится на подобный шаг, — Ишкибал пожал плечами, взгляд его стал таким же, как и у его подопечной. — Я помню, как выглядела твоя матушка, когда ты прошла истязания, — он неосознанно взглянул на её помрачневший профиль. Маленький курносый нос принцессы был невероятно очарователен, даже несмотря на общий насупленный вид. — Её состояние неизбежно отражается и на его собственном. И оба об этом знают. Он не рискнёт уехать далеко от неё.       — Иначе? — она украдкой посмотрела на него потемневшими глазами.       — Иначе он почувствует, как ему внутренности скручивает в узел. Сердце его начнёт биться всё медленнее, пока воздуха в лёгких и в голове не перестанет хватать, а лёгкие его не разорвутся в крови, — беспечно прошелестел Ишкибал страшный для Михримах приговор. Принцесса с ужасом смотрела на ментора, понимая, что эта же судьба ожидала и её валиде. — Не бойся так, принцесса. Твой дядюшка не бросит твою мамочку.       — Он ненавидит её, — Михримах опустила голову. — И наверняка станет ненавидеть ещё больше из-за меня…       — Я думаю, их отношения сложны и без тебя, цветочек, — хитро подмигнул ей Ишкибал, чем вызвал вспышку недоумения на её лице. — Да и кто знает, как благоприятно это проклятие повлияет.       — Что ты имеешь в виду?       «Бездна», — выдохнул Ишкибал мысленно, не удержавшись и хмыкнув при взгляде на эти всё ещё по-детски наивные глаза. Сколь мало эта молодая женщина ещё понимала в людях и в жизни. Заматеревший и опытный мужчина, вроде него, что давно перешагнул своё сорокалетие, находил это милым, а не раздражающим, как в других людях.       Ишкибал не заметил, как на губах его проступила лёгкая улыбка, а рука поднялась и пропустила сквозь указательный и большой пальцы мягкую прядь бронзовых волос.       Интересно, он всегда был таким нежным, как сейчас? Или это как-то по-особенному на него действовали её феромоны, подпитанные их связью хана? Впрочем, он ни разу не наблюдал такого у той же Ксаны или других менторов Культа. Преданность — да, алчное стремление заполучить эмоции — несомненно, даже тоска была естественным явлением… Но это «несколько» выбивалось из общей картины.       Или же острый запах приближения возможной смерти так на него влиял опьяняюще в эти последние спокойные минуты.       Почему-то в этом он не сомневался. Левая рука его тоже поднялась вслед за правой, взялась за меховой капюшон и накинула на голову султанши. Михримах со смесью недоверия и едва скрываемого смущения наблюдала за этим жестом заботы своего ментора, стараясь не делать лишних телодвижений.       — Я этого ни разу не испытывал, но Ксана жаловалась, когда её подопечные заболевали, цветочек, — Седрик придумывал на ходу, но делал это с очень убедительным видом. — Так что избавь меня от этой возможности, ладно?       Вместо того, чтобы обидеться, Михримах беззлобно фыркнула, словно поняла его без объяснений. Она едко улыбнулась, пробормотав что-то, и глаза её загорелись — это заставило Ишкибала испытать ещё одно неизвестное ему чувство, которое было ещё слишком призрачным, чтобы дать ему чёткое определение.       — Султанша! — к принцессе приблизился янычар-разведчик. — Пришвартовался корабль из Румелии!       — Тётушка, — ахнула Михримах, почувствовав, как от ног к кончикам волос прошлась волна счастья.       Она поняла, что невероятно соскучилась по лицу Хатидже Султан. Даже такому обычно грустному, чем-то недовольному. По её скучным и душным лекциям о воспитании, по её извечной тревожности по поводу и без. Ей просто захотелось увидеть свою родственницу, которая столько времени с ней проводила с самого детства, души в ней не чая.       Однажды Хюррем Султан сказала, что Хатидже Султан когда-то ей призналась, ещё до рождения своего сына, султанзаде Мехмеда, что всегда мечтала именно о дочери. Ибрагиму Паше, мол, нужен сначала обязательно сын-наследник, а вот потом, Иншаллах, родится и девочка. И покуда Мехмед не умер трагически, а чрево султанши не исторгло несколько выкидышей, в глазах её всё ещё теплилась надежда именно на это. А потом окончательно испарилась, забрав с собой и единственный огонёк веселья.       Именно сейчас, стоя на этом самом холме, пережив столько всего, Михримах внезапно испытала жгучий стыд. Она была так несправедлива к своей тётушке, когда та столько раз звала её погостить в своём дворце, а она отказывалась или обещала, но так и не приезжала, находя общество Хатидже Султан скучным и тоскливым до невозможности. А если и навещала её, то считала это какой-то ссылкой. А Хатидже продолжала ворковать вокруг своей любимой племянницы, развлекая её любыми способами, пытаясь вытащить на прогулку или беседу на природе — словно стремясь вернуть времена детства, когда маленькая Михримах с радостью проводила время с тётей. Повзрослевшая, капризная султанша считала это наказанием — и лишь сейчас осознала, как отвратительно себя вела.       Поэтому едва на дороге показались Алеш Венедиш и Хатидже Султан, которым управляющий порта указал направиться к ближайшему постоялому двору, чтобы взять лошадей до города, Михримах едва не кинулась им навстречу, позабыв о своём статусе напрочь. Янычары, опомнившись, последовали за госпожой. Ишкибал же неторопливо переставлял ноги в их направлении — понимал, что дорога-то всё равно вернёт их на эту тропинку, к холмам.       Уставшая с дороги, измотанная, но счастливая Хатидже Султан даже не сразу заметила, как к ней прямо с холма нёсся ураган в светлой шубке. Капюшон слетел с бронзовых волос Михримах, когда она, цветущая и сияющая, увидела тётушку и бросилась в её объятия.       — Михримах!.. Аллаха ради, задушишь меня, милая! — смеялась Хатидже, впрочем, сама не размыкавшая крепкого кольца рук вокруг стана племянницы. Отстранившись, она приложила ладонь к её пылающим щекам, отодвинув чёрную вуаль. — Кажется, я не виделась с тобой целую вечность, девочка моя…       Они и впрямь не виделись с того самого дня, как разъярённая Хюррем забрала Михримах из подземелий дворца Ибрагима Паши обратно в Топкапы. С тех пор, по ощущениям, прошли годы.       — Нет, ты и впрямь изменилась, — наконец султанша смогла разглядеть, как стали более острыми и утончёнными черты обычно детского лица Михримах. Миниатюрная, курносая, с огромными синими глазами и припухлыми щеками, какой она её помнила тогда, — теперь же Михримах стояла перед тётушкой в своём повзрослевшем облике: статная, строгая… мрачная.       Как-то неестественно быстро повзрослевшая.       Именно эта прострелившая голову мысль и заставила улыбку на губах Хатидже потухнуть. Она была осведомлена, конечно же, о тех страшных изменениях, что произошли в Топкапы. Теперь перед ней стояла не юркая, хитрая Луноликая дочка «рыжеволосой ведьмы» Хюррем, а Валиде Султан трещащего по швам османского государства, сестра падишаха.       — Как ты, Михримах? — ей показалось это самым естественным вопросом после пылкой встречи.       Михримах сумела бы соврать кому угодно, может, даже Хюррем Султан — но не Хатидже. Так уж сложилось.       И она это знала. Лёгкие молодой султанши испустили тяжелый выдох, голова и плечи опустились.       — Хорошо, тётушка, — соврала она, зная, что соврать не получится.       Других слов не нужно было, и Хатидже просто молча обняла племянницу покрепче, погладив по спине. Сколь много горя обручилось на их семью в такой короткий срок. Одному Аллаху было известно, как много лет их ещё будут преследовать кошмары, связанные с этой страшной войной.       — Надя, выходи, — донеслось снисходительное от Алеша Венедиша.       Михримах отстранилась от тёти и недоумённо воззрилась туда, куда был направлен взгляд предвестника. Из-за голых деревьев показалась фигурка Турхан. Султанша быстро окинула любимицу брата взглядом и тотчас нахмурилась. Выглядела она недвусмысленно: убранные в тугую причёску волосы, стёганый женский гамбезон, колчан со стрелами, подвешенный на поясном ремне, и сам лук за плечами — всё это прямо говорило о том, что Фема пришла сюда явно не собирать ягоды.       Предвестница не скрывала, что никакой совести испытывать и не думала. Она опустила капюшон зимнего плаща с макушки и с гордо поднятой головой поднялась на холм, чтобы поравняться с остальными.       — Мехмед тебя накажет, — покачала головой Михримах, потерев переносицу пальцами, окружёнными перчаткой. — Он же запретил тебе покидать дворец. А после… сегодняшней ночи, я так понимаю, тем более?       Фема вспыхнула, как фитилёк, и взоры присутствующих тотчас пришпорились к несчастной русской. Та рассеянно переводила взгляды с Михримах на её спутников, пока не пожала плечами и не отвернулась.       — Я не могла вас оставить. Сидеть в четырёх стенах в такой момент… просто невыносимо.       Михримах чувствовала странную энергию, исходящую от Турхан, но природу её понять никак не могла — не хватало опыта. Казалось, даже запах от неё исходил иной, но не враждебный, не чужеродный. Это всё ещё была Фема, но и как будто не она.       Стоило ей об этом подумать, как спутник Хатидже Султан, поляк Венедиш, отошёл от женщины и приблизился к своей племяннице, принявшись внимательно её осматривать.       — Я думаю, нам стоит возвращаться обратно в Топкапы. Видимо, беда обошла нас стороной, — произнесла наконец Михримах, обняв себя руками. Ветер становился морозным, пробирал до костей.       — Да, это хорошая идея, — кивнула Хатидже. — Скажи янычарам, пусть идут впереди и сзади, замыкают нас. Лучше бы нам поговорить в более безопасном месте…       Отдав соответствующие приказы, Михримах последовала за тётушкой и её спутником. Принцесса не могла отделаться от мысли, что не только она коренным образом изменилась — Хатидже Султан была совсем другой. Даже её походка изменилась. Обычно несчастные оленьи глаза сейчас горели какой-то жизнью, тревожная и неровная походка «истинной султанши» теперь отсвечивала гораздо большей размеренностью, в словах и жестах исчезли высокомерие.       Хатидже запнулась о высунувшийся из земли корень дерева, и Венедиш тотчас поддержал её, окружив руками стан. И то, с какой благодарностью и нежностью Хатидже Султан посмотрела на своего сопровождающего предвестника, даже неопытная и наивная Михримах могла расшифровать безошибочно.       Тётушка её была влюблена. Не так страстно и самозабвенно, возможно, как было с Ибрагимом Пашой, влечение к которому даже юная Михримах находила порой необъяснимо противным, сама не понимая почему. В том, как улыбались глаза Хатидже, как в ответ светились голубые очи мужественного и сильного предвестника, который в плечах был в два раза больше хрупкой султанши, были уважение, робость и трепет.       И Михримах была этому очень рада. Этот греческий пёс Ибрагим не заслуживал её тётушки, раз с течением стольких лет сделал её только несчастнее.       Спиной она почувствовала хмурый взгляд Ишкибала.       — Что такое? — спросила, как ни странно, Фема, шедшая рядом. — Тебе не нравится столь малое количество внимания к твоей персоне, Ишкибал?       — Признаться, да, Соловей, ты проницательна, как всегда, — съязвил энтропант, поднимая ноги, чтобы взобраться на очередной холм. Вдалеке уже должен был быть спуск в поле. — Не ожидал я, что знаменитый Венедиш не попытается вскрыть мне брюхо, едва увидит. Зофияна хоть зубами скрипела, когда Андрея привела. Какая трагедия. Я оскорблён!       Турхан презрительно фыркнула.       — Алеш знает, почему ты здесь. Спасаешь свою шкуру, как и всегда. Сначала ты притащил моего отца в Стамбул, потом переметнулся к Михримах. А теперь ещё и потащился сюда, хотя была угроза встретиться с твоими сородичами.       — Бывшими сородичами, — исправил Ишкибал.       — Кто тебе мешает лгать, — закатила глаза Фема, всячески выказывая недоверие. — Помни, что ты всегда на моём прицеле, Ишкибал. Я пришла сюда, чтобы помочь Михримах и её семье не попасть в ловушку, если ты снова предашь — только на сей раз её саму.       — Боюсь, я оказался в патовой ситуации, Соловей. Если принцесса погибнет — я умру. Переметнусь — тоже умру.       — Ты живуч, как таракан, не смеши меня, — сардонически хмыкнула Турхан. — Для тебя всегда есть и третий вариант: побег. Я удивлена, почему ты ещё не на полпути на родину.       Михримах слышала каждое слово, но старательно не выказывала виду. Её тоже волновала мотивация Седрика — возможно, даже больше, чем его самого, если он до сих пор переживал внутренние конфликты. Надя была беспощадна в своём отвращении к Ишкибалу, но в одном Михримах была уверена — они друг друга понимали всяко больше, чем она — его, своего ментора. Принцесса ревновала и завидовала, хоть и всячески подавляла эти ужасные и неуместные чувства… но ничего не могла с этим поделать. Она была так воспитана, другой реакции не знала.       — Возможно, здесь достаточно безопасное место, тётушка? — спросила Михримах, в конце концов перебив позади шедших Фему и Ишкибала, которые недоумённо подняли на принцессу глаза. — Вокруг нас чистое поле. Что же такого вы узнали о Сандро?       Хатидже обеспокоенно посмотрела в глаза Алешу и, что-то в них разглядев, скупо кивнула. Процессия замедлила шаг, и Венедиш оказался в центре шествовавших султанш, энтропанта и предвестницы. Выглядел он строго, но умиротворённо — и лишь в один-единственный момент, когда глаза его встретились с прищуром Седрика, на лице поляка промелькнуло какое-то дремучее зло. У Ишкибала невольно прошлись мурашки по спине — он никогда такого не чувствовал.       Он знал, что перед ним стоял сильнейший предвестник, который, как и он, старательно не вмешивался в дела своего сообщества, но свою силу Алеш всячески подавлял и не демонстрировал. Кроме этого маленького мига, когда он словно приоткрыл дверь в свой внутренний мир и выпустил оттуда щепотку своей силы, просто чтобы указать чернокнижнику на шаткость его положения.       Этот взгляд угрожал: «Тронешь кого-то здесь — я тебя убью».       — Сандро много лет увлекается некромантией, — начал объяснять спокойным тоном Алексей. — В чернокнижии это не искусство поднятия мёртвых тел. Это возвращение души из мира, где всё противоположно материи, и внедрение её в живое тело. Сандро стремится постичь его многие годы: проводит эксперименты, собирает обрывки известной вашему роду информации… чтобы вернуть душу своей умершей матери и заключить его в теле Ксаны. Именно для этого он и ищет Коготь Шабаша.       Ишкибал замер. Всё его тело окаменело. Заметив, что энтропант перестал следовать за ними, процессия остановилась и обратила на него внимание.       Он находил это в высшей степени лицемерным и чудовищным. Даже по своим понятиям. Они выжигали деревни, убивали женщин и детей, чтобы добраться до знаний старых культов, но всё это всегда было во имя высокой цели — становления своего наследия, упрочнения положения семьи…       Алехандро готов был перегрызть глотку любому за свою названую сестру. Клариче была его единственной ценностью, и даже равнодушный, безэмоциональный Седрик безропотно признавал это. В какой-то степени это было тем, за что он уважал его и вложил в руки возможность стать магистром этого Культа.       Алчная, порочная любовь к сестре подпитывала его одиозные и порой монструозные смертоубийства, но всё это было ради Культа, как считал Ишкибал. Он находил этот страшный контраст животной жестокости и любви поистине удивительным явлением. Он завидовал той гамме чувств, что испытывал мальчишка Медичи.       А она оказалась пустышкой ещё большей, чем его собственная душа под воздействием проклятия Колдуньи с Севера.       Седрик даже подумать не мог о том, что в нём осталась хоть капля какого-то идеализма.       — Бездна, — только и прошептал совершенно ошарашенный Ишкибал.       — Великий и ужасный цепной пёс магистра растерян, — издевательски протянула Турхан, глаза её сверкали ехидством и злорадством. — Его хозяин оказался не святошей. Семья больше не семья. Какая трагедия.       Серые глаза энтропанта сверкнули чистой ненавистью на Фему.       — Рот закрой, Соловей, — прошипел он гнусно. — Не тебе говорить о семьях.       В следующий миг вокруг его горла сцепились сильные пальцы предвестника. Седрик не успел понять, как это случилось. Хватка оказалась стальной, дыхание перекрыло, и он поражённо захрипел. Хатидже ахнула и машинально вцепилась в плащ поляка.       — Алеш, не надо!       — Сукин сын! — выплюнул Венедиш. Обычно спокойные и миролюбивые глаза сейчас были наполнены первородной злостью. — За то, что ты сделал, я бы тысячу раз отправил тебя в беспространство в лапы к Мола Фису, наплевав на то, как запятнало бы это меня.       Михримах стояла, поджав губы, и чувствовала себя невероятно ужасно. Стыд, что бил её изнутри по грудной клетке, мешался со злостью и желанием оттащить Венедиша от Ишкибала. Но всё же здравый смысл был сильнее: она покрывала чудовище и убийцу только потому, что была связана с ним нечистой связью. Сжав руки в кулаки, она опустила голову и отвела взгляд в сторону.       — Как бы ты… меня отправил? — хохотнул Ишкибал сквозь хрип, сморщившись от давления на глотку. — Ты же предвестник… такое могла бы… кха… сделать только Соловей…       Фема напряжённо смотрела то на чернокнижника, то на своего дядю, как внезапно от лица её отхлынула кровь, а глаза в ужасе расширились. Михримах тоже вздрогнула, почувствовав, как конечности онемели, стоило ей почувствовать…       — О, не стоит, — прозвучал мрачный голос издалека. — С тобой мы и сами разберёмся.       Алеш тотчас отпустил горло Седрика, схватив Надю и Хатидже за руки и оттащив за свою спину. Послышался лязг обнажающихся ятаганов эскорта янычар. Ишкибал окружил своё горло холодными пальцами и принялся яростно откашливаться. Покрасневшие от удушья глаза сдвинулись в сторону холма и тотчас наполнились страхом.       Зимой на Стамбул ночь опускалась слишком рано. Только они стояли на холме у порта Румелихисар, наслаждаясь сумерками, как уже фактически наступила ночь, освещаемая лишь немногочисленными пылающими чанами, расставленными вдоль узкой дороги в поле.       Поэтому тени, укутавшие стан верховной ведьмы Ксаны, стоявшей на холме в окружении Каллисто и нескольких ведьм и чернокнижников, казались глумливыми предвестниками смерти. Ишкибал сощурился, чтобы разглядеть получше флорентийскую ведьму и свою бывшую любовницу.       Ксана и её приспешники начали медленно спускаться к своим практически парализованным врагам. Едва свет от огня упал на верховную, стало очевидным, что пришла она сюда с вполне прозрачной целью.       На ней были боевые одежды. Ксана не выносила прямого насилия, размахивания кинжалами и мечами, памятуя о тех зверствах, которые учинял Алехандро в своём палаццо во Флоренции. Но сейчас Седрик мог разглядеть длинные тонкие кинжалы, которые она уже держала в своих руках.       И взгляд её. Он был поистине ужасен. Выглядела Клариче Альбицци так, словно собственными руками передушила всех своих подопечных, а затем лично сожгла их тела и не спала затем несколько суток. Под глазами, что сверкали голубым пламенем, залегли чёрные тени, лицо было белым, осунувшимся.       Она жаждала убийства.       — Приветствую, Ишкибал, — прошелестела она совершенно незнакомым ему тоном и окончательно вышла на свет. Теперь культистов и османов разделяли ничтожные шагов десять. — Добро пожаловать в преисподнюю.       За спиной Ксаны Ишкибал разглядел и Каллисто. Но старшая матрона, казалось, не торопилась выходить на свет. Оружия в её руках он тоже не заметил.       — Каллисто, — обратился к колдунье Ишкибал, — могу понять Ксану, но с каких пор ты вмешиваешься в баталии?       Энтропант не делал резких телодвижений, не выступал вперёд, изображая геройство. Но его хватило на то, чтобы выставить незаметно левую руку за своей спиной и замахать ей, давая понять всем, чтобы сделали пару шагов назад.       — А с каких пор ты задаёшь такие дурацкие вопросы, Ишкибал? — теперь и Каллисто вышла на свет, показав всем, что носила на руках свёрток с младенцем.       Брови Михримах сошлись на переносице. Она медленно сняла перчатки с рук. Что-то внутри неё свернулось в тревожный узел и сжалось при виде странного ребёнка.       — Уже похищаешь младенцев из колыбелей, Каллисто? — выгнул бровь энтропант. — Позоришь славное имя Культа. Да и что же он делает здесь? Тебе будет неудобно резать мне глотку, держа на руках этот кричащий кулёк.       Старшая матрона взирала на бывшего любовника с невероятным спокойствием, словно только и ждала именно этого вопроса. Она с любовью отодвинула пелёнку от личика ребёнка и улыбнулась сопящему младенцу.       — Хан с этой девчонкой окончательно лишил тебя последних остатков логики, Ишкибал, дорогой, — насмешливо произнесла она, изогнув губы в хищной усмешке. — Впрочем, мне приятно, что ты беспокоишься о том, будет ли мне удобно резать тебе глотку. Сколь ты галантен… но не волнуйся. Матео — такой спокойный мальчик. Он мне ни капли не помешает.       — Матео? — повторила одними губами Михримах, почувствовав, как почва уходит у неё из-под ног. Осознание медленно опускалось на её голову.       А затем уши её заложило.       Она помнила, что именно так Нурбану однажды хотела назвать своего первенца, если бы не правила османского двора.       Это не было чудовищным совпадением.       Кровь хлынула к лицу султанши, и она дёрнулась в сторону ведьм.       — Мрази! — выкрикнула она в бешенстве. Ишкибал едва успел перехватить её, когда разъярённая Персефона уже перешагнула через невидимую границу, прочерченную между ними. Он сгрёб её в охапку, не обращая внимания на то, как яростно та вырывалась. — Что вы сделали с Нурбану?! Где она?! Немедленно отдайте моего племянника!       Глаза Ишкибала расширились, и он резко перевёл взгляд на ухмыляющуюся Каллисто. Всё встало на свои места. Видимо, заклеймённая мороком венецианка, о которой ему рассказывала принцесса, разрешилась от бремени там, где до неё сумел дотянуться Культ.       Но зачем матроне был её ребёнок?       — Я убью вас! Убью! — голубые глаза Персефоны налились кровью, когда Тьма из её жил взбеленилась и уже готовилась вырваться наружу.       — Тихо, принцесса, тихо! — шикнул он ей прямо в ухо, не в силах применить колдовство, чтобы урезонить подопечную. — Тихо, тихо, чш-ш, успокойся! Она только этого и хочет!       — Грязные шлюхи! — прошипела она в ответ, не отрывая бешеного взгляда от культистов. — Я убью их! Убью! Аллах мне свидетель, я обрушу весь мир на ваши головы!       — Если она принесла его сюда, значит, на то есть причина, и мы должны её выяснить!       — Этот ребёнок — шехзаде? Сын Селима? — ослабевшим голосом прошептала перепуганная Хатидже, вцепившись пальцами в рукав Алеша. Ей было невообразимо страшно снова встретиться лицом к лицу с культистами. — Аллах… Сколько ещё страданий мы переживём…       Тем временем Эруина с невероятно довольным видом качала на руках ребёнка, наблюдая за тем, с каким трудом врагам удавалось сохранять спокойствие при таком очевидном проигрышном положении. Её план был безупречен. Любовник в лице Оздемира собирался обрушить весь город на султана Мехмеда и захватить власть этим же вечером. Ксана согласилась убить сразу двух зайцев, убедившись, что в одно и то же время на одном поле могут оказаться могущественнейший чернокнижник и могущественнейший предвестник без всякой опоры и помощи.       Ведь секрет сотворения полукровок открылся ей так внезапно и оказался так прост… И всё благодаря Оздемиру. Теперь у неё был замечательный туз в рукаве.       Всё складывалось так прекрасно.       — Зачем ты принесла сюда ребёнка, Каллисто? — сухо спросил Ишкибал, поняв, что игры кончились. — Чего вы хотите? Если вы нас ещё не убили, значит, вам что-то нужно. Говорите.       — Спасибо за разрешение, милостивый государь, — ухмыльнулась Эруина, поравнявшись с Ксаной и положив ей свободную руку на напряжённое плечо. Так она сдерживала её.       Она знала, что верховная только и рвалась в бой, чтобы пустить кровь предателю и его девчонке. Слишком много всего пережила Альбицци за эти дни, чтобы сохранять трезвый рассудок — и Каллисто этим умело пользовалась.       — Что ж, наше предложение весьма щедро, мой дорогой. Мы пришли сюда, чтобы сотворить самый прекрасный и страшный ритуал из всех, что когда-либо был известен нашему роду, — торжественно произнесла она. — Сегодня этот крошка станет самым сильным полукровкой из тех, что знала наша история.       Соловей и Венедиш одновременно похолодели, почувствовав, словно их ноги вросли в землю. Надя тревожно переглянулась с дядей, проглотив комок в горле. Из всех присутствующих только ей и Ишкибалу была известна тайна сотворения полукровок, но Культ об этом не знал. Не мог знать!       Если только ублюдок Ишкибал и тут не показал себя как перебежчик. Глаза Турхан вперились яростным взглядом в спину Седрика, и тот, почувствовав его, оглянулся и посмотрел на неё, чуть покачав головой, мол, не говорил он ничего.       Для того, чтобы малыш Матео стал полукровкой, необходимо было в первые сорок дней его жизни смешать на его коже кровь предвестника и чернокнижника — эти факты Надя без труда сопоставила в своей голове. Новорождённый на руках Каллисто соответствовал этим требованиям — и на одном поле им удалось свести одновременно Алеша и Ишкибала.       Фема осторожно подошла к дяде.       — Мы должны бежать… — прошептала она. — Как можно скорее.       Соловей заметила, как напряглась спина предвестника. Он уже прикидывал в голове план отхода, несомненно. Взгляд её сдвинулся на солдат и посуровел: выглядели они явно деморализованными. Всего в сопровождении у них было около двадцати янычар — но это было совершенно ничтожное число: в отряде Ксаны и Каллисто Фема насчитала около шести ведьм и восьмерых мужчин-чернокнижников.       Четырнадцать сильнейших культистов могли уничтожить целый полк при желании. А уж во главе со своей матроной и верховной, войдя в резонанс, они могли изничтожить и ещё больше солдат. Решение было одно — побег.       Она сбежала из дворца тогда, когда Мехмед и Адиль отправились в город на встречу с Оздемиром, и если той черноволосой женщиной с младенцем подле него оказалась Каллисто — то он тоже был в опасности.       — Итак, вот наше предложение, — глаза Каллисто вперились в Михримах. — Вы отдаёте нам Ишкибала, Соловья и Алеша Венедиша — и мы даём вам возможность сбежать. Отказываетесь — мы убиваем вас. Вот так всё просто и изящно.       Хатидже крепче вцепилась в руку Алеша, как почувствовав, что тот засомневался.       — Алеш, даже не думайте! — прошептала она взбудораженно, дёрнув его за ткань. Глаза её налились слепой тревогой. — Не геройствуйте, не вздумайте!       Фема вмиг похолодела, поняв, что солдаты Михримах начали смотреть на чужеземцев с едва скрываемой неприязнью, давая понять, что не отказались бы, чтобы те сдались врагу, выторговав им тем самым жизни.       — Если мы уйдём, они тут же останутся беззащитными, — прохрипела Фема. — Это ловушка!       — Понятное дело, что это ловушка, — протянул задумчиво Венедеев, неустанно рассматривая своих противников, следя за каждым их жестом, готовый при любом случае бросить все свои силы на защиту османов. Голова его повернулась к Михримах, которая тоже смотрела на него в эту секунду. — Пани, вы должны сделать выбор.       Принцесса совершенно не колебалась и выглядела в высшей мере озлобленно.       — Разумеется, я вас не отдам этим мразям.       — Тогда будьте готовы бросить своих солдат на копья. Другого выхода нет.       — За холмами мы оставили лошадей, — поведала султанша, кивнув в сторону низины за полем. — Если успеем добежать до них, то есть шанс.       — Бездна, я устала ждать, пока вы треплетесь! — взревела Ксана, вырвав своё плечо из захвата Каллисто и бросившись к своим врагам.       Культисты кинулись за своей предводительницей.       — Зараза! — прорычал Венедиш, сбросив с себя плащ и швырнув его в сторону колдунов, что думали кинуться на рядом стоявшую Фему. Рука его беспокойно начала искать позади себя султаншу. Найдя, вцепилась в её предплечье. — Хатидже, не отходите от меня!       Завязалась кровавая драка. Словно в беспамятстве Михримах наблюдала за врагами, за союзниками и за собой, не веря в то, что её тело было способно на такое: она извивалась между культистами, не давая им никоим образом себя задеть — благо, те были отвлечены на янычар, что были вынуждены броситься в бой. Она поставила перед собой одну цель — во что бы то ни стало оставить свой ум непоколебимо ясным и добраться до Ксаны. Её слабых, ещё не отточенных навыков хватало на то, чтобы ослепить нескольких культистов и сдерживать колдовство тех, кто хотел обратить его против неё.       Хатидже кричала и визжала, не в силах сдержать рвущегося наружу страха: драться на мечах она не умела, а отойти от Алеша не могла, чтобы не оказаться марионеткой колдовства нападавших. По мере того, как Венедеев кидался то к одному врагу, то к другому, ведя искусный рукопашный бой, саму султаншу последовательно шатало из стороны в сторону; она пригибалась и носилась от лезвий кинжалов, плача от ужаса. Платье её несколько раз всё-таки попало под свистящие разрезающие удары, пустив на холодную землю первую кровь.       В глотку одного из культистов влетела смертоносная стрела, которую Соловей выпустила из своего лука, только почуяв опасность. Колдовство ей и Алешу было нестрашно, чего было не сказать о Михримах и прочих солдатах, к которым Фема подбегала по мере своих сил, старательно развеивая псионическое колдовство.       Некоторые из янычар предусмотрительно вооружились огнестрельным оружием, но хватило этих шестерых смельчаков на один выстрел — аркебузы слишком долго перезаряжались. Успели застрелить лишь одного колдуна, пока остальные выстрелы прошли мимо быстро движущихся культистов. Чернокнижники в ответ быстро напустили морок, ослепляя своих врагов.       Так, немногочисленные солдаты Михримах оказались довольно быстро повержены — от кинжалов культистов, разрывающей материю энтропии, самоубийственных ударов под воздействием контроля разума или от рук Алеша, который видел, что те оборачивались против них. Из четырнадцати культистов убить им удалось всего лишь пятерых.       Пнув одного из чернокнижников ногой в живот, Михримах затем сама согнулась от боли, почувствовав, как виски её раздирало от простейшего колдовства, насланного ведьмами. Сквозь слёзы боли и ярости она разглядела Лету и гневно стукнула кулаком по земле, словно это могло утихомирить боль.       — Фема!!! — взревела она в отчаянии. Соловей позади неё носилась прочь от культистов, в которых уже не могла выстрелить из лука. Услышав крик, она нацелилась на Лету стрелой и тотчас получила удар в затылок. — Фема, проклятье!!! Ишкибал!!!       Принцесса только сейчас осознала, что энтропант просто молча стоял в стороне, не вмешиваясь в битву.       Культисты, видя это, и не трогали его.       — Ишкибал, будь ты проклят, сукин сын!!! — кричала она в каком-то сумасшествии, чувствуя, как голову её разрывает на части. Изо рта её полилась слюна, из глаз — кровь.       — Мудрое решение, Ишкибал, — похвалила его Каллисто, приблизившись к нему с ребёнком на руках. Седрик смотрел на корчившуюся на земле Михримах с совершенно равнодушным видом и даже не вздрогнул, когда бывшая любовница оказалась в нескольких шагах от него.       Чувствуя ослепительную ярость от предательства и страха смерти, Михримах, наплевав на оглушительную боль в голове, поднялась на трясущихся ногах и бросилась на Ксану со стилетом в ладони, когда ведьма оказалась рядом. Тотчас и глотку принцессы охватило тугим спазмом.       — Глупая девчонка! — процедила Ксана, оскалившись. — Ты серьёзно думала, что твоего нераскрытого таланта хватит, чтобы пойти против меня? Ты смешна в своей самонадеянности. Сгинь!       Сила её намерения тотчас отбросила принцессу в сторону, как ничтожный мусор. Ноги её ослабли, перед глазами всё поплыло, и она лишилась чувств, упав лицом в грязь.       — Я разберусь с тобой позже, — добавила верховная, переводя внимание на Ишкибала, стоявшего всё с тем же непроницаемым видом. Правда, маска сыпалась прямо на глазах: глядя на поверженную подопечную, он едва мог дышать. — А теперь ты.       Едва Михримах потеряла сознание, неподалёку лежавшая Фема поднялась на локтях, чувствуя, как в голове страшно звенит, а перед глазами всё раздваивается — затылок ужасно ныл. Сквозь шум в ушах она слышала отголоски криков Хатидже Султан и яростные восклицания Алексея. Обезвредив нескольких культистов, он отобрал у них длинные кинжалы и теперь орудовал с двух рук. Султанша играла в тень за его спиной, не отходя ни на шаг, и выглядела призраком самой себя.       Фема зажмурилась, пытаясь заставить мир перед глазами перестать вращаться, и тряхнула головой. Вдалеке она разглядела Ксану, которая, посмотрев выжидающе на Ишкибала, пнула принцессу под рёбра, заставив перекатиться с живота на спину. Ишкибал остался невозмутим. Нужно было воспользоваться этим промедлением со стороны верховной и как-то вмешаться, Надя это понимала.       Ишкибал снова оказался предателем.       Впрочем, ничего нового.       Рука Нади потянулась к валявшемуся неподалёку луку. Колчан со стрелами был всё ещё привязан ремнём к её поясу, и она, как оказалось, лежала прямо на нём, раненая в бедро шальным разящим ударом клинка культистов. Болезненно простонав и попытавшись перевернуться, чтобы выудить стрелу из колчана, она тяжело и быстро задышала, унимая боль. Мир всё ещё вращался, и Надя бесшумно выругалась от бессилия, понимая, что не может не то, что прицелиться, — даже стрелу в гнёздышко вложить не в состоянии.       Когда сразу двое чернокнижников накинулись на Венедиша, поразив его грудь клинками и распоров ему броню и плоть, раздался оглушительный визг Хатидже Султан. И тогда Надя стиснула челюсти почти до боли, вложила стрелу, натянула тетиву и, помолившись Господу, выстрелила.       То, что Ксана отвлеклась на секунду на Венедиша, стоило ей ранения в плечо — стрела прошлась прямо по коже чуть выше локтя. Заорав, верховная вперилась яростным взглядом в Надю, которая вся покрылась мурашками ужаса. Ведьма направилась к предвестнице.       — Какая занимательная картина, как ты думаешь? — спросила беззаботно Каллисто, баюкая Матео и продолжая не вмешиваться в происходящее. — Мне любопытно, Ишкибал, ты здесь самый трусливый или самый умный?       — Что толку сопротивляться, — пробормотал он безжизненно. — Всё равно меня ждёт смерть. Так к чему страдать перед ней?       Каллисто с любопытством оглядела суровый профиль «взрослого» Ишкибала, который более не тратил, видимо, колдовство на поддержание своего юного, самого притягательного, на её вкус, облика. Или усмирение и впрямь так сильно ослабило свои путы.       Колдунья с Севера оскалилась, старательно изображая искреннюю вовлечённость, будто они говорили о погоде.       — Очень разумно. Впрочем, за Ксану говорить не стану — она полна решимости отомстить за смерть Миелин и остальных девочек из Иншалоста… Ты ведь знаешь, что отступник Ибрагим и османы убили многих из тех, в ком малютка Клариче души не чаяла? А ты знаешь, как она… чувствительна. Думаю, тебе придётся быть очень сговорчивым, чтобы она не сделала с тобой то, о чём нашептала мне.       — Если только у неё внезапно не появится иной враг, — Ишкибал медленно повернул голову и посмотрел прямо в зелёные глаза бывшей любовницы, источавшие сейчас любопытство. — Это ведь ты была с Оздемиром?       Эруина внимательно вглядывалась в лицо Седрика, пока не хмыкнула, опустив голову.       — Бездна с тобой. Что за чепуха.       Это было оглушительное «да».       — Она узнает, — уверил её энтропант. — Не переоценивай её любовь к тебе, Каллисто. Малютка Клариче яростнее любого инквизитора. Думаю, она даже более жестока, чем Сандро. Так что остерегайся.       Такое настроение показалось даже Каллисто странным. Вопли Соловья отвлекли их обоих: верховная добралась до предвестницы и схватила её за волосы, потащив за собой в сторону бессознательной Михримах. Надя отчаянно царапалась, чтобы вырвать волосы из пальцев верховной, но безуспешно. Наконец Ксана швырнула её, как тушку курицы, к принцессе, а после опустила сапог прямо на спину.       Голубые и серые глаза встретились. Ненависть и равнодушие, которое трещало по швам. Седрик подумал о том, что годами ранее бы даже не моргнул и глазом, наблюдая за вещами гораздо более жестокими. Сейчас же он стоял и из последних сил держал себя в руках.       Радовало лишь то, что Михримах была без сознания, а значит — не чувствовала боли. Он не мог вмешаться, потому что знал, что колдовство, если он применит его, разрушит сейчас не только его самого, но и окружающих.       Алеш Венедиш неподалёку уже терял силы. Время истекало…       — Чего вы хотите от предвестников? — спросил Ишкибал прохладным тоном, скрестив руки на груди. — Почему бы просто не убить их?       — Прикидывается дурачком, погляди на него, — рассмеялась матрона.       — Каллисто, покажи ей кое-что, — приказала Ксана замогильным голосом и, наклонившись, снова подняла голову Фемы за волосы, чтобы та лицезрела то, что старшая матрона выудила из-за плаща.       Безупречной работы меч.       — Что… — хрипела Фема недоумённо. Раны её нарывали и саднили, лишая здравого рассудка. — Что это такое… Что за…       Каллисто терпеливо ждала, пока взгляд Нади сфокусируется на тяжёлом мече с широким лезвием и изящным эфесом, отливавшим медным блеском. С яблока над рукоятью свисал ремешок с гербом дома Захарьиных. Турхан замерла, перестав чувствовать боль в бедре.       Казалось, даже кровь в её жилах застыла, перестав хлестать из раны.       — Ах да, я забыла ещё кое-что, — тут уже Ксана вытащила из кармана плаща тонкую цепочку. Распахнув ладонь, она позволила овальному медальону выпасть и повиснуть на серебряной нити, которую она манерно держала на подушечке указательного пальца. — Узнаёшь?       Защёлка на медальоне была сломана, и тот раскрылся, явив её взору маленький нарисованный портрет её настоящей матери. Грудь Нади сдавило тугим болезненным криком. На лезвии меча в руках Каллисто она заметила запёкшуюся кровь, которая — она чувствовала кожей — принадлежала её отцу, Даниле Захарьину-Юрьеву.       Рот Фемы приоткрылся, и глотка её исторгла задушенный писк. Сердце разорвалось на части.       — Не волнуйся, он не мучился. Ну, не физически уж точно, — насмешливо хмыкнула Эруина. — Во сне он, скорее всего, видел, как твоё тело терзали его самые злейшие враги. Он выдал нам тайну твоего рождения быстрее, чем мы думали. Сколь мужчины слабы, когда дело касается женщин.       Голубые глаза предвестницы-полукровки закрылись, и из самого нутра Соловья вырвалась чудовищная сила, когда горло её разорвало страшным криком боли и утраты. Волосы её всё ещё были в захвате пальцев Ксаны, но хватка её исчезла, когда сила Фемы ударила её невидимым кулаком в солнечное сплетение, и верховная отшатнулась назад, покачнувшись и закашлявшись. Каллисто отвернулась, прикрыв ребёнка своей спиной, а Ишкибал сморщился в гримасе боли.       Когда вспышка неконтролируемой энергии потухла, а Надя разразилась в простой истерике, Ксана с презрительным видом ударила её по затылку — туда же, куда её не так сильно, видимо, ударили её подопечные. Фема потеряла сознание.       — С ней придётся повозиться, — прошипела недовольно Ксана, принюхиваясь. — Как я и думала. Соловей беременна, Каллисто.       Эруина подняла брови, не веря такому удачному стечению обстоятельств. Поневоле взглянула на меч, что держала в руках. Реликвия святого Бориса — один из клинков, который, по слухам, обладал силой схожей с Когтем Шабаша — приносил удачу и победу своему обладателю.       — Давно?       — День, не более, — выдохнула уже подуставшая Ксана. Лоб её исполосовало морщинами боли, она взглянула на рваную рану на предплечье. — Давай заканчивать с этим и уберёмся наконец отсюда. Братья! Довольно этого театра.       Услышав команду верховной, ведьмы и чернокнижники окружили предвестника кольцом. Осталось их немного — усилиями Венедиша, около семерых, включая самых сильных ведьм, Лету и Сциллу. Грудь Алеша была в двух местах разрезана крестом кровоточащими ранами, он тяжело дышал, волосы его были спутаны и испачканы в крови. Хатидже за его спиной, всё ещё держась за его плечи и не отпуская, тряслась и едва пребывала в сознании, будучи тоже раненой в нескольких местах.       — Довольно, Венедиш, — прошипела Лета, сжимая руки в кулаки. Поляк оказался искусным воином: приблизиться к себе попросту не давал, а колдовством его взять не могли. — Сдавайся, наконец: твои союзники повержены, твоя женщина ранена и истекает кровью! Сдайся, и она выживет!       — Нет, Алеш, нет, умоляю… — султанша отчаянно цеплялась за плечи предвестника, что давалось ей тяжело, словно пальцы от бессилия скользили по отвесной скале при попытках взобраться наверх. Веки её налились свинцом, опускаясь и тяжело поднимаясь. Ноги были ватными, платье промокло от крови. — Прошу тебя, не оставляй…       — Не оставлю, — отчеканил поляк безапелляционно. Взгляд его буравил своих врагов и Ишкибала, который полубоком стоял к нему подле ведьмы и колдуньи. — Я не оставлю тебя, Хатидже.       Ишкибал чувствовал, что стремительно терял контроль над ситуацией. Он судорожно соображал, прикидывая наиболее вероятную реакцию Ксаны на свои слова и действия. Прибегнуть к колдовству он не мог, а сообщи он ей о предательстве Сандро сейчас — и она уничтожит в порыве ярости всё, до чего дотянется. Он должен был обеспечить всем хоть какую-то безопасность, а затем объединить силы с тварью Каллисто, чтобы та помогла ему урезонить Ксану в случае чего.       Взгляд энтропанта снова упал на Михримах. Принцесса с совершенно расслабленным видом лежала на холодной земле, волосы упали на её лицо, руки распростёрлись в разные стороны. Подле неё лежала и Фема, но левой щекой в грязи, тоже бессознательная. Они были ранены, но в относительной безопасности.       Оставалось разобраться с Венедишем, подумалось ему. И либо пустить его и эту несчастную султаншу, что дрожала, как оленёнок, за его спиной, как вынужденных жертв, либо…       Но Каллисто, судя по всему, собиралась использовать его кровь и кровь Ишкибала, чтобы обагрить ею тело новорождённого сына венецианки Нурбану. А кровь должна быть свежей, полученной из ещё живого тела. Она собиралась сотворить из ребёнка смертоносное оружие Культа и открыть затем какое-то бездушное производство этих неуправляемых детей. Он находил это отвратительным ещё тогда, когда они только услышали о Соловье, но не придавал своим мыслям особого значения.       — Ангел Венедиш! Лично мы не были никогда знакомы, но наслышаны о тебе вдоволь, — произнесла Ксана, имитируя приветствие. По обе руки её стояли Сцилла и Лета, готовые исполнить любой приказ. — Наслышаны о том, что из всех краковцев ты мыслишь наиболее здраво. Если не подчинишься, знаешь ведь: живым отсюда не уйдёшь. Но прежде я всё равно получу твою кровь, ты же знаешь. А твоя женщина умрёт. И умрёт очень мучительно, можешь мне поверить. Хотя что верить — я предложу тебе понаблюдать за всем своими глазами. Я думаю, ты, в свою очередь, наслышан о том, на что способна я, если хочу добиться своего.       Алеш сощурил глаза, но промолчал. Сил у него оставалось немного, внутри копошились мысли, которые он уже долгое время подавлял в себе. Хатидже опустила мутный взгляд на правый кулак поляка — тот был неестественно крепко сжат.       Грудь его тяжело поднималась и опускалась. Алеш совсем не выглядел загнанным в угол зверем, несмотря на то, что его окружили со всех сторон. Казалось, он выжидал, как предположил Ишкибал. Вопрос в том, чего.       Ксана, не дождавшись ответа, гневно процедила вдох через стиснутые челюсти и взмахнула рукой.       — Убейте женщину.       Как только плотный круг начал сужаться, а чернокнижники нацелились на закричавшую Хатидже, которая сжалась на земле в комок, Алексей резко развернулся и, громко процедив что-то на латыни, выбросил вперёд разжатый кулак. Сквозь пальцы прямо в лицо культистов устремилась чёрная пыль, образовавшая вокруг чернокнижников своеобразную воронку. Те тотчас распознали инфекцию — пыль, с помощью которой они были способны погружать в кошмарные сны. Трое из культистов закричали инстинктивно: сначала от неожиданности, а затем от страха — потому что поняли, что самый страшный ужас вот-вот грозился обрушиться на их сознание. Тела их тотчас обмякли и повалились на землю.       К такому чернокнижники и ведьмы оказались совершенно не готовы: Алеш, яростный, как смертоносный ураган, бросился разносить сильнейших культистов, проклиная их и насылая псионическое ослепление. Лета, весь мир которой тотчас обратился во мрак, пронзительно заверещала, впившись пальцами в лицо, а Сцилла оглушительно заголосила, почувствовав, как проклятие сковало её грудную клетку раскалёнными обручами и принялось высекать из неё последние остатки кислорода.       Ксана с поражённым видом наблюдала за тем, как голубые глаза предвестника Венедиша наполнились совершенно не благодетельным светом, а самой настоящей грязной, культистской Тьмой. Рот его исказился звериным оскалом: Венедиш бросился на землю, поднял стилеты и бросил их в бросившихся наутёк Лету и Сциллу. Кинжалы мгновенно достигли целей, вонзившись прямо в спины. Крик Ксаны смешался с громкими проклятиями Алексея, который чем больше колдовал, тем на большее средоточие зла начинал походить.       — Он тоже полукровка! — бросил объяснение в воздух Ишкибал, затем сделал несколько шагов подальше, оттащив за собой и Михримах с Фемой. — Бездна подери! Венедиш — тоже полукровка!       — Проклятье! Как мы этого не знали?! — потрясённая увиденным Каллисто оглушённо наблюдала за тем, как гибли её сородичи от колдовства, к которому сами иммунными не были.       Седрик не мог поверить своим глазам. Поляк-предвестник оказался, судя по тому, что он видел, в той же ситуации, что и сам Ишкибал: давно сдерживаемая Тьма вырвалась наружу и разрушала всё на своём пути. Какое наказание Первородного за этим следовало — было большим вопросом. Но Венедиш и впрямь потерял контроль над собой.       Ишкибал видел, как Хатидже бросилась куда-то прочь, но её перехватила зарёванная, совершенно обезумившая от увиденного Ксана. Султанша оказалась в стальной хватке рук и с приставленным к глотке стилетом.       — Стоять, ублюдок! Стоять, я сказала! Или я убью её! — кинжал чуть впился в кожу, и Хатидже пискнула, из глаз её потекли слёзы. — Я не шучу!       Алексей вытащил длинный клинок из груди убитого чернокнижника и со звериным оскалом уставился на верховную, дыша и рыча, как дикий медведь. Хатидже смотрела в совершенно чужие глаза, подёрнутые поволокой кроваво-алой Тьмы, какого-то безумия, не поддающегося никакому описанию.       Одно было ясно точно: он не был человеком сейчас.       И всё же увиденное остановило его. Ксана кивнула своим двум выжившим подопечным, сглотнув горький комок в горле, когда взгляд сдвинулся на тела убитых Леты и Сциллы, и уставилась на Венедиша.       — Ты… Сейчас ты отдашь свою кровь Каллисто и уберёшься отсюда к чёртовой матери… — шипела Ксана. — Один неверный шаг — и я перережу ей глотку.       Дикие импульсы и этот сумасшедший всплеск давно сдерживаемого колдовства утихомиривались, принося с собой последствия игр с такой опасной вещью, как Тьма. Мышцы тела Венедиша сковало тяжёлыми судорогами, и он завыл от боли сквозь зубы, упав на колени.       — Алеш! — задохнулась Хатидже, дёрнувшись инстинктивно в руках Ксаны, но та остановила её, снова пустив ей немного крови.       — Стоять, я сказала! Шевельнёшься — убью. Каллисто! Кровь!       Эруина на ходу развязывала верёвочки на пелёнках Матео, в которые укутала его, чтобы тот не замёрз. Но в эту минуту ей было безразлично его здоровье — как бы оно ни пошатнулось, а воля Первородного бы исцелила его, окажись её план безупречен до конца. Меч святого Бориса она бросила на траву за ненадобностью и достала из-за пояса тонкий маленький кинжал, чтобы сделать маленький надрез на груди малыша и смешать кровь Алеша с его собственной.       Но стоило Каллисто прислонить лезвие к груди ребёнка, как он внезапно проснулся и начал орать совершенно диким, звенящим криком. Эруина растерянно принялась укачивать ребёнка, поскольку тот крутил ручками и ножками в разные стороны и не позволял сделать надрез безопасно и аккуратно.       — Что ты с ним возишься?! — взревела Ксана, стремительно терявшая остатки самообладания.       И вновь секунда злосчастного отвлечения стоила неосторожной Клариче всего плана. Хатидже испытала чувство дежавю, как однажды, когда на них с Ибрагимом было совершено покушение. Тогда её тоже взяли в заложники, как и сейчас, и лишь плач новорождённого Мехмеда в колыбели в карете отвлёк бандита, чтобы Ибрагим мог действовать. И сейчас, стоило Ксане повернуть голову, как Хатидже резко бросилась к Алешу, ведомая лишь инстинктом самосохранения.       Это было её страшной ошибкой.       Верховная, попытавшись остановить вырвавшуюся женщину, всё-таки успела глубоко полоснуть её кинжалом — от линии сгиба шеи до правой лопатки.       Брызнула алая кровь, глаза Хатидже закатились, и она со стоном упала на землю. В оглушительной тишине — Матео тотчас затих — было видно, как под султаншей начала медленно растекаться лужа крови. Рассудок болезненно вернулся к Венедишу, и тот, совершенно позабыв о своей чудовищной боли во всём теле, подполз к женщине на локтях.       — Хатидже?.. — прошептал он одними дрожащими губами, касаясь пальцами каштановых волос султанши. — Пани? Хатидже… нет… — его руки судорожно перевернули её с живота на спину.       Он страстно надеялся увидеть, что она ещё дышит, просто находится без сознания. Он ещё никогда так не боялся, как сейчас, в эти секунды, когда все его внутренние барьеры разлетелись в щепки, разрушились, превратились в чёртову пыль. Все его страхи, желания, пороки, слабости, радости — всё это взорвалось фейерверками, вырвало из его сердца Тьму и уничтожило их врагов…       Вот такой ценой.       Алеш знал, что был полукровкой. Знал, на что был способен. И догадывался инстинктивно, что дар, посланный Первородным, был самым настоящим проклятием.       Когда, перевернув Хатидже на спину, он отбросил её перепачканные в крови тёмные волосы с лица, увиденное вышибло из него остатки души.       Эти прекрасные ланьи глаза были закрыты.       Грудь не поднималась.       Она была мертва?       — Хатидже…       Алексей прикоснулся к лицу женщины, согнулся в спине и затем, задрожав, выпрямился, вскинул обезумившее лицо к небу и оглушительно закричал.       Венедиш плакал, глотая собственные слёзы, которые, казалось, были смешаны и с его кровью, когда он вытирал их с губ окровавленными ладонями и пытался давить на грудную клетку султанши, заставляя её сердце работать.       — Нет-нет-нет-нет! — кричал он, кажется, сам себе, убеждая себя в том, что собственный дар исцеления сработает хотя бы в этот раз так, как надо. Воодушевление в его груди тухло с невообразимой скоростью, когда он начал понимать, что текли минуты, а жизнь всё не возвращалась в тело султанши.       В самый важный момент сбылось проклятие, о котором он и позабыл: дар оставит его тогда, когда будет ему больше всего нужен. Обессилев и потеряв всякую надежду, Алеш запутался лицом и пальцами в волосах Хатидже, обнял её голову и прижал к своей раненой груди. Когда трагедия и чувство утраты смешались со слепой яростью, «Ангел Алексий» поднял голову и обратился к сгустившемся на небе тучам:       — Этого ты хотел?! Этого?! Господь! — ревел он в безумии, совершенно забыв, где он находился. — Ответь же мне хоть раз в этой проклятой жизни! Что это за милосердие такое?! Где твоя справедливость, где твоя любовь, ответь мне?! Если ты всё ещё там, давай, забери меня! Но не отнимай жизнь у неё! Не отнимай жизнь у невинных, разрази своим гневом меня, главного грешника! Давай же, Господь, давай!       Он бросал вызов Всевышнему, и никто вокруг него, даже злейшие враги, не могли произнести ни слова. Ксана стояла подле своих убитых подруг и бросала взгляды на остальных убитых собратьев-культистов, не понимая, как до такого могло дойти.       Поднялся сильный ветер — такой, что поднял полы тяжёлых зимних плащей присутствующих на Горле Стамбула людей вверх. Тучи стали чёрными, и без того безлунная ночь обратилась полным мраком. На город обрушился страшной скорости снежный ураган. Снег ворвался на земли Стамбула, укутывая их плотным покрывалом. Но никто не мог вымолвить ни звука, когда тело поляка-полукровки окружило свечение, подобное тому, какое некоторые из них видели в детстве, когда первый раз думали о Первородном.       Кожу Алеша щипало от снега, раны нарывали, и силы наконец оставили его, ведомые страстным самоотверженным желанием поляка пробудить от смертельного сна Хатидже. Силы колдовства его, смешанные со своей противоположностью, предвестием, подстёгнутые яростным стремлением сердца и души, влили жизнь в тело султанши.       Она не была мертва.       Раны на её шее, спине и боку окружило мерцающим светом, и те начали поразительным образом затягиваться на глазах у ошарашенных Ксаны, Каллисто и Ишкибала. Как только веки Венедиша сомкнулись, а тело его бессильно упало на землю, лёгкие Хатидже сделали глубокий вдох, и глаза её широко распахнулись.       Потерявшая много крови, обессиленная, но в сознании и живая, она сразу же обнаружила, что на ней лежал кто-то очень тяжёлый. Вцепившись ладонями в его плечи, чтобы отодвинуть от себя и положить спиной на землю, Хатидже приподнялась на локтях и увидела бледное лицо Алексея.       Он лежал, будто мёртвый. Как она минутой ранее.       Неловко покачнувшись, она повернулась и прислонила тёплую ладонь к его лицу, на которое падал снег и не спешил как будто таять — настолько оно было холодным. В истощённых чертах она на долю секунды разглядела саму себя, укутанную снегом и собственной скорбью много-много лет назад, когда мечтала выйти замуж за Ибрагима и замёрзла на собственной террасе. По щекам её даже слёзы не могли течь — она уже всё выплакала за эту кровавую стычку. Хатидже положила щёку на распоротую грудь поляка, всё ещё держа ладонь на его щеке, и задрожала, широко распахнув глаза.       Ксана, выглядевшая не лучше полумёртвого — но не мёртвого, это она знала точно — Венедиша, приблизилась к его распростёртому на земле телу. Вытерев стилет о свои одежды, чтобы очистить его от крови Хатидже, она подняла его руку и надсекла ему кожу лезвием. Кивнула Каллисто, чтобы та послушно поднесла затихшего Матео.       — Прости меня, крошка, — ласково прошептала Каллисто и произнесла лёгкое проклятие, которое должно было лишить младенца чувств на короткое время, чтобы тот не испытывал боли. После она сделала небольшой надрез и опустилась на колени перед Алешем Венедишем и Хатидже, которая как будто не присутствовала здесь и отрешённо смотрела куда-то вдаль, бессильная что-то сделать. — Давай, Ксана.       Кровь сильнейшего предвестника, возбуждённая пережитым выбросом Тьмы и предвестия, смешалась с кровью ребёнка, который остался тих и послушен под воздействием проклятия Эруины. Отбросив руку Алеша от себя, Ксана поднялась на ноги. Голубые глаза верховной устремились в сторону Ишкибала, который согнулся над маленькой, полностью обессиленной принцессой, чтобы разбудить её и не дать умереть на холоде в снегу. Судя по хрипам Соловья, он и её успел разбудить.       — Последнее.       — Да, — прошептала Каллисто, не веря своему счастью. — Но времени у нас мало, Ксана. Обагрить кровью Матео нужно в кратчайшие сроки, пока его сознание в беспространстве.       — Я знаю. И ты знаешь, что делать.       — Такой шанс использовать именно сейчас? — неуверенно пробормотала Каллисто, с сомнением глядя на Ксану, но поёжившись под совершенно пустым взглядом. — Ты права.       Трое выживших — ведьма и два чернокнижника — встали за спиной своей предводительницы. Совершенно безжизненная, ожесточившаяся, похожая на собственное жалкое подобие, верховная, вся перепачканная в крови и грязи, подошла к бывшему собрату.       — Отдай мне свою кровь, Ишкибал. И покончим с этим фарсом. Сделаешь это добровольно — и я убью вас обоих быстро, хоть ты такой милости и не заслуживаешь.       — Я бы с радостью, мадонна Клариче… — посмеялся он хрипло, гладя по голове Михримах, едва приходящую в сознание. — Приди ты на пару недель раньше сама, без посредничества наёмных убийц, отдал бы, не моргнув и глазом. А так… печально, слов нет, но ты опоздала.       Брови Ксаны опустились, веки сузились.       — Что ты несёшь?       — Я не колдую с того самого дня, как принцесса стала ведьмой, — видя, как в ужасе и ненависти расширяются глаза Ксаны, он ухмыльнулся: — Так что кровь моя поганая, золотце. Порченная волею Первородного, если тебе угодно. Нет у меня тех сил, что были раньше, чтобы этому малышу стать сильнейшим из сильнейших… Ну-ну, не делай такое страшное лицо. Меня вскоре прикончит Первородный самым изощрённым способом, так что не утруждай себя фантазированием.       Ксана опустила веки и тяжело вздохнула. Этот театр успел ей порядком надоесть. Сил на препирания не было.       — От дара Первородного так просто не отказываются, — процедила верховная. — А ты всего лишь нестабилен. Настолько, что вздумал попытаться обмануть меня. Снова… Что ж, я хотела решить это дело мирно после всего, что тут случилось, но воля твоя.       Ксана схватила Михримах за волосы, оттащив её от Ишкибала и поволокла за собой по снегу. Дав знак двум выжившим подопечным-чернокнижникам схватить своего бывшего хозяина, а ведьме — нависнуть над Михримах.       — Спаси её, Ишкибал, — пронзительно холодным тоном произнесла Ксана, наблюдая, как бесстрастность покинула выражение лица энтропанта, едва он увидел, как выжившая ведьма безропотно надсекла лезвием кинжала кожу под ключицами Михримах. — Или твоя принцесса побывает в аду, который ей в беспространстве показался бы раем.       Ишкибал стиснул челюсти, понимая, что им бессовестно манипулируют.       — Это грязные манипуляции, Ксана. Ты же знаешь, на меня это не подействует.       Ведьма кивнула своей подопечной, и та вытащила склянку с ядом. Опытный энтропант без пояснений понял, что она достала снадобье, которые при соприкосновении с кожей причиняло сумасшедшую боль.       А с кровью — погружало в настоящую физическую агонию. Ощущения будут, словно кости дробят всухую.       Так и было: едва капля яда коснулась резаной раны, Михримах зашлась в оглушительном крике. Она упала на землю, извиваясь, как змея, крича и моля о помощи. Глаза её беспорядочно бегали по окружающему пространству и, заметив его, замерли. Никакого презрения, никакой ненависти — только унизительная мольба спасти её. Плечи Ишкибала дёрнулись в бессознательном порыве вырваться и помочь ей, но разум успел остудить его пыл. Он видел, что случилось с Алешем, который даже не был чернокнижником в полном понимании этого слова.       — Да, я играю грязно, — повернулась ведьма к энтропанту, голубые глаза её горели слепой ненавистью. — Только так можно сломать того, кто играет так же грязно. Бить в спину, давить на слабости. А теперь делай то, что должен. Ты догадываешься, что станет с тобой сейчас, в такой нестабильный момент, если она умрёт.       — Какая мне разница? — неумело соврал он, внутренне презирая себя за то, как отвратительно выходило. — Я буду в аду и так, и так.       — Ну, как знаешь, — пожала плечами Ксана и дала отмашку ведьме, чтобы та выудила последний ингредиент — порошок инфекции.       Едва грубая ладонь ведьмы зачерпнула немного смертоносной пыли и занесла кулак с ней над лицом полубессознательной Михримах, стонавшей и извивавшейся от боли, Ишкибал потерял контроль над собой. Едва ему показалось, как пылинки вырвались из кулака культистки и понеслись в сторону кожи принцессы, он взорвался такой ненавистью и яростью, что державшие его чернокнижники отпрянули назад, будто их ударили в грудь железным тараном толщиной с колонну.       В бездну всё.       Тяжёлые, давящие на мозг вибрации заставили ведьм и чернокнижников скорчиться от боли и заверещать. Совесть Ишкибала заглохла, и едва Тьма внутри него, долгое время сдерживаемая, проснулась — худшие инстинкты его взорвались вулканами, и за маской равнодушия прорисовалось самое страшное чудовище Культа, о котором слышали их предтечи. Боль, которая преследовала его последние недели, сладостно утихла, мышцы вновь налились чистейшей силой. Оскалившись в выражении садистского предвкушения, Ишкибал выбросил в обе стороны от себя руки, едва увидев бегущих к нему чернокнижников, и выпустил энтропию, разрушая материю, из которых состояли их тела. Мужчины исторглись в рёве боли, кожа их истончилась, как сито, и закровоточила; внутренние органы наполнились гноем и кровью, грозясь разорваться, и от этого болевого шока они тотчас потеряли сознание и упали навзничь.       Ксана встала рядом с Каллисто, со страхом и довольством одновременно наблюдая за тем, как Ишкибал впал в страшную ярость и понёсся на искусно сотканную Каллисто иллюзию. Борясь с невидимыми врагами, он источал чистейшую энергию невиданной мощи, и от этого зрелища предвкушающей исполнение своего плана Каллисто хотелось смеяться.       Обессиленная Михримах поднялась на локтях на заснеженной земле, волосы её развевались на ветру в разные стороны, словно змеи на голове Горгоны, и сквозь поволоку на глазах наблюдала за тем, что творил Ишкибал. На шее её уже был застёгнут странный ошейник, ремень от которого Ксана держала в руке, обернув его вокруг ладони несколько раз. Дёрнув, она заставила принцессу взглянуть на себя.       — Будь горда: это украшение на твоей шее единственное в своём роде… Полагаю, его следовало надеть на тебя ещё в тот день, когда Ишкибал обманул нас и не усмирил тебя. Но я учусь на своих ошибках. Гляди, девочка моя, что случается с теми, кто предаёт семью.       Принцесса едва сумела сфокусировать взгляд на энтропанте. Дыхание её было неровным и судорожным.       — Тогда магистру следует подготовиться… — слабым, но озлобленным голосом прошептала Михримах. Хватило бы ей сил, она бы точно глухо рассмеялась.       Ксана нахмурилась и вернула внимание принцессе. Каллисто тоже вся обратилась в слух, сведя брови на переносице. Что она имела в виду? Сначала Ишкибал говорил туманными намёками, а теперь она.       — Что ты там бормочешь, девчонка?       Михримах изобразила торжественный оскал.       — Почему, по-твоему, Сандро так долго интересуется некромантией, не посвящая тебя в свои планы?.. Почему бережёт тебя, как зеницу ока? Потому что любит?.. Ты ошибаешься, наставница. Он собирается убить тебя. Убить тебя, втянув душу своей матери в тебя… вот для чего ему нужен был Коготь Шабаша все эти годы…       Правда скользила с губ принцессы легко и непринуждённо — казалось, она совершенно потеряла любой страх, потому что знала точно: то, что она скажет, перевернёт в душе Клариче всё.       И оказалась права: лицо ведьмы побледнело и затем почти посинело. Рука, в которой она держала ремень, задрожала и тут же напряглась, взлетела к груди, чтобы натянуть поводок и заставить Михримах снова поднять голову и застонать от боли.       — Что ты несёшь, глупая девчонка?! Я язык тебе оторву!       Каллисто, видя, как обезумело лицо Ксаны, схватила её за локоть свободной рукой. Услышанное пульсировало в висках матроны.       Что за бездна. Сандро собирался убить Ксану? Чтобы вселить в её тело душу Симонетты? Это всё меняло.       — Не горячись, милая, — дипломатично попросила Эруина.       — Почему ты останавливаешь меня?!       Внутри Эруины зароились смешанные чувства. С одной стороны, страх из-за того, что ситуация могла катастрофическим образом выйти из-под контроля; а с другой — удовольствие от узнанной информации.       Если это правда, Сандро был мертвецом, ещё не догадываясь о том, с какой стороны к нему приближалась собственная смерть… и под чьим ликом она бы пришла.       «Я буду счастлив умереть от её руки», да, Сандро?       Тем временем вырвавшаяся наружу токсичная энергия Ишкибала наконец ударила его самого. Головные спазмы сковали его, заставив рухнуть на колени и зайтись в пугающем крике, смешанном со стонами, как будто его живьём резали.       Началось. Необузданное колдовство пожирало своего хозяина за то, что он хотел отречься от него.       Вряд ли Персефона врала — откуда она могла знать об увлечениях магистра, с которыми были ознакомлены только самые приближённые к Сандро люди. К тому же, масла в огонь подливали и собственные давние догадки Каллисто, которые она не воспринимала всерьёз — слишком алчно Сандро любил свою сестру, чтобы так легко выбросить её душу из тела и заменить другой.       Но это… если это так, то Каллисто могла только страстно благодарить Первородного за такое идеальное стечение обстоятельств. Это известие станет погибелью Алехандро де Медичи.       — Это может оказаться правдой, Ксана, — с наигранной тоской предположила Каллисто тихо. Брови ведьмы взлетели. — Ты же знаешь о его увлечениях некромантией.       — Бездна, Каллисто, — Ксана взмахнула руками в жесте гнева и отчаяния, — ты же знаешь, что это невозможно!       — Важно не это… важно то, зачем ему некромантия. А ведь это… — она вздохнула, заговорив тише, с ноткой трагедии, — ты же хорошо знаешь, как он жаждет вернуть свою мать к жизни.       Голубые глаза Ксаны вперились в напряжённое лицо Каллисто, и обе женщины сохраняли молчание какое-то время, пока издалека не послышался ропот лошадей. Обернувшись, они увидели, как к ним стремительно приближалась небольшая армия. Сердце верховной ведьмы сделало кульбит, когда к ним подбежала ведьма и с вибрирующим от страха голосом прошипела:       — Верховная, с ними предвестники! Краковцы!       — Ксана, надо уходить! — прошипела испуганная Каллисто, перехватывая покрепче Матео. — Скорее, возьми его кровь!       Клариче неподвижно прожигала взглядом приближавшихся османов и поляков, пока резко не развернулась, ударив полами своего плаща ноги Каллисто, и не направилась к Ишкибалу. Ремень, привязанный к ошейнику на горле Михримах, был ею отброшен в снег. Схватив бывшего союзника за руку, которую он прижимал к раскалывающейся голове, она надсекла ему одним свистящим надрезом вену на руке.       — Подойди сюда, Каллисто. Поднеси ребёнка.       Эруина едва сбросила с себя окоченение и быстрым шагом подошла к верховной, которая с совершенно непроницаемым лицом наполнила сведённые лодочкой ладони кровью могущественнейшего чернокнижника. Когда матрона опустилась на колени и оголила тельце верещавшего младенца, Ксана провела окровавленными ладонями по коже Матео, на которой едва успела свернуться и впитаться кровь предвестника Алеша. Ребёнок пронзительно заорал, и Каллисто быстро завернула его обратно в тёплые пелёнки и укутала в полах своего зимнего плаща. Теперь осталось ждать результата страшнейшего истязания. Но этот эксперимент должен был перевернуть всю историю Культа.       — Уходим, — металлическим тоном приказала верховная, и никто не осмелился её ослушаться даже мысленно. Бросив презрительный взгляд на Ишкибала и Михримах, она выдавила сквозь зубы: — Молитесь тому, в кого верите. В следующую нашу встречу ваше дыхание оборвётся.       И верховная быстрым шагом направилась прочь. Каллисто и остальные культисты последовали за ней, бросив в спешке тела своих нескольких погибших сородичей.       Михримах проводила их взглядом, полным ненависти, и взгляд её подёрнулся тьмой. Она не знала, сколько времени пролежала в снегу, пока не начала слышать эхо приглушённых, словно доносящихся издалека, взволнованных голосов и не увидела перед собой обеспокоенное лицо какой-то старухи.