Демоны порока

ДВОРЕЦ ТОПКАПЫ

      Встанет ли завтра солнце?       Жители Стамбула слышали об этой крылатой фразе, но никогда не задумывались над ней настолько буквально, как в эту ночь. Страшная пурга, опустившаяся на город в январский вечер, укутала её плотным покрывалом, вынудив людей сидеть в своих домах и обогреваться, обустраивая костры и растапливая печи. Небо заволокло тёмными плотными тучами, сквозь которые не смогли бы пробиться солнечные лучи — и люди гадали, поймут ли они, наступило ли утро.       Город был оглушён новостью, услышанной от Оздемира Паши прошедшим вечером. И катаклизм, обрушившийся на Стамбул, люди связывали с яростью самого Всевышнего.       Топкапы был опутан щупальцами мрака и скорби. Никто не улыбался. Даже самые болтливые и глупые наложницы молчаливо занимались рукоделием или молились, не смея привлекать к себе внимание. Султан Мехмед-хан передвигался по своему дворцу глумливой тенью, и жители Топкапы с опаской наблюдали за своим властелином и его польскими гостями, которыми наполнились павильоны Топкапы.       Никто не мог выпустить из своего горла ни звука. Не говоря уже о досужих сплетнях. А сплетничать было о чём. Были поводы броситься в панику. В залах и комнатах больше не пахло свежей стряпнёй Шекера-аги, не доносилась лёгкая или хоть бы меланхоличная музыка. Было холодно и страшно.       — …умрём, Хасбуналлах ва нималь вакиль!       Из рук Сюмбюля выпала чашка.       — Ах, божье ты наказание! — заворчал Шекер, кивнув затем одному из слуг, чтобы тот собрал осколки и вытер пол, на который разлился чай. — Что это с тобой, ага? Ты ужасно рассеянный в последнее время.       Баш-авчибаши вымученно улыбнулся, глядя на старого друга, ожидая услышать какую-то выразительную издёвку или проклятие на арабском в ответ. Но Сюмбюль-ага молчал. Пока слуга убирал разбитый фарфор и вытирал лужу, старший евнух оставался нем и неподвижен, в глазах его стояли лишь тихий ужас и мука.       — Эй, Сюмбюль-ага, — в кухне показался Газанфер-ага, слуга, приставленный к венецианской наложнице шехзаде Селима. — Нурбану Султан хочет согретого молока. Принеси ей.       — А ты сам, Газанфер? — фыркнул Шекер-ага, взмахом руки давая отмашку очередному помощнику заняться поручением евнуха. — Тебе, светлейший, некогда?       — У меня другое поручение, — уклончиво ответил тот и поспешно ретировался.       Сюмбюль-ага, похожий на сгорбленную пародию самого себя, весь в чёрных одеждах, с тёмными синяками под глазами, покорно поднялся с места и встал рядом с печкой, где слуга начал греть молоко.       — О, Всевышний, что происходит в стенах этого дворца? — Шекер возвёл глаза к потолку и страстно выругался, положив руки на свой огромный живот. Присутствующие в кухне слуги понимающе оглядели своего старшего: Шекер-ага озвучил мысли каждого жителя Топкапы. — За несколько месяцев мы пережили утрату Хюррем Султан, затем нашего падишаха, султана Сулейман-хана, затем шехзаде Мустафы Хазретлери, а теперь и…       — Молчи, Шекер-ага! — шикнул на него резко повернувшийся Сюмбюль. Лицо его исказилось гневом и ужасом. — Молчи, Аллаха ради, если не хочешь, чтобы на твою голову обрушилась преисподняя!       Главный повар дворца испуганно огляделся и заговорил тише:       — Наказание на мою голову… султанша ещё не знает?       Сюмбюль покачал головой.       — Знаем только мы с тобой и Повелитель… Михримах Султан только-только пришла в себя, по словам лекарей.       — Откуда же она вернулась? — хитро прищурился Шекер, скрестив руки на груди. — Ты всё умалчиваешь и умалчиваешь, старый бес. Такую тайну мне доверил! А этим поделиться не можешь, как будто меня уже что-то удивит.       — Султанша дралась с шайтаном, — закатил глаза Сюмбюль, сымитировав честный голос. Увидев, как побледнело лицо повара, он оскалился и сдвинул брови на переносице, агрессивно взмахнул кулаком: — Не суй нос не в своё дело, мушмуш! Ц-ц-ц, знать ему всё надо… Как будто ты хоть что-то можешь решить. Только панику разведёшь! Сиди и готовь плов.       Оставив друга обиженным, Сюмбюль поставил армуду с блюдцем на поднос и устремился прочь из кухни, не оглядываясь. Шагая по коридорам дворца, которые, несмотря на усиленное отопление из-за метели, казались пронизывающе холодными, старший евнух чувствовал, как тоска свинцовой плитой ложится на его грудь.       За прошедшие вечер и ночь в Топкапы — да и во всём Стамбуле — всё перевернулось с ног на голову, хотя казалось бы — куда больше. Жизнь изменилась, как по дуновению той метели, которая с сумасшедшей яростью обездвижила и заморозила весь город.       Минувшим вечером Визирь-и-Азам и по совместительству баш-авджи Корпуса Охотников, Оздемир Паша, выступил со страшным заявлением. По его словам, в пожаре, пожравшем половину Алой цитадели, был виноват именно шехзаде Селим Хазретлери, а также его солдаты. Среди обломков были обнаружены части доспехов и оружия охранения наследника, и сами очевидцы видели некоего воина с ярко-рыжими волосами. Разумеется, все признали в нём рыжего сына покойной Хюррем Султан. А поскольку авджи помнили, что ранили таинственного саботажника — и вскоре сам шехзаде был найден убитым, — легковерным горожанам не составило труда сопоставить два и два.       Но Оздемир Паша оказался неглупым. Увидев, как исказилось в гримасе ненависти лицо падишаха, который вместе со своим полком янычар прибыл на главную площадь, вероломный валах убедил всех, что шехзаде Селим был попросту околдован культистами. Доказательств он не предоставил, но городу они были безразличны.       На этом Оздемир Паша объявил начало «священного похода» на подземный город Культа, Иншалост, и выразил надежду на содействие некоего ордена убийц, которые обладают нужными навыками и знаниями, чтобы помочь османам в этой войне. Когда на подмостках показался и Франсуа Шерали, самообладание едва не оставило султана Мехмеда. Адиль-бей тогда едва успел урезонить падишаха и убедить его отступить, пока разъярённая толпа не обрушила свою ненависть на него и всю османскую династию.       Но на этом страшные испытания для Мехмед-хана не закончились. Едва в город прибыли польские предвестники, клан некой Астрид, Адилю сообщили о нападении на Михримах Султан. Падишах, его маленькая армия и польский клан отправились к Горлу Стамбула, чтобы поспеть на выручку, но пришли уже на окровавленную и занесённую снегом землю.       Сюмбюль-ага слышал от бостанджи, что когда Мехмед-хан увидел тела Турхан-хатун и Михримах Султан, то осатанел и едва не разнёс к дьяволу всё побережье. А при мысли о том, что стоявший рядом Салем-ага оказался жив и здоров и не вмешался, сцепился и с ним, собираясь убить. Их разняли, когда Ишкибал заверил султана в том, что сестра его была жива и здорова, а наложница — и вовсе беременна.       И лишь затем взгляд владыки наткнулся на несчастную Хатидже Султан, что склонилась над телом польского предвестника, отчаянно отказываясь отходить от него. Мехмед-хан дозволил предвестникам воспользоваться своими техниками, чтобы усыпить бедную женщину и оттащить её от своего сородича. Некая Астрид с ужасом и гневом рассыпалась в проклятиях, увидев, до чего её любимого сына Алеша довела эта вылазка в треклятый Стамбул.       Когда султан и его семья с «гостями» вернулись в Топкапы, Стамбул уже казался городом-призраком. Глубокой ночью, пока лекари занимались пострадавшими в стычке с культистами, а султан Мехмед пытался выяснить, где же тело его брата, во дворце показались и Нурбану со своим странным сопровождением, и шехзаде Баязид Хазретлери.       И именно шехзаде Баязид тайно прибыл в Топкапы с телом своего старшего брата, которое принесли странные мужчина и женщина, которых ни Сюмбюль, ни кто-либо из бостанджи не знал, но которые хорошо знали шехзаде. Спрятав тело до лучшего момента, они бесследно исчезли.       Сюмбюль чувствовал себя крошечным и беспомощным во всей этой совершенно непонятной ему кутерьме. Ему было очень страшно. Ничто не укладывалось в его голове, и ничто из того, что он наблюдал, не вязалось с теми закулисными интригами и кровавой враждой, которые он лицезрел всю свою службу в Топкапы. Он не мог ни на что повлиять, ничего не мог предсказать…       И он не мог даже сбежать от этого.       Джанфеда-хатун, наперсница Нурбану, испытывала, кажется, похожие эмоции. По коротким отрывкам разговоров, что слышал Сюмбюль, венецианка разрешилась от бремени где-то в подземельях Стамбула, а ребёнка её похитили культисты. По прибытии в Топкапы она не проронила ни слова, отказавшись контактировать с кем бы то ни было, кроме своих ближайших слуг в лице Джанфеды и Газанфера, а также странного мужчины с французским акцентом.       — Давай я сама отнесу султанше молоко, Сюмбюль-ага, — предложила Джанфеда, протягивая руки к подносу. — Она никого не желает видеть.       — А чего Газанфер-ага сразу тебя не попросил? — выгнул бровь евнух, впрочем, без привычной насмешки или агрессии. — Он пришёл в кухню и сказал, что у него отдельное поручение. Сказал мне принести молоко.       — Газанфер тебе сказал? Тогда… тогда, наверное, султанша так пожелала.       Руки калфы дрогнули, она сжала их в кулаки и сложила в замок перед собой.       — Что с тобой, хатун? — тихо спросил Сюмбюль, внимательно наблюдая за эмоциями на лице женщины. — Ты боишься?       — Конечно, нет, ага, — соврала она, даже не стараясь, чтобы ложь звучала убедительно.       — Султанша там одна?       — Одна. Принимает… ванну.       Брови евнуха поползли вверх. Он задохнулся от возмущения и искреннего непонимания. Он мог бы понять хаммам, глубокий сон от истощения, но ванна… обитатели дворца хорошо помнили, каким развлечением для себя считала это времяпрепровождение Нурбану-хатун. Развлечением.       Сюмбюль сразу догадался, что что-то не так.       — Ладно, хатун, впусти меня.       Джанфеда-калфа безропотно открыла двери даире новоиспечённой султанши. Войдя внутрь, Сюмбюль услышал запах ладана и ромашки, плескающиеся звуки и… голоса.       — Почему вы не желаете увидеться с ней, мадам? — лукавый мужской голос пронёс мурашки по спине Сюмбюля. Он затаился за плотной шторой, отделявшей комнату, где расположили ванну. — Что движет вами? Обида? Злость? Ненависть? Или вы просто ждёте, что она навестит вас первой?       Евнух очень осторожно заглянул в небольшую щель между шторками. В ванной возлежала Нурбану Султан, свесив руки с бортиков, отделанных мягким материалом, и уперевшись затылком в подушечку. Позади неё расхаживал юноша с тёмными кудрями, большими глазами, в которых проницательный Сюмбюль заметил лживую наивность и лукавство. Он не был похож ни на кого из штата прислуги.       — Почему вы вообще продолжаете докучать мне этими вопросами? — ледяным тоном поинтересовалась Нурбану, не отрывая глаз. — Почему вы здесь?       Сюмбюль не сумел услышать ответ, поскольку копошение и громкие возмущения за дверьми прервали их беседу. Нурбану и Раймунд замерли и посмотрели туда, где стоял затаившийся евнух.       — …войду! — донеслось из-за распахнувшихся дверей. Шехзаде Баязид ворвался в даире Нурбану Султан и замер, увидев старшего евнуха. — Сюмбюль-ага?       — Шехзаде… — евнух учтиво склонил голову. — Я принёс молоко…       Но Баязид тут же забыл о нём. Обойдя агу, он резким движением раздвинул шторы. Увидев того, кто стоял рядом с Нурбану, шехзаде рассвирепел и ураганом налетел на него, одной рукой схватив за грудки, а другой приставив к его глотке кинжал.       — Псиное отродье! — прошипел наследник.       — Шехзаде Баязид! — испуганно ахнула Нурбану, прикрываясь руками. — Что происходит?!       — Он ассасин Руки! — прорычал шехзаде. Увидев, что губы Раймунда растянулись в холодной змеиной усмешке, он надавил сильнее на его горло лезвием. — Сукин сын, я убью тебя! Выпотрошу! Говори, зачем ты здесь?!       — Ассасин? Нет, это невозможно! Он был капитаном стражи…       — Французского принца? — жестоко хмыкнул он. — Пораскинь мозгами, хатун! Жена принца Генриха — ученица Франсуа Шерали, главы Братства! Этот выродок был их шпионом!       Руки Сюмбюля, державшие поднос, мелко задрожали, молоко тотчас расплескалось. Он совершенно ничего не понимал, но и шевельнуться не мог. Всё, на что его хватило, это насколько возможно свирепо посмотреть на перепуганную Джанфеду-хатун и заставить её закрыть двери в даире.       — Вы сами часть Братства, или я ошибаюсь? — спросил Раймунд, не собираясь отрицать очевидное. Он не выявил никаких признаков сопротивления.       — Твоё проклятое Братство предало меня! — выдавил сквозь зубы обезумивший шехзаде. Его глаза были наполнены такой слепой яростью, что, казалось, он был готов вцепиться французу в глотку клыками.       Сюмбюль устал ужасаться в своей голове тому, как сильно изменились его маленькие шехзаде. Всегда самый благородный, пусть и импульсивный Баязид сейчас выглядел в высшей степени страшно: осунувшийся, бледный, как полотно, злобный, как бешеный пёс; на лбу его пульсировали голубые вздувшиеся вены, кровавые от перенапряжения глаза метали чёрные молнии. И ещё на нём места живого не было: сплошные синяки, кровоподтёки и едва зарубцевавшиеся шрамы.       — Вам ни к чему так переживать, месье, — Раймунд дружелюбно — и в высшей мере высокомерно — взглянул на шехзаде и одним движением отодвинул его от себя, обладая удивительной для его телосложения физической силой. Баязид отшатнулся от француза, хищнически скалясь. — Мне всё известно. Но вы правы в своих догадках лишь отчасти. Я действительно был приставлен к его высочеству шпионом и последовал за мадам Сесильей…       — Не смей так её называть! — тихо прорычал Баязид, глаза его сделались холодными.       — …чтобы убить её, это правда, не стану отрицать.       Послышался тихий вздох Нурбану, которая всё ещё лежала в ванной, прикрывшись руками. Впрочем, вздох этот не сопровождался ни вспышкой ужаса, ни чем-то подобным. Лицо её отразило скорее смирение и усталость, чем страх.       — Но планы мои изменились, едва я узнал мадам поближе.       — И что теперь? — издевательски протянул Баязид, сжимая и разжимая рукоять кинжала в руке. — Собираешься защищать её ценой своей жизни, потому что влюблён? Какую ещё сопливую сказку ты нам расскажешь?       — Я не так альтруистичен, признаю, — ассасин опустил голову и усмехнулся себе под нос.       — Тогда чего ты хочешь?       Раймунд выждал несколько мгновений, а затем поднял глаза, полные мрачного торжества, на Баязида. По спине шехзаде прошлись мурашки отвращения и ненависти. Он снова двинулся на француза и вновь схватил того за грудки.       — Ты и пальцем её не коснёшься… — прорычал он.       — Ты так уверен? — донёсся ласковый ответ Раймунда, который не переставал улыбаться. Голос его превратился в едва слышимый шёпот, лицо наклонилось ближе к шехзаде, чтобы слова француза достали лишь его ушей. — Как ты считаешь, что случится с бедной мадам, когда она узнает, что это ты убил отца её ребёнка?.. О, как ты испугался. Да, я знаю. Вести разносятся быстро… особенно среди ассасинов.       Баязид побледнел, руки его ослабли и опустились вдоль туловища. Скулы его сдавило судорогой боли, зелёные глаза наполнились невыносимой мукой при воспоминаниях об убийстве брата, которые только-только улеглись. Запах его крови вновь ударил в нос.       Судя по всему, Нурбану и впрямь ещё не знала о смерти шехзаде Селима. Во дворце те немногочисленные люди, что знали об этом, хранили молчание под угрозой быть брошенными в Босфор. Памятуя о том, что пережила Сесилья, Сюмбюль сомневался, что она восприняла бы эту новость без очередной истерики.       Взгляд паршивца Раймунда кричал ему, что тайна шехзаде станет всеобщим достоянием, если он встанет у него на пути. И бесстрашный шехзаде осёкся.       Раймунд сладко рассмеялся — совершенно не раздражающе, а почти искренне, ласкающе слух. Глаза только оставались привычно ледяными.       — В конце концов, выбор остаётся за вами, мадам Сесилья, — он взглянул на Нурбану. — Желаете ли вы моего общества. Если нет, я тотчас оставлю вас.       Венецианка поджала губы и задумалась. Боль от потери ребёнка смешалась со страстной надеждой найти его, разум судорожно придумывал ежесекундно варианты осуществления этого желания… а потому в сердце её не осталось места для иных сомнений.       — Я доверяю Раймунду, шехзаде, — стальным тоном отчеканила Нурбану. Баязид оглянулся и с болезненным выражением взглянул на неё. — Он спас мне жизнь и оберегал до возвращения сюда. Он предал своего хозяина. Ассасин он или нет… мне всё равно.       Почему она была так наивна? Или желала быть наивной?       Новая вспышка боли вновь запульсировала в голове, и Баязид поспешно отвернулся, сжав руки в кулаки. Он был бессилен. Он не мог смотреть на Нурбану и не испытывать чувство вины и утраты, столь удушливое, что он сомневался, что выдержит оставшуюся жизнь с ним и сохранит рассудок.       Он помнил о том снадобье, что милостиво выдал ему Нелассар. Только благодаря ему шехзаде не чувствовал себя так, будто летит в бездну.       Двери снова тихонько распахнулись, и в проёме показалась Джанфеда-калфа. Облизнув губы, она приблизилась к Сюмбюлю-аге и робко уведомила:       — Михримах Султан… она очнулась. Желает видеть Нурбану Султан.       Мышцы Баязида налились кровью. Сестра! Сколько времени он её не видел, сколько хотел ей сказать… и о скольком понимал, что не сможет сказать. Этот страшный диссонанс раздирал его на части. В грудной клетке зароилась тревога, по ощущениям схожая на копошащийся рой пчёл, жалящих его внутренности.       Сюмбюль посмотрел на Нурбану-хатун. В глазах той не отразилось ничего, что свидетельствовало бы о том, что та рада услышанной новости. По отмашке Сюмбюля в даире вошла Джанфеда и помогла госпоже одеться, пока мужчины ожидали её вне покоев. Раймунд и Баязид не обмолвились больше ни одним словом.       — Валиде… что с валиде? — бросил Баязид охрипшим голосом, смотря строго вперёд себя. Внезапно он подумал, что привычные ранее одежды шехзаде стесняли его движения и теперь доставляли скорее дискомфорт.       — Они сопроводили нас до дворца мадам Хатидже, а после мы разминулись, и они направились за Когтем. Не могу знать, что сталось с месье и мадам после этого.       Баязид стиснул зубы до боли. Главное, что его мать была жива и здорова. Значит, оставалась надежда на то, что утро и впрямь настанет.       До покоев Валиде Султан они добрались молча. Раймунда призвали не привлекать к себе лишнее внимание и немедленно покинуть территорию гарема во избежание лишних сплетен, хотя кого мог по-настоящему на фоне происходящего взволновать необрезанный мужчина в компании вернувшейся из когтей ада Нурбану. Разумеется, до наложниц и слуг дворца дошли слухи о том, что та находилась в тюрьме охотников как предполагаемая ведьма. И пусть завистливые хатун и были отчасти согласны с таким вердиктом, всё же взирали на венецианку со смесью настороженности и жалости.       Сюмбюль обнаружил в покоях Михримах Султан и султана Мехмеда. Оказавшись внутри, евнух низко поклонился господам, которые даже и не обратили на него особого внимания. Хотя сам Сюмбюль внимательнейшим образом осматривал свою Луноликую госпожу.       Евнух-сириец всей душой был привязан к султанской семье. Другой у него не было. А потому, наблюдая за страданиями тех, кто оказался ему ближе иной кровной родни, и сам страдал. В частности, за этими резко повзрослевшими детьми, которых он и вынянчил.       Они так изменились.       Сюмбюль чувствовал себя невидимым, ненужным, неважным.       Михримах Султан выглядела разбитой, иссушенной, измученной, но всё же на лице её расцвело выражение тихой надежды, когда она увидела в дверях Нурбану и Баязида. Валиде Султан оторвала голову от подушки и опёрлась ладонями на простыни. Мехмед стоял подле неё, готовый помочь в любой момент. На приход младшего брата он среагировал только плотно сжатыми губами и выражением страшного горя, которое он попытался скрыть за угрюмым видом.       Губы Михримах приоткрылись, но, кроме воздуха, из них ничего словесного так и не вырвалось. Баязид опустил голову и прикрыл веки. Нурбану продолжала стоять и немигающим взглядом смотреть прямо в синие глаза той, которую однажды считала почти сестрой. Хоть бы и никогда в том не призналась вслух за нежеланием попасть на фалаку.       — Баязид? Брат мой, я счастлива, что ты здесь… что ты жив. Подойди ко мне, братик, дай я тебя обниму, — она протянула к нему дрожащую ладонь.       Ей было совершенно непонятно, почему брови младшего брата встали домиком, прочерченные глубокой морщиной, — так он выглядел, когда испытывал невыносимую горечь. Затем они встретились глазами с Мехмедом и поспешно разорвали зрительный контакт. Но Михримах была слишком уставшей, чтобы думать об этом. Дождавшись, когда Баязид неловко приблизится к постели сестры и заключит её в крепкие объятия, Михримах издала глубокий тревожный выдох.       — О Всевышний… слава Аллаху, вы живы… Вы оба живы… Я… — она крепче сжала ткань его кафтана, увлажнив его плечо своими слезами. — Я и не надеялась выжить там… тогда…       — Я слышал о том, что случилось, Михримах, — Баязид погладил сестру по волосам, голос его завибрировал от напряжения, но окружающие списали это на волнение от долгожданной встречи. — Всевышний уберёг тебя. И тётушку. И всех остальных.       Плечи Михримах задрожали. Она так давно не плакала. Близость к смерти, такая ясная и тесная, на кончиках пальцев, выбила из неё всю спесь, всю гордость. Она увидела своими глазами, к чему привели её беспечность и самонадеянность. Она оказалась совершенно глупа и беззащитна перед Ксаной — а всё потому, что уверилась в словах Ишкибала о том, что теперь она была сильнейшей. Потенциально, а не фактически. Но гордость застелила ей глаза настолько, что это едва не стоило им всем жизни.       — Сестрёнка, не плачь. Всё закончилось, ты жива, все живы… — Баязид почувствовал, как скорбь сдавила ему горло. Он едва держал себя в руках при мысли о том, о чём предстояло узнать его сестре…       А если она узнает и самую тёмную сторону этого секрета…       Баязид страшился даже думать об этом.       Мехмед рассказал Михримах о прибытии брата и невестки, о судьбе выживших Нади, Ишкибала, Хатидже Султан и Алеша, о других предвестниках.       Но главное от неё скрыли.       Гортанный всхлип смешался с неловким смешком Михримах, когда она оторвалась от младшего брата и вытерла тыльной стороной ладони мокрую щёку.       — Я поверить не могу, что мы все здесь. Ты, я, Мехмед, тётя, Нурбану… — тут взгляд Михримах покрылся корочкой льда, она совершенно не знала, как реагировать на ту, которую пришлось оставить в лапах Оздемира, чтобы потом вызволить оттуда. — Как… как ты, Нурбану?       Смоляные волосы Сесильи были всё ещё влажными, и взгляд её из-за них казался острее обычного.       — Выжила, госпожа, — донёсся холодный голос венецианки. — Вашими молитвами.       Мехмед нахмурился и скосил взгляд на сестру, которая не изменилась в лице — только глаза наполнились болью, которую она успела умело скрыть. Смочив горло слюной, султанша откинулась обратно на подушки.       — Это хорошо. Нам столько всего нужно друг другу рассказать…       — Для начала тебе нужно отдохнуть, Михримах, — отчеканил безапелляционно султан, сжав крепче набалдашник своей трости, — его физические боли стали сильнее, резонируя с душевными. — Ты наберёшься сил, а потом мы поговорим.       — Я хорошо себя чувствую, — храбро отозвалась Михримах. — И я точно не засну, пока не узнаю главного: где валиде? И где Селим?       — Матушка вместе с Ибрагимом Пашой, — быстро ответил Баязид. — Нурбану сказала, что они разминулись в подземельях дворца тётушки и направились в сокровищницу, чтобы достать артефакт. Думаю, с помощью Аллаха, они скоро присоединятся к нам.       Счастье озарило лицо султанши — и одновременно напустило ещё большего мрака на Мехмеда и Баязида, которые почувствовали ком в горле. Это было совершенно непостижимое чувство растерянности, когда не знаешь, как правильно сказать, как не разрушить человека словами, что рвутся наружу — но при этом не могут найти выхода.       Братья и сами не знали, как справиться с этим горем, не то что рассказать о нём сестре, которая едва оправилась от стольких терзаний. К тому же, оставалась ещё и Нурбану, которая уловила изменения на лицах братьев. Как сказать ей? Той, которая испытала не меньше их всех, которая родила и потеряла ребёнка, отец которого тоже погиб?       Всесильные шехзаде, готовые вгрызться в глотку любому врагу, оказались бессильны перед несколькими простыми словами. Они хотели как-то морально подготовить Михримах и Нурбану, но…       За дверьми послышались визги, всхлипы и рыдания.       — Что это там такое? — Лицо Михримах насупилось. Она не выносила, когда в гареме поднимался гам. — Кто посмел шуметь в такое время?       — Может, опять какую-то наложницу решили наказать за что-то, — пожал плечами Мехмед, приближаясь к сестре и напутственно кладя руку той на плечо. — Спи, Михримах. Утром мы всё обсудим, а пока отдохни…       Михримах не сводила напряжённого взгляда с дверей своих даире. Странная тревога охватила её грудь. Но под давлением руки брата она опустилась на простыни.       — …Селим Хазретлери…       Смешалось это с новыми стенаниями и слезами.       — …шехзаде!       — Селим? Это Селим? — Михримах мгновенно встрепенулась и, позабыв о чудовищной слабости во всём теле, подорвалась с постели.       Мехмед и Баязид побледнели и переглянулись, не понимая, как остановить сестру. Когда она услышала имя брата, на лице Валиде Султан впервые проявилось хоть что-то, кроме угрюмости и подавленности. Сюмбюль увидел, как та, позабыв обо всём, в одной ночной рубашке, бросилась к дверям, распахнула их и вцепилась пальцами в перила на балконе, едва не перекинувшись через них от нетерпения. Взгляд её устремился вниз, в дортуар гарема, — она ожидала увидеть там вернувшегося брата. Синие глаза султанши суетливо забегали по залу в поисках рыжей макушки и скользнули в опасной близости рядом с двумя слугами, которые несли белый саван.       Михримах застыла, как мраморное изваяние.       Шехзаде Баязид не успел тогда остановить её — ему не хватило ни смелости, ни отчаяния. Он лишь с невыносимой мукой приблизился к спине сестры тогда, когда она уже всё поняла.       Сюмбюль и султан Мехмед присоединились к Михримах на балконе. Лицо евнуха перекосило от невыносимой скорби и жалости, когда он увидел воочию, как кровь отхлынула от лица Луноликой. Мехмед и Баязид успели подхватить её прямо в момент, когда напряжение, с которым она вцепилась в перила, вызвало судороги, и ноги её подкосились.       Сюмбюль повернул голову и увидел Нурбану-хатун, которая всё ещё стояла в отдалении от них всех, немая и какая-то будто прозрачная. Руки венецианки были опущены вдоль туловища, мокрые пряди упали на чёрные глаза, не выражавшие ничего, кроме зудящей пустоты.       — Нет… — донеслось от Михримах Султан. В голосе её смешалась сонорная трагедия, и Сюмбюль мог услышать, как прямо из глубин нутра султанши поднималась чудовищная в своих масштабах ярость. — Нет-нет-нет… Аллах, нет!..       Перила, за которые Михримах продолжала держаться, уже будучи окружённой руками братьев, начали стремительно теплеть, пока Баязид не ощутил жар под своей ладонью и не отдёрнул руку. Дерево задымилось.       — Михримах, сестрёнка… всё, пойдём… — падишах старательно делал свой голос жёстким и одновременно заботливым, чтобы не провоцировать усиление истерики сестры, но он и сам едва держал себя в руках при виде этой картины.       Ему в самом деле хотелось кричать. Он ещё не успел увидеть тело брата, поэтому до этого самого мига ему казалось, что всё это как будто слухи, как будто чья-то ошибка. Думал, что Селим вот-вот вернётся в Топкапы живой и здоровый, а до этого момента всё было обманом и непониманием.       — НЕТ! — запротестовала громко Валиде Султан, отбросив от себя руки братьев и кинувшись к лестнице, чтобы спуститься вниз, в дортуар гарема.       Волосы её спутались, выглядела она ужасно: колдовством она не успела подлечить себя, а потому показалась бы любому не знающему её человеку рабыней, которую несколько дней терзали корсары. Затылок гудел, раны саднили и нарывали, и от резких движений Михримах ощутила, как где-то открылось кровотечение.       Баязид и Мехмед попытались дозваться до сестры, и у падишаха едва не сорвалась с петель выдержка, когда он увидел капли крови, тянущиеся шлейфом за ночной рубашкой Михримах. Сюмбюль, совершенно ошарашенный и оглушённый, остался стоять на балконе, приложив обе руки к лицу, как будто стремясь закрыть глаза и не видеть весь этот ужас. Валиде Султан вонзилась пальцами в саван, в который был завёрнут шехзаде Селим, и окружавшие её наложницы попятились назад, видя преисподнюю в глазах обезумившей от горя султанши. Слуги не смогли оттащить госпожу от тела наследника и отпрянули, когда та рухнула на колени, распахнула ткань савана, окружила шею брата руками и прислонила к своей груди, громко рыдая.       Такой Михримах Султан, которую обитатели дворца успели окрестить Темноликой вместо Луноликой за тот мрак, что она источала вокруг себя, никто из джарийе или сплетников-слуг никогда не видел. Она была совершенно разрушена и плакала, как малое дитя.       Султан Мехмед держался всеми силами. Сюмбюль мог заметить, что он был напряжён, как струна, что не дотронуться. Трость с глухим звуком упала на мраморный пол, когда он тяжело опустился на колени перед сестрой и братом и, стиснув зубы до скрипа, обнял обоих, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.       Старший евнух покрутил головой в поисках шехзаде Баязида, но не увидел его. Сюмбюль с горечью и недоумением искал младшего наследника во дворце, но догадался, что тот вовсе не хотел, чтобы его нашли.

***

      Во дворце был объявлен новый траур. Джарийе из гарема в разговорах отмечали, что в какой-то миг потеряли счёт времени. С момента провозглашения Оздемиром начала Священного похода на Иншалост в городе была начата усиленная подготовка к осаде подземного города. Именно поэтому какое-то время на османскую династию, наследник которой был — пусть и по воле колдовства — обвинён в нападении на Кырмызы Кале, внимания было обращено немного меньше. Стамбул мечтал о дне, когда Оздемир бы огласил, что чернота была выжжена с османских земель и что наступил мир.       Султан Мехмед плохо помнил предыдущие дни. Смертоносная метель угомонилась только через три дня — через три дня город впервые увидел солнце. Небо было совершенно чистым, хотя лучи практически не грели падишаха, который осторожно переставлял ватные ноги на заснеженной и заледенелой террасе. Но ему был смертельно нужен чистый воздух — сидеть внутри даире, будучи окружённым волнением и скорбью, было уже невыносимо.       Селим был мёртв. Его рыжий младший брат больше не дышал.       Он больше никогда не усмехнётся в ответ на очевидную глупость, сгоряча ляпнутую Баязидом, никогда больше не отвернётся обиженно в ответ на порицание Мехмеда, никогда больше не отпустит какую-то тонкую ироничную шутку, никогда больше…       Селим больше никогда ничего не сделает.       Эта мысль убивала Мехмеда больше всего.       С того самого момента, когда саван с телом Селима внесли в зал гарема, он больше не видел его. Михримах под страхом массового смертоубийства запретила прикасаться к телу рыжего брата и потребовала, чтобы только она решала вопросы, связанные с его погребением. И только молчаливое согласие Повелителя хоть самую малость урезонило истерику Михримах.       У него до сих пор под веками была запечатлена эта картина: Михримах, зарёванная, разъярённая, вцепившаяся ногтями в тело Селима, смотрит на него совершенно дикими глазами и требует, чтобы никто не смел, кроме неё, приближаться к нему.       Михримах выгнала тогда всех джарийе из дортуара гарема, оставшись наедине с Селимом и парой слуг. Когда Мехмед вернулся, сестры и брата уже там не было. По словам евнухов, султанша заперлась в самой холодной части подземных помещений дворца и никого туда не пускает. И при всей своей пытливости Мехмед знал, что и впрямь не стоило идти против воли сестры. Точно не сейчас.       Спина султана сгорбилась, и он выпустил изо рта белый пар.       Оставалось то, с чем он не знал совершенно, что делать.       Надя толком не приходила в себя третьи сутки. Она просыпалась, находясь в полубреду, принимала какую-то пищу из рук лекарей, пила воду и вновь погружалась в глубокое забытье. Когда Ишкибал, этот пёс, сообщил ему о том, что Надя была беременна, внутри Мехмеда что-то оторвалось и рухнуло в бездну.       Чтобы снова взлететь.       Он прекрасно понимал, как так получилось, разумеется, но почему-то… не мог поверить. Когда они были в хаммаме, страсть, долгое время сдерживаемая Мехмедом, нашла свой выход, и тело Турхан показалось ему самым родным и желанным из всех, которых он касался в этой жизни. Он чувствовал, что больше не желает никого в этой жизни, кроме неё. Словно она, её руки, её кожа, её дыхание — всё это было создано для того, чтобы соединиться с ним.       Он был так счастлив.       И когда Адиль сообщил, что на Михримах напали, а среди пострадавших оказалась и Турхан, что ослушалась его приказа сидеть во дворце… у Мехмеда потемнело в глазах. Мысль о том, что внутри этой женщины теперь была ещё и жизнь его ребёнка, дёргала его внутри за ниточки, о которых он и не подозревал. Он не знал, имел ли право чувствовать гнев или счастье тогда, когда все его мысли были опутаны лишь скорбью по брату.       За то, что принц Генрих впутал Селима в нападение на Кырмызы Кале и это стоило его младшему брату жизни, он собирался убить и его, Иншаллах.       Была ещё и Нурбану, ради которой Селим впутался в эту авантюру… Какие чувства Мехмед должен был испытывать к ней? Злость, потому что, если бы не она, брат бы не погиб? Жалость, потому что она осталась совсем одна, без своего дитя и любимого мужчины?       На террасе он успел быстро продрогнуть, а потому вернулся обратно, плотно закрыв за собой двери. Глядя на отца, Мехмед всегда наблюдал лишь олицетворение торжества ума и величия в нём, но никогда не задумывался о деталях тех тяжб, с которыми сталкивался венценосный родитель. Он не имел право на скорбь, сожаления, размышления и сомнения. В прямом смысле. Он должен был быстро реагировать, принимать тяжёлые решения, брать на себя ответственность там, где человеческая душа такое не способна была вынести. А учитывая, что от Порты почти камня на камне не осталось… было тяжело.       За дверьми даире он услышал робкий женский голос.       — Сообщите Повелителю, что я здесь…       Хатидже Султан?       Мехмед приблизился к дубовым дверям и свободной рукой открыл их, не дожидаясь, когда это сделают за него. Привратники низко поклонились. Сестра султана Сулеймана слегка опустила голову, по ней было видно, что она была совсем изнеможена и с трудом стояла на ногах.       — Тётушка, — тихо поприветствовал её Мехмед, губы его тронула лёгкая трогательная улыбка, — проходите. Как вы себя чувствуете?       — Как я могу себя чувствовать? — грустно улыбнулась в ответ она.       — Насколько я слышал, лекари настоятельно рекомендовали вам не вставать с постели.       — Рана затянется. А когда я лежу в одиночестве в своих покоях… душе становится ещё больнее, чем телу.       Хатидже бросила взгляд на кровать падишаха, на которой почивала неподвижная Фема. Веки её были расслаблены, руки ей сложили на животе поверх тёплого одеяла.       — Выглядит так безмятежно… — прошептала Хатидже то ли с завистью, то ли с горечью. — Наверное, я бы хотела быть на её месте. Не проснуться. Не видеть всего этого кошмара.       — Не говорите так, — покачал головой Мехмед, подходя к тёте, чтобы приобнять её за плечи. — Жизнь священна. И если вы живы, значит, на то воля Всевышнего.       Хатидже подняла на племянника глубоко трагичный взгляд ланьих глаз. Осмотрев лицо мальчика, которого любила больше всех из детей Хюррем, не считая Михримах, и который вырос во взрослого и сильного падишаха, она вздохнула и погладила ладонью заросшую щёку Мехмеда. Он так напоминал ей Сулеймана.       — Твой отец бы тобой гордился, мой лев. Я… я не стану лгать тебе и говорить, что именно тебя всегда видела на троне, но… — голос её задрожал, когда пред веками появилось лицо погибшего Мустафы, — сейчас я думаю, лучше тебя бы нашим государством никто не смог управлять в такое непростое время. В тебе есть логика, терпеливость и нужная доля жёсткости, ты живёшь своим умом и умеешь слушать своё сердце. Храни тебя Всевышний, по чьей воле ты носишь это тяжёлое бремя.       — Аминь.       Мехмед с признательностью кивнул тёте, показывая ей, что понимает её, но не собирается продолжать эту мысль и бередить ещё не затянувшиеся раны. Он сжал её руку на своей щеке и поджал губы. В уголках глаз Хатидже блеснули слёзы, она опустила голову и вжала её в плечи.       — Аллах... Селим… Я не могу поверить. До сих пор не могу поверить, что его нет.       — Я тоже, тётушка. Не уверен, что когда-нибудь поверю. Ощущение, как будто частица меня умерла.       — Крепись, мой лев… — Хатидже вдруг снова взглянула на спящую Турхан. — Я слышала, она беременна. Лекари ещё не могут это установить, да и без надобности кому-то, кроме нас, о таком знать. Но знаешь, мой лев… возможно, это и впрямь дар Всевышнего. Алеш мне говорил, что мы однажды встречаемся с душами умерших родных, если не можем смириться с их преждевременной утратой. Их души… им становится невыносимо смотреть сверху за нашими страданиями, и они возвращаются на землю, чтобы снова свидеться с нами…       Мехмед с любопытством сверкнул глазами на тётушку. Взгляд её устремился куда-то за горизонт, который был виден в окне. Казалось, она вспомнила что-то — или кого-то, — что вызывало у неё очень смешанные чувства.       — Султанша? — тихо позвал её султан, когда молчание внезапно затянулось.       — Что? — вздохнула она, вырвавшись из своих мыслей. — Прости меня, мой лев. Я пришла просто навестить тебя. Должно быть, я отвлекла тебя…       — Ни в коем разе, тётушка, — покачал головой Мехмед, тепло улыбнувшись. — Я рад, что вы пришли. Я переживал за вас, когда вы были в своём дворце, думал о том, чтобы пригласить вас сюда, пока паша отсутствует, но… видимо, так всё сложилось.       — Нет никаких вестей об Ибрагиме? Он… жив?       Мехмед неопределённо пожал плечами.       — Нурбану сказала, что они с валиде отправились за артефактом. Но это было уже несколько дней назад. Что сейчас с ними — неизвестно. Дай Аллах, они в порядке.       — Иншаллах, — сухо отозвалась Хатидже, и эмоции на её лице невозможно было точно определить.       — Вас что-то тревожит, тётя?       — Я бы хотела попросить тебя об услуге, мой лев… мой Мехмед, — тише добавила она, обнимая султана за плечи; взгляд её стал серьёзным, почти суровым.       — Я слушаю вас.       — Когда Ибрагим вернётся, я… — она облизала губы и вздохнула. — Я хочу развестись с ним. И я бы хотела, чтобы ты благословил это решение.       Султан дважды моргнул, не произнеся ни звука. Он не узнавал свою нерешительную и нервную тётушку, которая не развелась с Ибрагимом Пашой даже тогда, когда тот был уличён в измене с дворцовой калфой. Он не узнавал тётушку, которая даже с головными болями могла возлежать в постели целыми днями, предаваясь тоске и слезам. Сейчас, когда раны на её плече и спине едва перестали кровоточить и были перевязаны, она стойко стояла перед ним, не желающая сдаваться меланхолии и унынию. И это решение… он был невероятно удивлён и даже восхищён.       О том, что Мехмед сам не испытывал к Паргалы Ибрагиму каких-либо тёплых чувств, даже заикаться не было необходимости.       — Если я поинтересуюсь мотивами вашего решения, вы ведь не поделитесь ими со мной, верно?       Хатидже молча покачала головой.       — Я вас понял, султанша, — выдохнул Мехмед, поглаживая пальцами ладони тётушки. — Не стану препятствовать вашему решению. Поступайте, как велит вам сердце.       Что-то в этих словах заставило щёки султанши вспыхнуть от прилившей крови. Она рассеянно поводила глазами по сторонам и вздрогнула, когда в двери даире в очередной раз постучались привратники.       — Повелитель, к вам юноша. Представился братом Турхан-хатун.       Брови Мехмеда поднялись. Хатидже развернулась и увидела в проёме дверей маявшегося и не находившего себе места Андрея, брата Нади. Он держал руки в замке перед собой и выглядел очень неуверенно, как будто при малейшем дуновении ветра убежал бы прочь.       — Пусти его скорее, пока он не передумал, — улыбнулась Хатидже, обратившись к падишаху. Тот коротко кивнул привратнику, и Мефисто пропустили в даире. — Здравствуй, Андрей.       Юноша как-то нервно кивнул женщине, которая вместе с Алешем спасла его из лап Кирама-авджи, и опустил голову, чувствуя себя то ли в высшей степени неловко, то ли испуганно, то ли всего понемногу. Но, увидев спящую сестру, он так и замер, взгляд его наполнился болью и ужасом.       — Надька… — прошептал он и на каком импульсе дёрнулся по направлению к её постели, но остановился, испуганно оглянувшись на султана.       Тот только напутственно кивнул, губы его изогнулись в понимающей улыбке. Андрей тотчас оказался у кровати сестры, опустившись на простыни и взяв её руку в свою. Надя никак не отреагировала.       — Её уже навещала Астрид? — тихо спросила Хатидже у Мехмеда.       Тот скупо покачал головой.       — Кажется, её не слишком заботит судьба родственницы. Здесь были только Алеш, Зофияна и Лукаш. И вот её брат.       Польскому клану был предоставлен фактически пустовавший до этих дней дальний павильон Меджидийе, который раньше использовался как галерея, сокровищница трофеев и место для летнего отдыха. Родственников у польской троицы оказалось достаточно, чтобы жители дворца начали чувствовать себя некомфортно. Их было в общей сложности около двадцати человек. Среди них были и юноши, и девушки, а также женщины и мужчины в возрасте. Предвестникам выделили слуг для удовлетворения первичных нужд, и сначала султан Мехмед даже предложил им охранение в виде бостанджи. На что супруг главы клана Астрид, Фестус Жадек, только ухмыльнулся и заметил, что охранение понадобится тому, кто решит потревожить их.       Предвестники оказались шумными, дружелюбными, но при этом отстранёнными и недоверчивыми людьми. Мехмед миролюбиво попросил Астрид и Жадека проследить за тем, чтобы их родичи не смущали прочих обителей дворца своим присутствием на время, оставшееся до битвы, но всё равно султану докладывали о том, как предвестников ловили в остальных павильонах: кто искал, как пройти в библиотеку Топкапы, кто — провиант, кто просто «заблудился». Но, возможно, эта странная раздражающая суета и была тем необходимым отвлекающим элементом, в котором все так нуждались в той или иной мере.       — А Надька проснётся? — спросил Андрей внезапно, не поворачивая головы. Голос его дрожал.       — Она уже просыпалась, чтобы попить и поесть, — ответил Мехмед.       — Тогда почему она всё ещё спит? Это… колдовство? Её всё-таки прокляли?       Хатидже и Мехмед переглянулись. Им уже было известно о том, что Фема являлась полукровкой, и то, что с ней происходило сейчас, было напрямую связано с тем, как её организм справлялся с изнеможением, Тьмой и начавшейся беременностью. Но Мефисто об этом явно не знал. Это бы разбило его.       — Алеш сказал, что ей просто нужно больше времени, чем нам, чтобы восстановиться, — уклончиво пояснила султанша, приближаясь к Андрею, чтобы успокаивающе погладить его по плечу. Юноша вздрогнул, неотрывно глядя на сестру влажными глазами, сжимая её тёплую ладонь в своих дрожащих пальцах. — Всё будет хорошо. Она была бы очень рада, узнав, что ты пришёл к ней.       — Я столько ей наговорил… — сокрушался Андрей. — Столько плохого… Она простит меня?       Он был уже широк в плечах, мужественен в чертах лица, вполне высок и неплохо сложен, но глаза выдавали, сколь он был ещё юн и беззащитен внутри. В своей сестре он видел защитницу, опору, и когда он лишился этой опоры и увидел рядом с ней убийц своей семьи… в голове его всё потемнело. Но он понимал, что его злоба беспочвенна. Зофияна рассказала ему о том, как ежедневно Надя боролась с желанием убить этих выродков, но сдерживалась ради того, чтобы все они выжили.       А когда он увидел, как в Топкапы вносили тело его сестры, что-то перевернулось в нём. Злоба мгновенно испарилась, будто её и не было, а на её место пришли стыд и страх. Ему очень хотелось увидеть сестру, и он часами порой бродил вокруг коридоров, ведущих к султанским даире, чтобы попросить впустить его к ней. Но совесть не позволяла.       Может, он не хотел увидеть осуждение на лице Нади и султана Мехмеда, который, как говорили во дворце, влюбился в его сестру. Может, причина была ещё в чём-то…       По дворцу всё ещё ходили ублюдок Ишкибал и предатель Тодор, но их существование в какой-то момент превратилось для Андрея просто в какой-то омерзительный факт — и он верил, что, с Божьей помощью, скоро они просто исчезнут с лица земли. Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы сдох Метин Оздемир. Ненависть к нему поднималась в груди Андрея ежечасно, и чем спокойнее он себя чувствовал в кругу родственников, тем яростнее становилось его желание добраться до него и отомстить за то, что он с ним сделал.       — Вы виделись сегодня с Алешем? — внезапно поинтересовался Мехмед, оглянувшись на тётушку, когда они присели на диван, оставив брата и сестру наедине.       Та побледнела, но не подала виду, что растерялась.       — Нет, я… Я не видела его все эти дни.       — Вы же сказали, что Алеш…       — Это мне передала Зофияна, — поспешно объяснила Хатидже, сжимая ткань платья на своих запястьях. — Я спрашивала у неё, у слуг, но никто не может сказать мне, где он.       — Вчера вечером он осматривал Турхан. Выглядел он… вполне обычно. За исключением…       Мехмед толком не мог объяснить, что же в предвестнике ему показалось странным. В конце концов, он и впрямь выглядел совершенно здоровым. Одет он был обычно, ходил обычно, говорил… вроде тоже обычно. Хатидже вся обратилась в слух, повернувшись к племяннику.       — Что же? Говори.       — Лицо мне его показалось странным, — султан свёл руки на груди. — Никаких эмоций. Безмятежность, прямо как у Турхан. Зофияна места себе не находила, Лукаш рассыпался в проклятиях. А Алеш… никаких эмоций.       А Хатидже чувствовала, что что-то определённо не так. Алеш не навестил её, когда она пришла в себя, и она чувствовала кожей, что он как будто избегал её. Разумеется, он и не был обязан порхать вокруг неё, учитывая, что во дворце поселилась его родня — и им всем предстояло разработать план действий… но всё же.       Возможно, ему нужно было время.       Султанша тяжело вздохнула.       — Когда будет дафн Селима? Разве погребение не должно было состояться ещё несколько дней назад, когда его тело только вернули во дворец?       Мехмед смочил горло, взгляд его потемнел.       — Михримах. Она не подпускает никого к Селиму. Под страхом смерти. Я не уверен, что силой заставить её сейчас будет разумно.       — Аллах… — выдавила шёпотом Хатидже, поднеся руку к губам, глаза её расширились в ужасе. — Бедный Селим, она обрекает брата на страшные муки. Его нужно было похоронить в день смерти, а прошло уже столько времени! Чего она добивается?       — Я не знаю, тётушка. Я бы хотел залезть в мысли Михримах, но не могу.       — А Баязид и Нурбану-хатун? Как они это переживают?       — Баязид не показывается никому на глаза, но он во дворце, в этом я уверен. Они с Селимом… могло показаться со стороны, что они не были близки, но это не так. Баязид его очень любил и сейчас очень переживает. А Нурбану… — он растерянно покачал головой. — Я не уверен, что рассудок её в порядке.       — Почему ты так решил, мой лев?       — Её калфа, Джанфеда-хатун, докладывает мне трижды в день о её состоянии. По её словам, она ни слезинки не проронила. Гуляет по саду, часами расчёсывает свои волосы, напевает себе под нос что-то по-итальянски и иногда подолгу сидит на кушетке. Просто смотрит в окно.       Эти слова заставили султаншу вспомнить худшие дни на своей памяти. Это были дни, когда она начала едва-едва себя помнить после смерти сына. Она не могла признать факт его гибели, не могла смириться с тем, что больше не услышит его нежный голосок, не почувствует тепло его маленького тельца. И её разум старательно вытеснял любые мысли и эмоции, которые бы упрочили в её голове этот страшный факт.       Андрей наклонился корпусом ближе к сестре и трогательно поцеловал её в лоб. Судя по тому, как задрожали его плечи, он заплакал.       — Надька, просыпайся скорее… Мне так тебя не хватает… — юноша прислонился лбом к ладони сестры, которую он зажал в своих пальцах. — У меня и не осталось никого, кроме тебя… Просыпайся, пожалуйста…       Сердце Мехмеда сжалось, когда он лицезрел эту картину, и вдруг он задумался. Сейчас рядом с ней будут её польские родичи, люди ей близкие, которые способны понять её лучше кого-либо. А у её брата, хоть тот ей и не родной, никого, кроме неё, и не осталось вовсе.       Когда Надя узнает о том, что носит его ребёнка, изменится ли что-нибудь в её мыслях? Что она будет чувствовать?       Что он должен будет ей сказать, как обязан будет среагировать? Хватит ли у него высокомерия требовать от неё чего-то? Требовать, чтобы она всенепременно осталась здесь, в Стамбуле, потому что в чреве её будет расти наследник престола?       Или, напротив, сможет ли он, как падишах, позволить наследнику Порты уехать куда-то за пределы государства?       Не сможет.       Он станет отцом.       Он султан.       Он любящий мужчина.       Мехмед сжал набалдашник трости до побелевших костяшек и стиснул челюсти.       На всё воля Всевышнего.       Когда он поднял глаза на свою кровать, сердце его сделало кульбит. Он увидел, как очи Турхан распахнулись, и её левая рука тяжело опустилась на спину младшего брата. Она проснулась. Андрей тотчас выпрямился, словно это прикосновение ошпарило его, и слёзы его смешались со смехом.       — Надька! Господи, Надька!..       — Стража, позовите скорее лекарей! — громко приказал падишах, поднимаясь с дивана, чтобы приблизиться к постели.       Растроганная Хатидже оставила падишаха, его возлюбленную и её брата на откуп подоспевшим лекарям.       Ей же предстояло решить собственные дела…

***

      Очередная провальная попытка. Всё, что имелось в распоряжении Валиде Султан, уже практически полностью исчерпало себя. Травы, даже самые редкие, были впустую пущены в котёл, от которого исходил едкий дым. Лицо Михримах Султан было зловеще бесстрастным. Волосы её были спутаны, небрежно убраны в пучок на затылке, рукава платья были закатаны по локоть, корсет был изгваздан остатками зелий и испарениями от котла. Ноги её уже подкашивались от усталости и были ватными.       В холодном подземелье, где она находилась, было только трое покорных, подчинённых беспощадным колдовством султанши, слуг. Двое из них немыми тенями стояли по обе стороны от мраморного стола, на котором в небольшой ледяной ванне лежало тело шехзаде Селима, полностью покрытое снегом и льдом для сохранения плоти. Третий же стоял неподалёку от султанши, готовый исполнить любой её приказ.       Михримах сосредоточенно возвела руки над котлом, бросив последний взгляд на Гримуар, раскрытый на небольшом постаменте по её правую руку. Глаза султанши медленно наполнились алой кровью, губы её зашептали странные формулы.       Пасс руками — и едкого цвета дым уплотнился и последовал за движениями ладоней Михримах, которые она направила на саму себя. Дым опустился на землю и хищно, словно крадущаяся тень, подкрался к полам её платья. Влажный от пота лоб султанши исполосовало морщинами напряжения, она крепко зажмурилась, белые потрескавшиеся губы сошлись в тонкую линию. Дым змеёй облизал её ноги и затем поднялся наверх, к груди и горлу, сдавив его.       Михримах, издав сиплый звук, бесстрастно взяла в руку пузырёк с зеленоватой жидкостью и в один глоток осушила его. Жгучая боль тотчас охватила её горло, а в желудок будто вонзили дюжину тонких ножей. Она согнулась пополам и упала на колени. Рука, занятая колдовским дымом, затряслась от тщетных усилий.       — Ну же… ну же… — бормотала она в безумстве.       Персефона резко распахнула глаза.       Если бы евнух не был лишён рассудка, он бы всю жизнь в кошмарах видел эти страшные алые глаза султанши, окружённые чёрными синяками, и полопавшиеся от перенапряжения капилляры на серых белках.       Превозмогая боль, Михримах тяжело подняла руки перед собой и, сконцентрировавшись на звоне в своих ушах, выпустила из себя треклятую энтропию. Мысленно она приказывала крови в жилах евнуха перед ней вскипеть. Она желала именно такой силы, и цена ей была безразлична — хоть всё её тело вечно будет болеть, будто в него будут вонзать иглы.       Евнух остался неподвижен, цвет его лица не изменился. Только из горла его вырвался кашель.       Лицо ведьмы исказила злоба, и она взмахнула руками в отчаянном жесте, развеивая дым. Сила ярости и глухого отчаяния подняла её на ноги.       — Проклятье! — она в ярости пнула котёл ногой. Тяжело задышав, Михримах схватилась руками за волосы, словно в порыве вырвать их. — Дьяволово колдовство! Оно бесполезно! Бесполезно, если я не могу убить их одной мыслью! Будь всё проклято! Проклято!       Она почувствовала боль в корнях волос и ослабила хватку, придя в себя. Тяжёлое дыхание вырывалось из её рта клубками пара. Михримах с обессиленным видом взглянула на брата, спящего вечным сном в объятиях льда, и туман в её голове снова прояснился… в который раз за эти три дня. Всё двигалось по порочному кругу: Михримах в отчаянных попытках стать сильнее, могущественнее впадала в ярость, колдовство вырывалось из-под её контроля, чем доводило её до исступлённого гнева, а потом звенящая тишина глушила её, и она погружалась в молчание на несколько часов, собираясь с мыслями.       Ещё и это проклятое шипение в её голове…       Голос, который она слышала долгое время в минуты одиночества, превратился в тихую полифонию неразборчивых шепотков, которые только раздражали её ещё больше. Казалось, вся её сущность обратилась против неё. Ишкибал и Ксана были правы, твердя ей, что у колдовства есть сознание. И сейчас колдовство осознанно отвергало её, не признавая этот чудовищный диссонанс между разумом и душой, что сейчас и впрямь находились по разные стороны её сущности. Влияние на пространство требовало единства души и разума — то был первый постулат колдовства, бескомпромиссный закон.       Если бы только она стала такой же бесчувственной, как Ишкибал…       Но сейчас она больше ничего не может сделать.       Время пришло, как бы она ни оттягивала этот момент.       За Михримах уже некоторое время наблюдала тёмная фигура. Человек держался поодаль от султанши, чувствуя, что всё-таки не готов вмешаться в происходящее. Выглядел он явно не лучше, но на его лице, в отличие от Михримах, хотя бы были видны какие-то эмоции.       Султанша вдруг с ненавистью оттолкнула от себя немую куклу в лице евнуха, который отпрянул от толчка госпожи, но остался стоять на ногах, всё ещё держа руки в замке в жесте полной покорности.       — Селим, братик… — Михримах встала рядом с телом шехзаде и погладила его лоб. Голос её сочился трепетом и странным волнением. — Если бы ты только мог мне сказать, кто убил тебя… Я бы отправила душу этого человека в преисподнюю. Если бы я только могла увидеть прошлое… но я не так сильна. Мне твердили, что я могущественна… а я так бесполезна и беспомощна. Всё напрасно… Прости меня, братик…       Лицо её казалось мраморной маской, только глаза горели странной смесью ненависти, скорби и возбуждения. Она убрала прядь рыжих волос со лба шехзаде и нагнулась, чтобы невесомо поцеловать его.       — Просто подожди, Селим. Просто… подожди.       Подняв голову, Михримах Султан оглядела двоих евнухов и сухо приказала:       — Можете приступать.       Слуги молча придвинули два небольших стола с необходимыми для задумки султанши инструментами и снадобьями. Валиде Султан за этим уже не наблюдала: её мысли полностью зациклились на какой-то новой задумке. Подойдя к Гримуару, она принялась со страстью листать его страницы.       — Что они делают? — незнакомец наконец подал голос.       Михримах не отвлеклась от своего занятия, словно её вовсе не удивило присутствие нового человека.       — Бальзамируют тело, — совершенно бесцветно отозвалась она.       Шехзаде Баязид вышел на свет. Взгляд его, потухший, растерявший в своей пылкости и самоотверженности, не загорелся никакими чувствами, когда он услышал столь кощунственные речи. Если бы имамы услышали слова султанши, они бы прокляли её имя.       Баязид сам слишком религиозным никогда не был, но ещё пару месяцев назад бы бросился на сестру с порицаниями, граничащими с оскорблениями.       Впрочем, помнится, он едва не проклял её, когда узнал о её связях с колдовством.       Но этот шехзаде Баязид только приблизился к столу, чтобы ещё раз взглянуть на лицо брата.       Мёртв.       Всё так же мёртв.       Баязид поднял голову и в отдалении тёмной комнаты увидел совершенно живого и здорового Селима, рассматривавшего его с привычной скукой в пустых глазах.       Как такое возможно.       — Бальзамируют… — глухим эхом повторил ассасин, краем глаза улавливая телодвижения сестры. — Зачем?       Михримах замерла. Затем медленно повернулась, чтобы Баязид мог разглядеть в её профиле глубокую муку.       — Я хочу вернуть его к жизни, Баязид. Не сейчас. Когда дядя вернётся с валиде и Когтем Шабаша.       Султанша, произнеся эти страшные слова, искоса взглянула на младшего брата, чтобы оценить масштабы взрывной реакции гнева, который она ожидала испытать на себе.       Но ничего не обнаружила.       Она повернулась к нему с неприкрытым удивлением на лице.       — Ты не проклинаешь меня? Не клянёшься, что я более не твоя сестра?       Баязид бросил в неё совершенно бесстрастным взглядом. Затем отвернулся, втянув тяжело воздух носом.       — Что с тобой там случилось, Баязид? — спросила она тихо, вкрадчиво, знающе, как будто заранее знала, что брат не произнесёт ни слова, но даже его молчание послужит ответом. — Братство. Что они сделали?       Его скорбь можно было пощупать пальцами, но эта безучастность на его лице… Михримах предполагала, что младший брат будет рвать и метать, разбрасываясь ядовитыми клятвами, что лично вырвет печень тому, кто убил Селима, но видела лишь удушливую печаль на его лице. Такую печаль — она могла почувствовать интуитивно — время не смоет с него.       — Мы убьём того, кто убил Селима, правда, братик?       Брови Баязида дёрнулись в мимолётном выражении тоски, затем лицо его снова приобрело каменное выражение.       — Аллах покарает его, Михримах.       — Ты не станешь препятствовать моему решению? Это ведь… кощунственно.       — Не стану, — напряжённо ответил он. — Я больше не стану осуждать кого бы то ни было.       — А Мехмед? Валиде, когда она вернётся? Остальная семья? — она насупилась и сжала руки в кулаки. — Некромантия считается невозможной. Поднять умершее тело… это нереально. Но Сандро многие годы ищет такое колдовство, которое сможет нарушить законы жизни. То, что мы можем сейчас… этого недостаточно, но Коготь Шабаша сможет уничтожить это прокрустово ложе. Египтяне верили, что, бальзамируя тела, они сохраняют душу. А колдовство, согласно Гримуару, родилось именно там и именно тогда. Когда я обрету артефакт, я верну душу Селима обратно.       Звучало это совершенно чудовищно по меркам любого здравомыслящего человека, тем более мусульманина. Но отчаявшиеся люди были готовы на всё. Брат и сестра, прошедшие так много, не могли противиться призрачной возможности вернуть того, кого потеряли, возможно, по собственной вине.       Михримах чувствовала, как вина и долг рвали её пополам. Она воочию лицезрела последствия своей самонадеянности и гордыни: погибли её воины, чьи-то сыновья и кормильцы, едва не погибла беременная наследником Фема, тётушка, прибывший защищать их Алеш…       Не говоря уже о валиде, которая не отправилась бы к Ибрагиму, не влезь Михримах в дела колдовства и в пыточную дяди.       Она не могла сопротивляться ощущению, что должна наконец перестать быть ребёнком и взять на себя ответственность за свои поступки. Ей хотелось видеть себя могущественной и хитроумной колдуньей, некой смесью ведьмы Ксаны и самой Хасеки Хюррем Султан. Став Валиде Султан, она только уверилась в том, что достойна этой власти, что милостиво преклонила перед ней колено и предоставила возможность влиять на окружающий мир с помощью богомерзкого колдовского вмешательства.       Но любая власть — это не только права и возможности, но и обязанности и ответственность. Люди отравляются властью, крылья их у солнца обгорают, и они падают, потому что забывают об этом постулате. Теперь Михримах это понимала.       Она должна была думать своей головой и научиться брать ответственность за свои поступки. Она жаждала всё исправить, подчинить себе колдовство внутри себя и направить его разрушительную силу против их врагов. Единственное, что ей мешало…       Страх.       Чудовищный, животный страх.       Даже сейчас, когда она который день пытается убить этого несчастного евнуха с помощью энтропии. Михримах не уверена, что смогла бы даже шею ему свернуть с такой же лёгкостью, как двум адептам в Иншалосте при своём побеге. Страх путал ей все мысли с того самого дня на Горле Стамбула.       Когда она увидела Ксану, она не смогла признаться себе в том, что испытала дикий ужас при виде её. Там, внутри, где трудно было признаться в нём сполна, забаррикадировавшись за стеной из гордыни и самонадеянности. Она кинулась в бой, который знала заранее, что проиграет, потому что все её знания превратились в голове в пыль. Ей стало страшно совершить ошибку, пойдя против собственной наставницы, ведьмы опытнее её.       И она её совершила. И люди рядом с ней погибли.       И вот теперь Селим…       — Если бы я не плела в голове эти… интриги, — выдавила она внезапно с ненавистью в голосе, поджав губы, — если бы я вытащила Нурбану сразу, не заигрывая с Оздемиром, то Селим не пошёл бы к ней на выручку с принцем Генрихом, с этим ублюдком. Не погиб бы… Это я виновата в его смерти.       Она вдруг порывисто обняла брата, окружив его руками, как в детстве, когда нервы оставляли её, а Баязид уже вырос и казался выше и сильнее её. Михримах не проронила ни слезинки, но объятия её были отчаянными, крепкими, судорожными. Баязид молча обнял её в ответ, чувствуя, как раскалённая лава проходится по его диафрагме, обжигая внутренности.       — Я тоже виноват в его смерти, Михримах… — прошептал он тихо ей в волосы, но сестра не среагировала на эти слова осознанно, подумав, что он говорит типичные слова поддержки в такой ситуации. — Я тоже виноват…       Он снова поднял голову и встретился прямыми взглядами с фантомом Селима. Тот продолжал мучить его, появляясь то тут, то там; прожигал его глазами, полными сочувствия и жалости. Хуже наказания и придумать нельзя было.       Баязид погладил Михримах по голове.       — Нам нужно найти подставное тело, — произнёс он. — Дафн должен пройти по всем законам.       — Да… да, ты прав, — Михримах отстранилась от брата и вытерла увлажнившиеся глаза. — На это колдовство я должна ещё быть способна… Я смогу. Да, я смогу. Никто не заметит подлога… Даже наша семья.

***

      Железная дверь из-за сквозняка закрылась слишком шумно, и Фема зажмурилась, испугавшись, что те, кто остались за дверью, могли заподозрить её присутствие. Михримах Султан покинула подземную мертвецкую через другую дверь, оставив брата наедине с убитым, и Надя засомневалась, мог ли шехзаде Баязид услышать её.       Подставное тело? Оживить шехзаде Селима?       Михримах собралась повторить судьбу магистра Сандро и заняться некромантией?       Надя прижала руку к груди и тяжело вздохнула, почувствовав гудящую боль между рёбер. И бросилась обратно по лестнице наверх, чтобы вернуться во дворец. Мысли ужасали и пугали её. Уже в каком-то тёмном коридоре гарема она запнулась о полы собственного халата и опёрлась на стену, чтобы удержать равновесие. Остановившись, она задержала дыхание, почувствовав себя слишком странно, чтобы продолжать путь.       Что вообще происходило?       Она помнила только встречу с Ксаной на Горле Стамбула, помнила, как отключилась, помнила, как медленно пронесла всю свою жизнь под веками в размытых очертаниях, помнила мать Мирославу, мать Анну…       Она помнила, как нежные лица обеих матерей исказились страшной злостью, как руки их потянули её вниз, как какой-то странный луч света внезапно ослепил их, а стан её обняли чьи-то руки и потянули наверх, к солнцу…       И она проснулась в постели султана Мехмеда. Над ней плакал её младший брат Андрей, а вдалеке она увидела и своего возлюбленного с его тётушкой. Вокруг неё завертелись лекарки, недоумевая, как с ней в одночасье могло стать всё в порядке… Потом, когда опека этих назойливых женщин ей надоела, а гул в ушах стал почти невыносимым, она попросила Мехмеда отпустить лекарей.       Что-то с её кожей было не так. Она чувствовала себя невыносимо странно и не могла это описать. Словно бы она видела и ощущала себя как-то со стороны, оглушённо, не по-настоящему, как будто всё ещё пребывала во сне.       Мехмед замечал её состояние, но объяснял это как-то непостижимо для неё. Услышав о её просьбе выйти прогуляться по дворцу, он так странно на неё посмотрел, так тепло и так одновременно холодно. После приблизился к её кровати и тихо прошептал:       — Ты беременна, Турхан.       Надя замерла, почувствовав, как перекрывается её дыхание, как немеют конечности, как обездвиживающая тревожность поднимается из её нутра прямо к горлу.       — Повитухи ещё не могут это подтвердить, — выдохнул он. — Та колдунья сказала об этом. Ксана.       Услышав об этом, она вспомнила о родном отце. Вспомнила подвеску с медальоном, которую бросили перед ней ведьмы. Вспомнила о том, что его больше нет… что он умер в кошмарном сне, терзаемый этими тварями.       Что происходит. Что происходит с её жизнью.       Почему она так стремительно меняется на её глазах, почему в ней в одночасье стало так много боли и потерь? Почему она получает и тотчас теряет?       А ребёнок…       Обретя его, она тоже его потеряет?       Эта мысль как будто погрузила Турхан под воду. Она оставила слова Мехмеда без ответа, взгляд её расфокусировался; предвестница поднялась с кровати, переступая босыми ногами по ковру, надела на себя просторный халат и взглянула на себя в огромное зеркало.       Лохматые тусклые волосы, круги и синяки под блёкло-голубыми глазами, пугающий пустой взгляд, который смотрел куда-то за отражающую поверхность зеркала, дрожащие руки, сухая кожа, вся в ссадинах, ужасный кровоподтёк на виске, уже пожелтевший…       Взгляд её непроизвольно опустился вниз, на живот, скрытый за тканью ночной рубашки. Разумеется, никакой выпуклости там не могло быть, но почему-то она замерла, не в силах оторваться от этой части своего тела. Ладонь её бездумно легла на живот в каком-то странном эмоциональном импульсе.       — Турхан? — Мехмед оказался позади неё, невесомо опустив руки на плечи, взгляд его был мрачным, тоскливым. — Селим… моего брата убили.       Ей стало невообразимо страшно.       Её разум, чувства, интуиция, способности — всё это завертелось в водовороте вокруг одной пульсирующей в голове мысли, которую она тотчас связала со смертью отца Данилы и шехзаде Селима…       Плечи её задрожали.       Шехзаде Матео… сын Нурбану. Его отобрали у неё, едва он родился. Ксана и Каллисто собираются создать Культ из чернокнижников-полукровок.       С её ребёнком могут сделать то же самое.       — Где Михримах? — тихо спросила Фема, резко повернувшись к султану, который не ожидал такой внезапной смены настроения.       — Она, должно быть, внизу, в подземных комнатах дворца. Сестра там с Селимом, готовит его к дафну, это наша церемония похорон…       Турхан тотчас бросилась к дверям султанских даире, не обращая внимания на вопросы падишаха, которые он кричал ей вдогонку. Она не дерзила ему — она не слышала его. Надя ещё не знала о своих польских родственниках, которые были обустроены в Меджидийе, ей было глубокого безразлично всё, кроме этого сосущего чувства страха, которое пожирало её изнутри. В памяти её всё ярче проносились последние картины со стычки на Горле Стамбула.       И сейчас…       Когда она стала свидетелем разговора шехзаде Баязида и Михримах Султан о том, что та собирается прибегнуть к некромантии, едва в руках её окажется Коготь Шабаша… едва она услышала о том, что Михримах собирается повторить судьбу магистра, Надя окончательно потерялась в собственных чувствах.       — Как так выходит, что мы вечно встречаемся в самое неподходящее время, Соловей? — Надя вздрогнула, услышав голос неподалёку от себя. Обернувшись, она увидела растрёпанного Ишкибала. Глаза её загорелись. — Я бы не шатался по дворцу так беззаботно. В твоём-то положении.       Его как будто покачивало из стороны в сторону, несмотря на то, что плечом он опирался на стену. В руках энтропанта была бутылка вина, выглядел он ужасно: в глазах зияла бездна, под осунувшимися скулами гуляли бледные желваки.       — Аги! Где-то здесь видели Турхан-хатун! Скорее, отыщите её, иначе государь вам головы оторвёт! — раздался вдалеке голос какого-то евнуха. — Ай, напасть на мою голову, где же эта хатун!       Ишкибал издал усталый вздох и поманил растерянную Фему пальцем.       — Иди-ка сюда, спрячься в этой комнате, если не хочешь, чтобы над тобой носились эти наседки без яиц. Если ты понимаешь, что я имею в виду, девочка моя.       Надя презрительно сморщилась, услышав двусмысленную похабщину из уст Седрика, но быть в окружении гаремской обслуги ей сейчас хотелось меньше всего. Она понимала беспокойство падишаха, и внутри её зудел стыд от того, что она бросила его после такого тяжёлого признания в смерти младшего брата… но вряд ли она смогла бы отыграть роль послушной и понимающей наложницы в эту минуту. Ишкибал не без труда отодвинулся от стены, предоставив ей возможность юркнуть в небольшую комнатку, где он, очевидно, отдыхал в одиночестве.       — Салем-ага! — пробегая мимо коридора, где было убежище Ишкибала, один из евнухов остановился и с подозрением уставился на энтропанта. — Ты не видел Турхан-хатун?       Ишкибал предусмотрительно спрятал бутылку за спиной, потрясши ей перед приоткрытой дверью, где спряталась Надя, намекая ей забрать её у него. Насупившись, предвестница брезгливо выхватила бутылку из его рук и плотнее прикрыла дверь, тем не менее оставляя себе возможность подслушать.       — Погляди на меня, Йилдыз-ага, — полупьяным голосом пробурчал Ишкибал, распростирая руки в приветственном жесте и приближаясь к евнуху, который недоумённо оглядывал его. — Мне разве сейчас до этого?       Оказавшись достаточно близко к евнуху, Ишкибал окружил его шлейфом неприятного запаха, следствия выпитого вина. Йилдыз-ага поморщился и помахал рукой перед своим носом.       — Аллаха ради, Салем-ага! Узнает Сюмбюль-ага, не сносишь ты головы — пить в такое время! Запрещено же! Ясак!       — А тебе, значит, ясак не писан? — хитро выгнул бровь энтропант, скрестив руки на груди. — Видал я давеча, как ты квасил в амбарном помещении с Ферхатом. Или это был забродивший яблочный чай?       Йилдыз побледнел, слившись с цветом стен. Гнев его праведный тут же улетучился, он приблизился к Ишкибалу, зашептав с какой-то толикой обречённости:       — У него сын умер. Только это секрет, не вздумай разболтать! — оглядевшись, он вздохнул: — Заделал его ещё до службы в гареме, по совсем зелёной молодости. Девица умерла при родах. Сын вот вырос сиротой и пошёл служить в полке бостанджи, которые охраняли Михримах Султан на Горле Стамбула. Ты и сам, наверное, видал его там. Погиб мальчишка, покромсали его и изувечили так, что опознать было непросто… Бедный Ферхат-ага, я думал, он с ума сойдёт.       — Пускай держится, — дежурной фразой закончил эту тему Ишкибал, хлопнув евнуха по плечу. — А у меня свои тут горести. Так что не мешай мне. Иди ищи Турхан-хатун. Бог в помощь.       — Ладно, — буркнул он, услышав вдалеке шаги других слуг, затем погрозил Седрику пальцем: — Не попадайся, Аллаха ради. Ты же наперсник Михримах Султан, вмиг лишишься её доверия, если заподозрит тебя в пьянстве. Шехзаде Селим умер, и она из подземелий не выходит уже которые сутки. Не станет с тобой церемониться, может и казнить.       — Счастьем будет умереть от руки нашей достопочтенной султанши, — хмыкнул Ишкибал, скрестив руки на груди.       Когда Йилдыз-ага унёсся прочь искать нерадивую наложницу падишаха, лицо Ишкибала вмиг растеряло во всей своей пьяной безмятежности и приобрело суровое выражение. Спина его выпрямилась, он тяжело вздохнул и вернулся в свою комнату, закрыв за собой дверь. Фема налила себе в кубок простой воды и уселась в нагретое энтропантом до этого кресло.       — Что за ирония, Соловей. Ты поражаешься этой ситуации так же, как я?       — О чём ты? — спросила она хмуро.       — Я скрываюсь здесь от собственных демонов и от твоих досточтимых друзей и родичей, которые порубят меня на фарш, если я стану маячить у них пред глазами, — Ишкибал выставил вперёд руку и начал демонстративно загибать пальцы. Тут серые глаза хитро сверкнули на неподвижную Фему. — Как думаешь, что здесь общее, а что различное, Соловей? Ответ получится отнюдь не очевидным.       Турхан презрительно фыркнула, устраиваясь в кресле поудобнее, чувствуя себя на удивление терпимо рядом с убийцей собственной семьи. Впрочем, она не могла лукавить, утверждая, что это её состояние не было связано с тем ничтожным видом Ишкибала, который она лицезрела. Ещё на Горле Стамбула она видела, как он страдал. Это не могло не доставлять ей удовольствие.       — Значит, клан матери Астрид уже здесь? — она подняла брови.       — О-хо-хо, — ахнул с фальшивым удивлением Ишкибал. — Сколько равнодушия в этих словах у тебя получилось, цветочек. Неужели ты уже в курсе дел? Твой прирученный султан рассказал тебе, что ни Астрид, ни кто-либо из её клана не навестил тебя, пока ты валялась в беспамятстве в кроватке падишаха?       Веки Фемы сузились, увлажнённые водой губы изогнулись в неровной дуге. Конечно, ничего такого Мехмед ей не рассказал. Она знала о том, что польский клан должен был прибыть со дня на день, но не знала, что это случится так скоро.       Услышанное задело её, но она проглотила горечь обиды.       — Я не настолько наивна, чтобы полагать, что они прибыли сюда ради меня, Ишкибал. Астрид здесь ради Алеша. Его способности очень ценны.       — Ты видела, что он сделал? — с любопытством спросил энтропант, принявшись ходить вокруг кресла Фемы, которую этот жест напряг ещё больше; она вжалась в кресло, мышцы её напряглись, но она не подала виду. — Он такой же, как ты, Соловей. Полукровка. Более того, он знал об этом. Знал о тебе. Знал, что вы похожи. И молчал.       На последних словах он оказался позади неё, и слова его обернулись шёпотом и прошлись по её макушке неприятным дуновением воздуха. Турхан зажмурилась, подавляя тошноту и те воспоминания, что вновь загорелись у неё под веками, и громко поставила кубок с водой на столик.       — Дядя о многом молчал, — взгляд её наполнился неожиданной злостью. — Он молчал о том, что Тодор долгое время находился у матери Астрид, зная, как он поступил с моей семьёй.       — Какой из, напомни? — глумливо поинтересовался он, усмехнувшись, когда увидел вспышку ярости на лице Фемы. Предвестница сжала руки в кулаки, как тигрица, готовящаяся к прыжку. — Не кричи только, Соловей, бездны ради. У меня голова болит. Хочешь убить меня — могу упростить тебе задачу.       Сказанное настолько удивило и заинтриговало Надю, что гнев её поутих. Ишкибал лениво дошёл до камина и взял в руки кочергу. Вдумчивый пасс руками — и кочерга на глазах Фемы превратилась в кинжал. Разглядев оружие в руках энтропанта, Надя сначала удивилась, затем на лице её вновь проступил гнев, который в конце концов сменился ядовитым презрением.       — Кинжал моей мамы… Разумеется. Ты оказался не только убийцей, но и мародёром.       — Я им не пользовался. Просто забрал. На память.       Ишкибал почти всучил предвестнице кинжал, как будто передал в руки какую-то безделушку. В лице он не изменился ни на йоту, когда нагнулся к своему импровизированному винному погребу и выудил ещё одну бутылку, без труда откупорив её. Фема сжала в кулаке рукоять кинжала и откинулась на спинку кресла, не в силах сдерживать рвущиеся наружу вопросы.       Он отдал ей кинжал, словно умоляя её убить его… При этом на лице его не было ни трагедии, ни боли, ни разочарования в себе. Он выглядел мёртвым, иссушенным, но всё же он оставался Ишкибалом, она могла в этом поклясться: это были те же самые голодные серые глаза, похожие на змеиные, которые она видела на Аксайских холмах. Только тело его было взрослее, а волосы — чуть длиннее.       Это определённо был тот же убийца-Ишкибал.       И всё же и как будто не он. Ведь Фема могла с ним разговаривать. И разговаривала. Разум её требовал мести, возбуждая все те эмоции, которые бы помогли ей накинуться на него и хладнокровно убить… И всё же что-то ей мешало. То ли она видела за этой маской что-то, что кричало ей о том, что если она и убьёт его, то убьёт не «того» Ишкибала, который разрушил её жизнь.       Или что-то внутри неё останавливало её, не позволяя опуститься на уровень убийцы, которым он по-настоящему был.       — В чём твоя мотивация, Ишкибал? — наконец спросила она на выдохе, голос её сочился холодом. — Почему ты всё ещё здесь? Надеешься на искупление после всего, что натворил?       Ишкибал пригубил горлышко и громко хмыкнул, повернувшись и смерив Фему насмешливым взглядом.       — Соловей, я на исповеди? Прости, забыл распятие. И ширмы не хватает.       — Зачем ты отдал мне кинжал моей матери? — она продемонстрировала ему стилет, как будто он мог забыть о том, что отдал ей его мгновение назад.       — Я создаю иллюзию альтруизма, — нараспев произнёс он, выглядывая в окно и наблюдая заснеженный дворцовый сад. — Пытаюсь задобрить тебя, чтобы ты, возможно, заступилась за меня перед своими родичами, когда те решат наконец сыграть в Страшный суд и поставят меня перед престолом, где мать Астрид наденет робу Папы Римского и…       — О, замолчи, бога ради! — прорычала Фема, взмахнув ладонью. — Рассказывай эту чушь кому-нибудь другому.       — Недостаточно убедительно? Прости, это всё вино, — он кивком указал на бутылку. Но, увидев после воцарившегося молчания полное уверенности и скепсиса лицо Соловья, он раздражённо вздохнул. — Бездна… Соловей, что ты хочешь от меня услышать, чёрт тебя подери? Раскаяние? Исповедь? Увещевания о том, что я изменился? Это не так. Я ничего не делаю без причины, ты это хорошо знаешь. Так зачем спрашиваешь?       — Зачем ты отдал мне кинжал моей матери? — повторила она вопрос, внятно и чётко расчленив предложение на слова, как будто он плохо её слышал. — Это не акт альтруизма, не манипуляция и не желание освободить свою комнату от завалявшегося хлама, вроде своих культистских трофеев… Так в чём причина?       Они встретились прямыми взглядами.       Как на Горле Стамбула.       Как на Аксайских холмах.       Предвестница не отводила взгляда ни на миг, не моргая, не изменяя эмоциям, что в него вложила. Она не скрывала ни своего презрения, ни интереса, ни откровенного таинственного посыла, который несколько оглушал Ишкибала.       Когда он первым отвёл взгляд, Фема почувствовала, как кончили пальцев наполнились кровью от ощущения торжества. Он сдался.       — Взгляни повнимательнее на лезвие, Соловей.       Надя послушно принялась разглядывать сталь клинка, пока бурые пятна не привлекли её взгляд.       — Кровь?       — Моя кровь.       Она резко подняла на него голову, сдвинув брови на переносице.       — Не стану цветисто разукрашивать свою речь, Соловей, так что буду краток, — он развернулся к ней всем корпусом, и Надя напряглась внутренне от того, насколько непривычно серьёзным и суровым он внезапно стал выглядеть. — Если ты заподозришь меня в причинении какого-то вреда тебе и твоим друзьям — ты вольна подавить меня. Или даже убить. Если сочтёшь нужным. Я не стану противиться этому.       Фема оглушённо уставилась на энтропанта огромными, как два блюдца, глазами, не произнеся ни единого звука. Седрик рассматривал её лицо несколько долгих секунд, после чего с досадой скрипнул зубами.       — Сколь вы, беременные, впечатлительны… — он внезапно театрально застонал. — Бездна, сотри это выражение со своего лица, Соловей, меня сейчас стошнит.       Но она и не собиралась этого делать ни на секунду. Её грудную клетку заполнила смесь насмешки и злорадства. От гнева не осталось и следа.       Ей было противно от своей доброты, но она чувствовала, что где-то внутри зашевелилось даже сочувствие, которое ей было невыносимо сложно игнорировать.       — Если бы ты начал «разукрашивать» свою речь и рассказывать сказки о раскаянии, я бы швырнула в тебя этим кинжалом незамедлительно, — прошелестела она и внезапно решила сменить тему. — Ответь-ка мне. Когда ты нашёл моего отца и привёл ко мне, ты сказал, что только он знает, как я стала той, кем являюсь. Ты мог заставить его сказать тебе об этом с помощью колдовства. Почему не сделал этого?       — Разум твоего отца крепок, как сталь, — повёл плечом Ишкибал. — Подобраться к нему на его же территории было крайне непросто. А заставить его выслушать меня — вдвойне.       — Тебя это никогда не останавливало, — покачала головой она, не сводя с Ишкибала, что нервно ходил по комнате, мрачного проникающего взгляда исподлобья. — Ты достаточно хитёр, чтобы пригрозить ему, начать манипулировать. Ксана и Каллисто… добрались до него, — она подавила боль в груди. — Ты бы тоже смог. Так почему?       — Соловей, не многовато ли откровений на одну встречу заклятых врагов? — он стремительно терял терпение, но Надя цеплялась именно за это, понимая, что движется в верном направлении. — Одна моя правда — и всё, ожидаешь беседы по душам? Что дальше? Нальём ром и будем скорбеть по почившему принцу?       — И на Горле Стамбула… — Фема проигнорировала его сарказм и наконец поднялась с кресла, чтобы поравняться с ним. Ишкибал всё ещё отказывался смотреть ей в глаза. — Михримах была в опасности. Все эти сказки о твоём равнодушии не произвели впечатления даже на твоих ведьм. Ты мог прикончить их, если бы захотел, воспользовавшись своей хитростью. Но колдовство ты использовал только тогда, когда это едва не стоило тебе жизни. Когда над Михримах нависла угроза смерти, ведь так? Значит, до этого ты не использовал колдовство осознанно. Так почему?       Ишкибал повернул к ней лицо, выражением он был похож на ощерившегося волка.       — К тому моменту я не пользовался колдовством уже долгое время. И всё… вышло из-под контроля.       Наде не нужно было рассказывать теорию взаимодействия колдунов и Первородного, чтобы она быстро сообразила, о чём шла речь. Скрестив руки на груди, она спросила:       — Не пользовался. С каких пор?       — С того дня, как очнулась принцесса.       — Взыграла совесть?       — Может быть, — он решил не отнекиваться. — Но, как бы там ни было, Мола Фис недоволен этим. Если я не колдую, не следую заветам беспространства, нашей сделке — это медленно сводит меня с ума. Тогда, когда они мучали Михримах, у меня в голове как будто что-то обрушилось. Я снова упал в беспространство, вернулся к колдовству. Боюсь, это проклятие, от которого невозможно сбежать, как бы я ни пытался.       — Так это правда. Связь между чернокнижником и беспространством… это как договор.       — Верно. Кошмары, страхи, потеря контроля над собой и своим разумом… Всё, что мы используем как своё оружие, может однажды обернуться против нас самих. Тонкая оболочка разума слабеет день ото дня. И если я снова сейчас перестану колдовать — лишь вопрос времени, когда я окончательно сойду с ума. А когда я колдую из необходимости, я точно так же медленно травлю себя. Такая вот история, Соловей. Именно поэтому я хочу, чтобы ты подавила меня тогда, когда этот день настанет.       — Дважды можешь не просить, — она снова опустила взгляд на кинжал Мирославы. Что-то внутри неё свербело, когда она смотрела на рукоять, где была выведена литера М.       — Я удивлён, что ты не задала кучи вопросов. Ты знаешь о подавлении? — он не сдержал искреннего изумления в голосе.       — Слышала обрывки историй. Менторы-чернокнижники усмиряют своих подопечных, лишая их зловредных эмоций, а предвестники теоретически могут их подавить, разорвав безвозвратно связь с беспространством и Первородным, — она кивнула, демонстрируя свою осведомлённость. — Правда, они фактически превратятся в безвольных кукол, лишённых не только чувств, но и разума. Оболочку без рассудка. Поэтому подавление невозможно без крови чернокнижника и его угнетённой морали.       Ишкибал едва удержался от того, чтобы иронически не присвистнуть. Разумеется, он знал о том, что, несмотря на всё, девчонка обладала неплохим умом, чтобы запомнить из уроков старика Витольда то, что ей было интересно самой. И всё же был почти впечатлён.       — Раз уж у нас такой откровенный разговор случился, Соловей, поведай-ка мне, откуда ты так неслась? За тобой гнался чёрт?       Надя задумалась, прищурив один глаз, и оценивающе оглядела Ишкибала. Казалось, она пыталась прикинуть возможные сценарии развития событий в случае, если расскажет ему о том, что слышала.       — Михримах хочет воскресить душу своего брата, когда получит Коготь Шабаша, — произнесла она ровным голосом, внимательно наблюдая за реакцией Седрика. Тот расширил глаза, нахмурив брови. — Она может стать такой же одержимой, как Сандро.       Вся игривость, любые её остатки, начисто стёрлись с лица энтропанта. Серые глаза наполнились серьёзностью и даже каким-то призрачным ужасом. Руки, которые он держал скрещенными на груди, сжались в кулаки.       — Ты слышала это своими ушами? Или это догадки? — сухо произнёс он.       — Своими ушами. Баязид и Михримах обсуждали подлог тела на церемонии похорон. Она приказала своим околдованным слугам забальзамировать тело Селима, якобы руководствуясь теорией о египетской некромантии.       — Она знает, что это лишь домыслы и теории?       — Почём мне знать, о чём ей известно, — пожала плечами Фема, горько поджав губы. — Но Баязид поддержал её. Мне это показалось странным.       Соловей заметила, как пальцы Ишкибала задрожали от внезапного перенапряжения. На его шее вздулись вены. Он успел узнать, как мыслила маленькая страстная принцесса. Её крошечное сердце разрывалось от боли, ненависти и вины, а именно эти чувства были сильнейшими катализаторами, мотивирующими к действию и способными полностью перешить сознание человека.       А зная о том, как он был зависим от их связи… Этот путь мог в прямом смысле привести их обоих в преисподнюю, прямо к Первородному в объятия.       Он не удивлялся словам евнуха о том, что Михримах не покидала подземелье, потому что знал о каждом шаге и вздохе своей подопечной. Чувствовал, как ей было плохо, как она пыталась совладать с колдовством и не могла. Это же сказывалось и на нём, а его собственное состояние — на ней. Но он попросту не мог посмотреть ей в глаза и тщательно отгонял от себя любые мысли о ней.       Тщетно.       — Бездна, глупая принцесса! — неожиданно взорвался энтропант, взмахнув руками и отвернувшись от вздрогнувшей Фемы. Подойдя к подоконнику, он вцепился в его края пальцами и напряжённо сжал камень. Спина его сгорбилась. — Почему тебе показалось это странным? Поведение принца, я имею в виду.       — Он упрямый моралист. Однажды он проклинал Михримах просто за то, что она заинтересовалась колдовством, которое погубило их отца и разрушило империю. Такое должно было вывести его из себя, но не вывело. Он легко согласился с ней.       Ишкибал сощурил глаза, чуть повернув голову к Соловью.       — Маленький принц чувствует вину… — прошелестел он задумчивым тоном. — Только вина может заставить нас пойти против собственных убеждений.       — Разумеется, он чувствует вину. Они всю жизнь цапаются с принцем Селимом…       — Не такая вина. Серьёзная вина, — он резким движением отодвинулся от подоконника и обвёл взглядом свою комнату. Губы Фемы инстинктивно дёрнулись в отвращении при виде этого хищного змеиного взгляда, который она так часто видела. — Нужно узнать, что же такое скрывает наш маленький принц, чтобы заставить Михримах избавиться от этой затеи. В кои-то веки, Соловей, у нас появилась общая цель.       — Ты так беспокоишься о том, чтобы Михримах не превратилась в твоего бывшего хозяина? — выгнула бровь Надя, впрочем, насмешки в её взгляде не было; наверное, она бы не рискнула сейчас швыряться в нестабильного Ишкибала неосторожными словами. — Почему? Тебя трогает нравственность и чистота её души?       Ишкибал издал раздражённый вздох, потерев переносицу. Он взглянул на Фему сквозь пальцы, и это показалось устрашающим.       — Можешь думать, что там тебе больше по душе, Соловей. Но существование принцессы — это, в общем-то, наверное, единственное, что волнует меня сейчас, помимо собственной жизни.       Фема помолчала, после чего отвернулась и бросила равнодушное:       — Верю. Хоть ты и паршивый ублюдок, который заслуживает самых страшных страданий.       — Спасибо за поддержку, Соловей. Я бы расплакался, но не при тебе.       — Что предпримет Ксана? — вдруг резко спросила Фема. — Когда она вернётся в Иншалост, узнав обо всём… что случится? Как это отразится на ходе войны?       Ишкибал неопределённо пожал плечами.       — Понятия не имею. Я знал её меньше и хуже, чем Сандро. Малютка Клариче… жестока, но у неё есть совесть, чувство долга. При этом она отчаянна, ей нечего терять, если она поймёт, что брат предал её. И поэтому она непредсказуема, в отличие от него.       На лице Фемы проступил скепсис.       — Так Сандро предсказуем для тебя?       — Когда мотивы человека ясны — да, его поступки просто просчитать. Я всегда уважал жёсткость и хитрый ум Сандро, когда предполагал, что эти его качества направлены на блестящее возвышение Культа. Это романтично и поэтично. Но если всё это, — он развёл руками, — было направлено на то, чтобы втянуть душу мёртвой донны в тело малютки Клариче и… — он вдруг замолчал и издал мерзкий смешок.       Ишкибал удивился сам себе, заметив, что ещё что-то могло показаться ему отвратительным в этой жизни. Что Сандро вообще грезил себе, представляя тот день, когда колдовство, гипотетически, исполнило бы его желание? Что он будет делать со своей матерью, видя перед собой лицо Ксаны?..       Омерзительно.       Он задумчиво погладил уже тронутой щетиной подбородок. Ему следовало корить себя за то, что слишком попустительствовал возвышению Клариче и Алехандро без должного надзора. И теперь он оказался на противоположной от них стороне, совершенно растерянный, как бы ни пытался казаться иным. Мыслить трезво ему мешало собственное тело. Последние несколько дней Седрик толком не спал, ожидая, что Первородный покрошит его существо в первую же ночь и при первой же возможности, но ничего не было. Он не являлся ему. Ишкибал погружался в короткое забытье, не видя ни снов, ни кошмаров, ничего. Закрывал глаза и как будто тут же их открывал, спустя время.       Интуиция подсказывала Ишкибалу, что Мола Фис что-то задумал. И это что-то явно касалось принцессы, иначе его внезапную «милость» никак не объяснить.       Если это было как-то связано со страшными и опасными мечтами, поселившимися в головке принцессы… Если это было его науськиваний дело…       Внезапно что-то внутри Седрика загудело, засвербело, как будто он затылком почувствовал чьё-то присутствие. Резко развернувшись, он бросился к дверям и распахнул их, высунув голову. За поворотом коридора он увидел лишь кусок чёрного парчового платья.       Персефона.       — Принцесса! — крикнул он Михримах вдогонку и бросился за ней. Повернув за угол, он увидел, как тонкая фигурка, облачённая в траурные одежды, не сбавляя шага, направлялась прочь от него.       

***

      — Султанша! Вам чем-нибудь помочь?       Хатидже зажмурилась, подавляя раздражение, и повернулась, чтобы увидеть заискивающее лицо какого-то евнуха. Тот занимался вместе с остальными слугами уборкой снега в дворцовом саду — и, видимо, увидеть госпожу в этой части Топкапы было удивительным для него.       Сестра почившего султана стояла напротив расчищенного входа в Айя-Ирену, православную церковь, оставшуюся со времён Палеологов. На самом деле евнух окликнул султаншу не просто так: разгребая сугробы на дорожках, он пристально наблюдал за укутанной в меха женщиной, которая уже длительное время просто неподвижно стояла напротив входа, не решаясь войти.       А Хатидже и не чувствовала хода времени.       — Внутри кто-то есть? — спросила она, проигнорировав вопрос евнуха.       Тот озадаченно перевёл взгляд с султанши на церковь.       — Это же оружейная, госпожа. Кому там находиться так долго? — увидев немое ожидание на лице терпеливой султанши, евнух зардел. — По крайней мере, я никого не видел, кроме Алеша-эфенди. Но то было утром, что ему там де…       Хатидже тотчас оставила общество аги и уверенным шагом направилась к вратам. Оказавшись в двух шагах, она снова остановилась: на секунду возникшая смелость снова потухла. Она ни разу не была в Айя-Ирене за все свои годы проживания в огромном Топкапы. Не представлялось ни возможности, ни желания. Что ей там было делать? Внутреннее убранство разглядывать ей было не по сердцу, а рассматривать многочисленные аркебузы, сабли и ятаганы, уложенные в деревянные ящики, — тем более.       К тому же, раньше она задавалась вопросом, что подумает её Всевышний, если она переступит порог православной церкви? Простит ли её за это?       Хатидже помнила, как взгляд её то и дело падал на христианскую церковь, расположенную у ратуши на Солнечном берегу. Вид на неё открывался и из окон кухни дома Томаса Кромвеля, и, помогая Анне с готовкой чая, она бросала на неё заинтересованные взгляды. Любопытство свербело внутри.       Рука её опустилась на железное кольцо, сжала его.       Алеш точно был внутри, она чувствовала это. Почему он не навестил её, пока она была без сознания? Он ведь спас ей жизнь. В прямом смысле слова.       Тревога высасывала из неё силы. Нужно было покончить с ней.       И она потянула на себя кольцо, отворяя тяжёлые двери в церковь.       Сердце её тотчас заколотилось быстрее, разгоняя кровь по сосудам. Тревожность уступила место радости, когда она увидела спину Алеша Венедиша, который стоял на коленях перед алтарём и, видимо, молился. Султанша осторожно прикрыла за собой двери, поскольку услышала отголоски молебна.       Запах ладана и древнего камня тотчас окутал её, таинственным образом успокаивая тревогу. Она потёрла замёрзшие ладони, чтобы согреться, и огляделась. Куполообразные потолки, исписанные где-то уже стёршимися от времени фресками, сюжет каждого из которых Хатидже теперь хотелось бы узнать, создавали очень странное впечатление оторванности от мира. Медленно переставляя ноги в сторону Алеша, Хатидже прислушивалась к собственным чувствам.       Внезапное спокойствие и умиротворение.       Впервые за очень много лет.       — Что привело вас сюда? — спросил её Алексей, совершенно не удивившись её приходу.       Хатидже вздрогнула, не ожидав, что её так быстро разоблачат, и заметно смутилась. Он даже не повернул головы, продолжая стоять на коленях напротив престола, — каменные стены перед ним были украшены изображениями пророка Исы. И он снова обращался к ней на уважительное «вы».       — Я… хотела увериться, что с вами всё хорошо, — слегка подрагивающим голосом ответила султанша.       — Со мной всё хорошо, пани.       Глаза Алеша были блаженно закрыты, тёмные ресницы ничуть не подрагивали — он был совершенно невозмутим; руки он держал сведёнными в молитвенном жесте. Хатидже нахмурилась, заметив, что он был в простых штанах и рубашке, плечи его покрывал совсем лёгкий плащ.       — Вы же простудитесь.       Вдруг он медленно открыл глаза и повернул голову. Хатидже почувствовала холодок, пробежавшийся по спине, когда взгляды их встретились. Это был всё тот же Алеш: это были его идеально очерченные губы, мягкие светлые волосы с плешью на затылке, которую он скрывал, убирая волосы в хвост… Это были его тёплые голубые глаза, в которых читалось столько света и доброты, столько совершенно непостижимой для порочной человеческой души безусловности…       Но сейчас Хатидже могла прочитать в чертах его лица какую-то едва стёртую муку, а за теплотой его глаз — какую-то холодную стеклянную отчужденность. Она испугала её, но одновременно и зажгла что-то внутри неё, что дремало, должно быть, много-много лет.       — Алеш… — она заговорила и возненавидела себя за тот слабый тон, что продемонстрировала. Поджав губы, она смочила горло и стёрла неуверенность со своего лица. — Поднимитесь. Давайте поговорим.       Вопреки её ожиданиям, предвестник совершенно невозмутимо поднялся, отряхнув свои колени, перекрестился перед ликом Исы и затем повернулся к ней. Движения его вновь озадачили Хатидже — они были механическими, совсем не похожими на жесты Алеша, которого она видела раньше. Султанша глубоко вздохнула и села на скамью неподалёку от алтаря. Венедиш проследил за её шагами, а после присоединился к ней, когда султанша призывно указала жестом ладони на место рядом с собой.       — Я хочу поблагодарить вас за своё спасение, — начала она робко. — Вы едва не лишились жизни, защищая мою. Вряд ли найдутся слова, которые бы выразили всю признательность, которую я испытываю.       — Ни в коем разе, пани, — ответил со всем спокойствием Алеш. Он сидел с прямой спиной, сложив руки на коленях, и взгляд его никак не менялся. — Даже если бы я погиб, это было бы не зря. Я бы ни за что не позволил вам погибнуть там.       — Что с вами случилось, Алеш? — не выдержав этой преамбулы, спросила она прямо. — Прошло уже несколько дней. Мне доложили, что вы почти не едите и беспрестанно молитесь тут. Что вас тревожит?       — Почему вы решили, что меня что-то тревожит? — спросил он.       — Я успела узнать вас в той достаточной мере, чтобы судить о том, является ли ваше поведение естественным или нет.       — И что же смущает вас?       — Вы спокойны и ласковы, как и всегда, но теперь ваше спокойствие напоминает мне… — она опустила голову и облизнула губы, увидев, как пристально Алеш взглянул ей в глаза, — …спокойствие покойника. Вы спасли мне жизнь и не навестили меня ни разу. Почему?       Венедиш вздохнул.       — Я могу быть с вами откровенным?       — Это всё, чего я прошу.       — Я согрешил, пани, и согрешил чудовищно. Чтобы отмыться от этого, я буду молиться до тех пор, пока душе моей не станет лучше, пока Господь не простит меня.       — Где вы согрешили? — Хатидже хмуро сдвинула брови и немного наклонилась ближе к Алешу, который продолжал сидеть в той же неподвижной позе.       — Есть вещи, которые мне будет довольно сложно объяснить вам. Не потому, что я посмел бы сомневаться в вашем уме, пани, но потому, что история эта длинная и болезненная для меня.       Султанша сжала руки в кулаки. Она заметила, как пальцы Алеша едва заметно дрожали — то ли от волнения, то ли от холода. Ей невыносимо захотелось снять с себя меховую накидку и положить ему на плечи. А ещё ей хотелось обнять его, окружить руками этот сильный стан и позволить высказать всё, что накипело на его несчастной душе.       — То, что происходило на Горле Стамбула, я всё это видела, — в голосе Хатидже звенела страстность. Она была полностью уверена в собственных словах. — Я замечала нечто ещё тогда, когда вы сыграли в игру на жизнь Андрея с Кирамом-авджи… Вы особенный, я давно это поняла. Но и что с того? Все человеческие существа — рабы Всевышнего, грешные, порочные. Отчего вы думаете, что провинились больше других? За что вы наказываете себя?       Алеш улыбнулся одними уголками губ. И всё же было в этом что-то невообразимо холодное, всё такое же отчужденное, как и до этого. Она начала чувствовать, как руки и ноги покалывало от странного волнения — ощущения, что все её слова не доходят до него, пролетают мимо.       — Пани, я не наказываю себя. Служба Всевышнему ни в коем разе не может быть наказанием. Это благословение, которое мне хватило тщеславия увидеть… — Алексей сгорбил спину и уткнулся подбородком в сведённые шпилем руки. — Много лет назад на моих руках погибла девушка, столь же невинная и хрупкая, как вы. Её звали Лиза. Тогда, когда я больше всего на свете желал, чтобы она выжила… Лиза погибла. Тогда мои дар и проклятие покинули меня. Потому что чувства мои опутали смертные плотские желания и страхи. Мои демоны порока вырвались наружу, запутали меня, лишили меня здравомыслия, трезвости рассудка, и она погибла.       Хатидже поражённо слушала его речь. Губы её приоткрылись, но вопрос так и не сорвался с них.       — Вы думаете спросить, как я могу связывать любовь к человеку и демонов? — Он бестрепетно взглянул на неё. — Тогда во мне кричала не любовь, пани. А страх. Страх ошибиться и испытывать чувство вины, страх жить дальше с этим грузом, с этим проклятием. Я думал не о Лизе в те минуты, как лечил её, а о себе. Любовь эгоистична, это я уяснил для себя. Поэтому она погибла.       — Значит, дар исцеления, посланный вам Всевышним, действует тогда, когда вы не испытываете любви? — Глаза её распахнулись в недоверии.       — Этот дар не был никогда послан Всевышним, и мне стоило огромного труда смириться с этим. Господь никогда не позволит ни одному смертному вмешиваться в дела других смертных. Это нарушает течение мироздания. То, что исцеляло людей, было безжалостной шуткой Первородного Колдовства. Поэтому условия так чудовищно несправедливы. Способности мои оставили меня в тот миг, когда я увидел, как жизнь почти вытекла из вашего тела. Тогда… я словно тоже умер вместе с вами. В глазах моих потемнело, и я бросил Господу вызов… — Веки его снова закрылись, лоб прошили глубокие морщины, свидетельствовавшие о чувстве стыда, затопившем его существо. — Я надеялся, что умру, я молил об этом, лишь бы вы не погибли. Я обвинял Его в этом. В попустительстве, в равнодушии.       Теперь его напряжённо сведённые в замок руки задрожали крупной дрожью. Сердце Хатидже заполнило сострадание и невыносимая нежность, и она импульсивно протянула ладони к его рукам, словно делясь собственным теплом. Его плечо соприкоснулось с её.       — И вы выжили, — он повернул к ней голову, и Хатидже увидела, как в этих прекрасных голубых глазах заблестела влага. — Я проклял этот мир, равнодушие Господа, а вы выжили, Он спас вас. Отец наш… Он всемогущ, всемилостив и велик. И за то, что я сомневался в нём, пользуясь грязным колдовством и оправдывая свои мотивы божественным провидением, чтоб не утонуть в чувстве презрения к себе, я буду молить прощения до конца своей жизни. Иного бытия я более для себя не представляю. Иначе буду чувствовать себя ещё большим ничтожеством.       Брови её дрогнули. Разум начал лихорадочно придумывать слова, которые бы переубедили его. Но тут он почти незаметно приблизился к ней, и ей показалось, будто весь мир вокруг потемнел, и остались только они вдвоём.       — Вы знаете о чувствах, которые я питаю к вам. И если бы вы знали, как я мечтаю обнять вас, прижать к своей груди и заботиться о вас до конца своих дней… — Голос его был едва слышен из-за шёпота, но Хатидже разбирала каждое слово прекрасно; он не звучал неуверенно, ничуть: столько мужества и силы она не слышала никогда ни из чьих уст. — Минуты, что вы были рядом со мной, были счастливейшими в моей жизни.       Внезапно Алеш отвернулся от неё. Грудь султанши снова затопила тревога, когда она инстинктивно почувствовала, что он вот-вот ей скажет. Он совсем неназойливо отнял свои руки от её согревшихся пальцев, и это ранило её в самое сердце. Словно с тела её сорвали всю тёплую одежду и выбросили на холод.       — Но я знаю, что это всего лишь смертные плотские стремления, недостойные меня. И я не стану обманывать вас, пани: я чувствую, как противен себе из-за этого, — он сделал глубокий вдох, и тон голоса его стал суровее: — Вскоре после того, как война закончится, я тотчас покину вас и отправлюсь странствовать. Штефан обещал присоединиться ко мне в моей миссии. Я буду молиться о вас каждый день, пани. А теперь… простите меня.       Венедиш поднялся со скамьи, чтобы вернуться ровно к тому месту, где некоторыми минутами ранее предавался общению с Господом. Что-то внутри Хатидже как будто вспыхнуло, и она импульсивно поднялась вслед за ним и сделала несколько шагов к престолу.       — Алеш! — она почувствовала, как задыхается от собственных чувств, которые трепетали в ней. Венедиш замер на месте, но головы не повернул. — Не будь так строг к себе, умоляю. Всевышний велик, и то, что Он внял твоим молитвам, свидетельствует о том, насколько Он любит тебя! А значит… значит, ты достоин этой любви. Прости и ты себя!       — Я знаю об этом, — прошептал он. — И в том и лежит причина, почему я чувствую себя ничтожеством. Я всю свою жизнь относился к Его милости как к чему-то само собой разумеющемуся. Если я проживу так ещё хоть день… на Страшном суде я буду сам молить, чтобы меня отправили в преисподнюю, к дьяволу в объятия.       Хатидже задрожала всем телом, почувствовав отчаяние. Она не могла точно определить, проснулся ли в ней капризный ребёнок, или же в ней и впрямь говорил здравый смысл, свободный от догматов. Но она жаждала «достучаться» до него, а потому не успела остановить беспощадные слова, вырвавшиеся из её уст:       — И в том, чтобы бросить свои чаяния и желания, обозвав их смертными и плотскими, словно это что-то мерзкое, ты видишь спасение своё? Что заставляет тебя думать, что ты будешь по-настоящему счастлив от этого? Отчего ты веришь, что это смирение будет искренним, а не надуманным, иллюзорным, за которым ты спрячешься, словно…       Он повернул к ней голову.       Хатидже застыла на месте, вмиг позабыв обо всём, о чём мгновение назад говорила. Ей захотелось провалиться сквозь землю от того обвиняющего взгляда, которым насквозь прошили её голубые глаза предвестника. Он оставил её слова без ответа, и это было самое жестокое наказание, которое можно было придумать.       Опустившись на колени, Алексей погрузился в тихие молитвы. И как бы ни старалась Хатидже достучаться до него вновь, всё было тщетно. Ощущая себя совершенно потерянной, она позволила себе так же тихо расплакаться. Что она сказала не так? Алеш был совершенно несправедлив к себе, в том она была уверена.       И всё же.       Отчего она даже не попыталась понять его? Оттого, что он отказался от своих чувств к ней? К султанше великой османской династии?       Быть может, она была просто сверх меры эгоистична? Могла ли она признаться хотя бы самой себе, что решилась просить у Мехмеда благословения на развод с Ибрагимом не потому, что созрела разорвать их брак после того, как нашла у мужа платок Хюррем, а потому что хотела освободиться от дворца и…       …и что?

***

      Баязид почувствовал, как стальной обруч, сдавивший ему грудь, немного ослабил давление. Запрокинув голову, он издал упокоенный выдох. Что ж, стоило признаться в том, что состояние опьянения и впрямь неплохо прогоняло уныние и скорбь, что пожирали изнутри. Хотя бы временно.       Шехзаде приоткрыл один глаз и, увидев всё тот же неподвижный силуэт Селима в другой части мертвецкой, застонал.       — Ты всё ещё здесь, Селим… Сколько мне ещё нужно выпить, чтобы не видеть тебя, скажи? Молчишь? — Баязид притянул к себе бутылку вина и сделал залпом несколько глубоких глотков. — Ты даже мёртвый умеешь выводить меня из себя…       Он и помыслить ранее не мог о том, что станет напиваться до зелёных чертей, как его старший брат, в ком его это бесило едва ли не больше всего. Баязид в своей жизни нечасто употреблял алкоголь, и к тому же он знал меру. Попойка с Лукашем и Селимом была тем максимумом, который он мог себе позволить — да и она была способом ослабить переживания после стычки в деревне Шириндже. Всё было безобидно.       Пьянство он считал невыразимой слабостью, которую его старший брат отказывался в себе признать. Но теперь Баязид мог понять его так, как никогда раньше. Его брат не оживал, война не заканчивалась, и за стенами этой мертвецкой реальность грозилась вновь навалиться на него невыносимой ношей — но хотя бы в эти недолгие минуты одиночества давление на его затылке немного утихало, как и этот ужасный пожар в грудной клетке, погружающий в отчаяние и безысходность.       — Квасить от горя, — прозвучал звонкий манерный голос. Баязид поднял голову, чувствуя слабость в шее, и не без труда разглядел размытый силуэт мужчины. — Пить в одиночестве — даже Дионис бы такое не одобрил. Кощунство!       — Проваливай, Лукаш, — без обиняков буркнул шехзаде, упираясь затылком в мраморный стол, на котором лежало обработанное тело Селима. Плоть его укрыли белым покрывалом, и оставалось немного времени, прежде чем околдованные слуги Михримах унесли бы его в тайное место.       Запах веществ, с помощью которых проводилось бальзамирование, бил в нос и погружал в странный дурман ещё сильнее. Лукаш плевать хотел на просьбу шехзаде и, отодвинув плотные занавески, вошёл в личное пространство Баязида, осматривая его.       — Да я не с пустыми-то руками пришёл, — предвестник выудил из-за спины бутылку. — Давай по ржаной водочке, принц. Если квасить, то что-то годное и не в одиночку. Пред тобой лучший собутыльник из тех, кого ты можешь…       Баязид застонал, сомкнув веки, и замахал рукой.       — Просто заткнись и давай сюда свою водку.       — Обычно за слово «заткнись» я выкручивал уши наизнанку, — флегматично заметил Лукаш, откупоривая бутылку, и с кряхтением старого деда уселся рядом с шехзаде. — Но тебе прощаю, не чужие люди… Это, слушай, пан, а твой брат не против, что мы тут… — Лукаш пригладил рукой усы и многозначительно указал пальцем на мраморный стол, имея в виду Селима.       Шехзаде издал тяжёлый вздох, полный боли. Он сидел, положив локоть на согнутую в колене ногу, и выглядел ужасно потрёпанным, не лучше бездомных на улицах Стамбула.       — Селим уже никогда ни на что не пожалуется, — произнеся эти слова, Баязид сморщился от накатившего горя и опустил голову.       Лукаш заметил, что с таким выражением на лице шехзаде был похож на маленького ребёнка: губы его поджимались и подрагивали, брови вставали домиком, а зелёные глаза наполнялись влагой и нездорово блестели.       — Сказать по правде, он был хорошим малым, несмотря на свою голубую кровь, — не зная, что нужно говорить в таких ситуациях, Лукаш принялся просто излагать свои мысли вслух. Баязид был очевидно не расположен к монологам и откровениям, но и было понятно, что, оставаясь в одиночестве, он погружался в глубокое горе. А такие люди — Лукаш знал — были склонны погрузиться в такое состояние и больше не выходить из него.       Он видел, что творилось с Алешем после стычки на Горле Стамбула. Он умело мимикрировал, будто всё в порядке, но Лукаш слишком хорошо знал своего лучшего друга и сводного брата, чтобы определить, искренние это эмоции или нет. Алексея снедало чувство вины за то, чему он позволил случиться и проявиться, но его состояние отличалось от состояния Баязида тем, что Венедиш не позволял себе даже погоревать и выплеснуть эмоции. Он улыбался и всё глубже погружался в меланхолию, страстно молясь, чтобы отвлечься от шепотков внутренних демонов.       В саду подле Айя-Ирены, куда Лукаш пришёл, чтобы принести брату еду (в такие дни он совершенно забывал о питании и питье), он увидел ту красивую султаншу, Хатидже. Она вылетела из церкви в совершенно разбитых чувствах, и Лукашу не составило труда догадаться, что же там могло произойти. Столкнувшись с ледяной стеной, которую вокруг себя воздвиг Алексей, женщина почувствовала, будто её окатили водой. И правильно почувствовала.       Для Венедиша это было, на самом деле, вполне привычное дело. Разочаровываясь в самом себе, он замыкался в собственных мыслях, отгораживался даже от самых близких и в такой изоляции чувствовал себя комфортно. Но когда Лукаш оказался внутри церкви, он впервые увидел, как от этого холода было плохо не только пани Хатидже, но и самому Алешу. Он был напряжён, будто струна, брови его были нахмурены, плечи его дрожали.       Он впервые молился вслух и не шёпотом, как будто пытался перекричать какие-то мысли в своей голове.       Он был зол на себя или на пани-султаншу? Чувствовал боль?       Этого Лукаш не мог понять — да и не стремился, всё равно бы не узнал правды.       Вместо этого он пришёл в мертвецкую к принцу Баязиду, посчитав, пожалуй, что это было лучшее, что он вообще мог сделать для османов, с которыми так резко связалась жизнь его клана. Астрид, прибыв в Топкапы, насколько Лукаш знал, пыталась неоднократно поговорить с Алексеем, но уж если к пани-султанше он был холоден, то можно представить, какое отношение встретила Астрид. Сварливый и жёсткий характер главы польского клана во дворце за короткое время познали почти все.       И Лукаш не стремился к общению к матерью, понимая, что не готов испытывать на себе весь её накопившийся гнев. Отношения у них были напряжённые.       — Эй, Баязид, — Лукаш легонько пихнул его плечом и принялся расставлять на полу взятые с собой турецкие хрустальные стаканы, армуду, — выпей и выговорись. Станет малость полегче. Всяко лучше, чем вариться в собственной тоске. По себе знаю.       Но шехзаде остался глух, даже головы не поднял. На протянутую бутылку и вовсе не среагировал. Лукаш вздохнул, налил в армуду водки и затем вытащил из кармана хлеб, завёрнутый в тряпку, чтобы отломить кусочек. После он снова ткнул в бок Баязида, дождавшись, пока тот поднимет на него глаза, полные ужасного мрака.       — Учись, пока я жив, — сказал он наставническим тоном и вложил в обе руки шехзаде армуду и хлеб. — Солёностей во дворце я не нашёл, хотя честно пытался, но обойдёмся этим. А ещё мне дико понравились эти ваши хрустальные стаканы. Армдуды… ну ты понял. Давай-ка залпом и тут же закусывай.       Баязид взглянул на него так, будто Лукаш был назойливой мухой, но предвестник лишь хмыкнул, увидев, как за этим так или иначе последовало послушное выполнение его инструкций. Глотнув водки, Баязид закашлялся и тут же закусил горечь хлебом. Так Лукаш увидел, как выражение лица шехзаде из трагичного стало забавно перекошенным, как у первопроходцев на этой нелёгкой тропе постижения тонкостей пьянства.       В конце концов, это и впрямь взбодрило Баязида: хоть на пару секунд, но он отвлёкся от своих мыслей. Лукаш с одобрительным видом похлопал того по спине.       — Иблисово пламя! В тот раз мне показалось это менее противным… что за дрянь эта водка?       — Другое дело, пан, другое дело! — Усы поляка зашевелились от самодовольства хозяина. — А водка да, вообще та ещё дрянь. Но зато смотри, как в чувства приводит. Ты хоть заговорил связно.       Баязид ещё глухо откашливался какое-то время, после чего согнул и вторую ногу в колене, положив на него второй локоть.       — Чего ты вообще прилип ко мне? — устало спросил он, однако без присущего себе обычно яда в голосе. — Мы не друзья, не братья. Что ты здесь делаешь вместо того, чтобы сидеть распивать эту бутылку со своими сородичами?       Он выглядел настолько измученным, что Лукашу и в голову не пришло поддевать его в ответ. Взгляд предвестника стал привычно флегматичным, казалось, он даже впервые по-настоящему посерьёзнел.       — А вот уютно мне с тобой, — он прильнул к горлышку своего армуду и осушил его, поморщившись и закусив. Шумно втянув носом воздух, он вдруг осипшим голосом протянул: — Сколько себя помню, в собственной семье чувствовал себя чужим. Родни у меня много, наверное, ты и сам видел ту ораву, что поселилась тут у вас во дворце… Там и совсем детвора, и взрослых лбов полно, даже вон старик прибыл собственной персоной... Я батьку своего имею в виду, — Лукаш вдруг ядовито хмыкнул. — Знал бы я, что он однажды потащится куда-то через половину Европы ради того, чтобы спасти мою шкуру, я бы съел свои усы.       — Почему? — с возникшим интересом спросил Баязид.       Лукаш приоткрыл рот, чтобы уже что-то со страстью выдать, но вдруг губы его сомкнулись, и он глухо рассмеялся.       — Ой, пан, это надолго. Не искушай.       — Время у нас есть.       — Да надобно ли тебе сейчас выслушивать мои истории, когда у тебя тут своих проблем по горло, — покачал головой поляк. — Сонька тут давеча обозвала меня чурбаном бесчувственным… и я так задумался, с чем это связано.       — И как, дошёл до чего? Давай сюда своё пойло, раз принёс, — шехзаде протянул руку, чтобы забрать алкоголь у довольно растянувшего губы в ухмылке Лукаша.       В отличие от вина, водка действовала ощутимо быстрее: ошпаренное алкоголем горло саднило, но наступающая общая притупленность чувств доставляла удовольствие. Словно в голове начало немного проясняться. Парадоксально, учитывая, что обычно алкоголь затуманивал рассудок.       Османский шехзаде принялся вслушиваться в яркий монолог, в который пустился польский предвестник, получив своеобразную отмашку на исповедь. А выговориться ему было о чём. И со стороны моралистам, вроде Сони и Алеша, показалось бы неправильным говорить о себе любимом, сидя рядом с человеком, который пережил страшную утрату. Но они судили по себе, безусловно.       Некоторым, вроде Баязида, было тошно, когда их жалели. Всё, чего им хотелось бы в такие моменты, это чувствовать, что они не одни. Послушать чужие истории. Забыть о своём горе. И, погружаясь в сладкий дурман алкоголя и душещипательных бесед с расчувствовавшимся Лукашем, Баязид чувствовал, как ему и впрямь становилось немного легче.       У усатого поляка семейка и впрямь была красочная. Известные герои в узких кругах сопротивления колдунам, защитники польской короны, они находились под прямым протекторатом короля Сигизмунда, им покровительствовал бурмистр Кракова и даже духовенство. Это давало огромные привилегии, но и накладывало значительные обязанности.       В семье Лукаша старшей была Астрид, прозванная, как водится среди предвестников, «матерью клана». Взрослая, мудрая, сварливая, жёсткая, упрямая в своих решениях, похожая на мужчину в своих грубых чертах лица, настоящей матерью в общем понимании, вроде ласковой львицы, она не была. Зофияна из Тельча и Алексей Венедеев, так сложилась судьба, пришлись Астрид приёмными детьми. Из родных же отпрысков у неё были сыновья, Милош и Лукаш, а также младшие дочери, Сауле и Яниса.       — Милош — папенькин сынок, ещё и копия нашей матери, — проворчал Лукаш уже слегка заплетающимся языком. — Всё детство пробегал в любимчиках. И в стрельбе он лучший, и в науках лучший, и Писание наизусть знает, и церковь посещает, и невесту себе идеальную нашёл, ещё и красавицу… А ведь Бланку-то я себе хотел сначала, ты знаешь? Хороша дивчина… И что она в нём нашла, ума не приложу.       — Вы с братом делили женщину? — округлил глаза шехзаде, невольно проводя параллели между своей жизнью и жизнью Лукаша.       По мере того, как поляк выкладывал вкратце историю своей жизни, он чувствовал, сколь во многом они были похожи.       — Ага, было дело. Она ж дочка бурмистра Кракова — хая бы поднялось уйма, вскройся, как я за ней увивался! Мы тогда с Милошем вообще щенками ещё были. Я даже на гуляньях свадебных не был, сбежал из дома. Батя тогда, помню, проклял меня.       — Почему вы с отцом не ладили? — спросил шехзаде.       — А пёс его знает, — пожал плечами Лукаш, рассматривая затуманенными глазами потолок. — Мы по душам никогда не говорили. Он просто всю жизнь был мной недоволен. Всегда ему всего было мало. То ругает на чём свет стоит, то хвалит за какую-то чушь несусветную… Помню, половину детства батька внушал мне, что я слабак и не мужчина, покуда не смогу победить его в рукопашной схватке. Победил. И что думаешь? Ничего! Он просто хмыкнул и сказал, что этого мало. Всегда я должен был быть идеальным сыном, и чем больше он мне это насаждал, тем меньше во мне становилось усердия… Чхал я на все предвестнические дела, говоря откровенно! Девок своих… я имею в виду моих младших сестёр, он обожал. Понавыдавал замуж в ранние годы: одну — за сына главы Торговой палаты Польши и Богемии, а вторую — за какого-то крупного литовского хрена, старше Янисы лет на двадцать, и сидит довольный. Позорище! И всё ради «статуса клана», — последние слова Лукаш брезгливо выплюнул.       — Мне это знакомо, — мрачно выдавил Баязид, наливая себе и Лукашу в армуду новую порцию алкоголя. — Правда, я не мог сбежать из дворца. Жизнь в шкуре наследника похожа на жизнь в кандалах…       — Только рядом целый гарем из баб, готовых прыгнуть к тебе в постель по первому свисту, любая жратва и атласные халатики.       Баязид застыл с открытым ртом, пьяно полуприкрыв веки. А ведь и правда, ему ли жаловаться? Лукаш, увидев его лицо, рассмеялся.       — А жена твоего старшего брата тоже здесь, во дворце?       — Бланка-то? Да. Она уже бабушка, знаешь. Старшая дочка её, Лидия, вон пару лет назад родила.       — Она и ребёнка сюда притащила?       — Предвестники если куда и отправляются на вырез черноты культистской, то всегда вместе.       — Зачем?       — Пёс его знает, — повторил Лукаш, сам же поразившись этому факту. — Я понятия не имею, что за слабоумие поразило мою мать, если она собирается положить на алтарь жизни самых мелких членов нашего клана.       — Она прибыла сюда, чтобы помочь вам и Феме…       Лукаш в голос рассмеялся, не дослушав мысль Баязида.       — Ты её не знаешь! Она ведала с самого начала, что Надя и Андрей здесь и что они в опасности. И плевать она хотела на их жизни, пока мы с Соней и Алешем не ушли в самовольную вылазку! Но стоило этому червю Тодору написать ей и сообщить кое-что нелицеприятное… что конкретно он сказал, я понятия не имею, но могу представить её лицо, раз она тут же собралась и прибыла сюда…       Внезапно поляк замолчал, взгляд его стал грустным и задумчивым, плечи его ссутулились.       — Мне тошно с ними, — выдавил сквозь зубы Лукаш, сжав армуду в напряжённой ладони. — Я не могу смотреть в глаза своим племянницам и убеждать их, как это делают мои братья и сёстры, что «всё будет хорошо, ведь дело предвестников — правое»... Ну и всякую такую чушь… А ведь в семье у нас в основном девки рождаются — они ж переносчики этого особого колдовства-не-колдовства, бес его ведает, что в этом заложено по-настоящему. У Милоша и Бланки двое старших дочерей, младшему сыну четыре года, внучке Инессе не больше двух. У моей сестры Янисы и того литовского старикашки родилось трое девочек, а у Сауле — сын Ян и дочка Леслава… Как не сложно посчитать, всего два пацана на огромную семью. Два пацана, ты понимаешь, Баязид? Остальные — малышня с косичками. И все эти крошки здесь только потому, что мать моя смертельно испугалась за свою шкуру. На поле брани малышки будут играть роль…       — Щитов? — Баязид хорошо помнил особенности дара предвестников развеивать колдовство чернокнижников, и ему было не менее отвратительно представлять в голове рисуемые Лукашем картины.       — Именно. И глядя на всё это, я и не хочу жениться. Ни на Соне, ни на ком-либо ещё. Я вообще не хочу оставлять никакого потомства после себя. Покуда я буду знать, что моих детей используют, как пушечное мясо, или будут ими манипулировать ради какой-то высшей цели клана — никогда и ни за что. Все эти браки… Бланка несчастна, я вижу по ней. Янисино сердце тоже хочет жаркой любви кого-то её возраста, она совсем рано стала женой и матерью… Какая из неё, к чёртовой бабке, мудрая женщина в пример своим дочкам? Сауле только может и любит своего мужа… Но, думаю, она единственная из семьи как-то разделяет мои взгляды. Хотя Астрид и талдычит ей: «Рожай, рожай, детка. Клан должен жить и пускать корни в историю…».       Баязид скривил губы.       — В Империи наследник в определённом возрасте покидает отчий дворец и отправляется в санджак. И если до этого нам валиде заводила гарем для удовлетворения плотских потребностей, детей иметь было нельзя. Но едва ты переступаешь границы своей провинции, на тебя начинают сыпаться письма матушки, где она настоятельно рекомендует тебе поскорее обзавестись собственными наследниками. Трон, трон, трон… С младенчества это было первое слово, которое я слышал. «Чем больше у тебя сыновей-шехзаде, тем крепче твои позиции в династии, сынок!» — так всегда говорила валиде. Мне это всегда было омерзительно, но не мог понять почему. А теперь вижу.       Лукаш перевёл мутный взгляд на шехзаде. Он мог даже сквозь эту патоку узнать глаза человека, который наконец решился заговорить о себе.       — С самого детства я и сам себя не ощущал никем, кроме «шехзаде Баязида». Мои стремления, мои интересы, моя точка зрения — ничто никогда не вплеталось в дворцовую паутину. Я должен был стать смелым и рассудительным шехзаде, имеющим свою строгую позицию и способным её защитить… Однако если эта позиция не совпадала с мнением государя, я был плохим шехзаде и сыном. Я страдал, чувствовал себя ничтожным шехзаде, ненавидел за это Селима и пытался украсть у него всё, что хотел получить себе, даже Нурбану… — Взгляд его вдруг наполнился чем-то странным. — Я не заводил детей несколько лет. Думал, что это потому, что мне противна сама мысль иметь детей от кого-то, кроме этой хатун. Но теперь я понимаю, что мне была всегда невыносима сама идея, что мои шехзаде и султанши могут стать обезличенными пешками в политической игре, какой я считал самого себя.       — Вижу теперь, почему мне так уютно с тобой, пан, — ухмыльнулся в усы Лукаш, беззлобно чокнувшись своим армуду с армуду Баязида, который тот держал в сведённых перед собой руках. — Понимаем мы друг друга. А я сразу это прочуял, как тебя увидел, ей-богу. Это была дружба с первого ножа у глотки! — он пьяно рассмеялся и запил свою игривость водкой.       Внезапно затянувшееся молчание вернуло шехзаде в омут мыслей о Селиме, и он вновь помрачнел до невозможности. Увидев, как по правое плечо как будто что-то потухло, словно свечу закрыли куполком, предвестник вздохнул.       — Утрата всегда болезненна, пан. Что бы я ни думал о своём братце Милоше, я бы тоже горевал, потеряв его, но…       — Я убил Селима, Лукаш.       Армуду предвестника замерла в дюйме от его губ. Баязид дождался, когда мысль эта закрепится возникшей паузой, и выразительно взглянул на Лукаша, почти не поворачивая головы.       — Это образное выражение такое? — спросил он с глупым выражением на лице.       — Нет. Я убил его. Вот этими руками, — Баязид кивнул на свои пальцы.       Лукаш, казалось, вмиг протрезвел. Мышцы его напряглись, когда он принял более удобное положение на полу и со всей серьёзностью уставился на шехзаде.       — Как? Он же отправился на вылазку в Алую цитадель с этим упырём Генрихом. Эмма написала нам в письме, что он спланировал это предательство.       — Мне плевать, как так вышло, но Селим попал к Франсуа Шерали. — Баязид слабо покачал свинцовой по ощущениям головой, которую едва удерживала шея. — И он бы отдал мне брата, если бы я не нарушил Кредо и не убил Салация. В отместку за это он сделал вид, что поверил моей версии, повысил меня до мастер-ассасина и в качестве ритуального убийства подсунул мне Селима, надев ему на голову мешок… — он вздохнул, и лёгкие его привычно наполнились огнём. Баязид сомкнул веки, апатично опустив подбородок. — Я был так ослеплён собственным эго, что не заметил предупреждений Нелассара, не почуял подвоха. Селим умер из-за меня.       Лукаш молча переваривал услышанное, водя глазами по каменному полу мертвецкой, поднимая невольно взгляд наверх, где на столе лежал завёрнутый в саван принц, и сдвигая его на совершенно убитого Баязида. Теперь он мог без труда понять, почему скорбь, которую испытывал пан-шехзаде, казалась ему такой… необычной и несвойственной такому человеку, как он. Обычный Баязид должен был рвать и метать, грозясь испепелить убийцу брата, в каких бы напряжённых отношениях они ни были, а этот Баязид выглядел не живее собственного погибшего родственника, скрывался от чужих глаз, словно боялся встретиться со своей семьёй лицом к лицу.       Внезапно предвестник опустил тяжёлую ладонь на плечо Баязида. Невесомо похлопал.       — Видать, ты никому не сказал об этом. Твои все думают, что его убил кто-то из охотничьей шайки Оздемира, да?       Шехзаде кивнул.       — И я чувствую себя ещё хуже, потому что… я трус. Всю жизнь называл трусом Селима, но, в конце концов, у меня самого не хватает смелости признаться в совершённом ни Мехмеду, ни Михримах… А когда вернётся валиде… — Плечи шехзаде задрожали от из последних сил сдерживаемых рыданий. — Аллах один ведает, как это разобьёт ей сердце. Она пережила столько ужасов: отца больше нет, один сын мёртв… и убил его другой сын.       — Тогда молчи, — со спокойной решительностью заявил Лукаш. Баязид повернул к нему голову и не сумел скрыть откровенного удивления во взгляде. — Чего вылупился, пан? Я не такой моралист, как Алеш или Соня, не стану тебя порицать за что-то, дуть губы и смотреть обвиняюще. Говоря откровенно, я вообще не считаю тебя виноватым, учитывая, что ты убил, не зная, кто под мешком. Что вышло, то вышло.       — Как мне дальше жить с этим грузом вины? Как смотреть в глаза семье?       — Ну, не ремнями же тебя привяжут, — пожал плечами Лукаш, губы его сверкнули ободряющей улыбкой. — Война кончится, и уедешь. Боль не уйдёт, но притупится. А опыт нажитый используешь для чего-то полезного. Кто знает, куда тебя заведёт эта дорожка?       — Предлагаешь мне видеть светлые стороны в убийстве брата? — вспыхнул шехзаде, импульсивно дёрнув плечом.       — А что, лучше сидеть и топить себя в чувстве вины, выдирая на себе волосы? — развёл руками предвестник. — Божий промысел тебе неведом. Если бы твой брат остался жив, возможно, это привело бы к катастрофе куда большей, чем ты испытываешь сейчас в своей душе. Да, это звучит жалким циничным утешением, но, по правде говоря, пан, так жизнь-то и складывается.       Задержав на лице Лукаша взгляд на пару долгих мгновений, Баязид затем угрюмо фыркнул, отвернувшись.       — Не имею представления, как теперь сложится моя. Но… — вдруг он смело посмотрел туда, куда отказывался пускать даже случайный взгляд… и не увидел там Селима. Сердце его сделало лишний удар, ассасин поджал губы. — В одном я уверен: во дворце я не останусь.       — Айда с нами в Польшу, — Лукаш издал булькающий звук, ехидно подмигнув профилю шехзаде. — После войны матушка под угрозой горения в преисподней заберёт меня с собой в Краков, а я ж там со скуки помру! Так хоть будем с тобой таскаться по корчмам и гонять взашей пьяниц. Я тебя научу польской ругани! Уже вижу, ты как брови грозно сведёшь и громко скажешь: «Кур…»       — Избавь мой слух от этого, — перебил его шехзаде. — У тебя же есть Алеш и Зофияна в качестве компаньонов. Вы разве не путешествовали вместе?       Улыбка предвестника стала какой-то каменной.       — Думаю, после войны всё изменится. Алеш покинет клан, а Соню вынудят наконец выйти замуж и родить клану наследниц. Наши путешествия закончатся.       — Родить? Ей уже немало лет, — заметил Баязид многозначительно.       — Астрид не волнует, если она умрёт при родах. Ей важнее всего продолжение рода. Я не уверен, что готов смотреть на это. Я не выдержу. Соня очень дорога мне, может, даже больше, чем она сама думает. Но здесь я эгоистичный сукин сын, который трусит видеть её смерть. Ведь если так случится, я не смогу простить ни себя, ни мать. Поэтому ты, пан, задумайся над моим предложением.       Баязид и задумался, устремив взгляд куда-то в пустоту перед собой. Лукаш окинул его взглядом, удивившись его послушанию, пожал плечами и продолжил закидываться алкоголем, закусывая зачерствевшим хлебом. Уже порядком пьяный шехзаде проносил в своей памяти воспоминания прожитых лет, эмоции захлёстывали его, и он пытался отчаянно разобраться в том, что ему делать дальше.       Хранить тайну до конца?       Михримах собиралась оживить Селима… И он не мог заставить себя запретить ей это. Он не чувствовал ни праведного гнева, ни страха, ни упрёка. Только призрачную надежду на то, что брат его каким-то образом вернётся в эту бренную жизнь, Баязид сможет взглянуть в его хитрые глаза и увидеть в них прощение.       Потому что тот Селим, призрак которого он видел и в реальности которого он не сомневался, смотрел на него обвиняюще. И это было невыносимо.       — Кстати, ты же слышал, что ребёнка этой Нурбану забрала тварь Каллисто? — спросил Лукаш. — Но ты не боись, вреда ему и впрямь не причинят. Чёрные хотят создать армию из полукровок, вроде Нади и… и Алеша, — он откашлялся, вспомнив о том, что ему рассказали. Но Лукаш старался не думать о своём друге в этом ключе. Не сейчас. — Поэтому мы придём в Иншалост, надерём им задницы и заберём твоего племянника. Делов-то, да?       Внезапно сердце его прострелило невероятно сильное чувство.       Баязид ощутил, как вмиг тьму его внутреннего взора расщепил солнечный свет от цели, которая возникла в его голове и подарила ему чувство смысла жизни. На чудовищном контрасте с тем, что он испытывал ещё минутой ранее, это было совершенно ослепительное чувство.       Он должен был защитить сына своего брата, своего племянника, шехзаде Матео.

***

      Седрик чувствовал себя полным идиотом, когда пытался угнаться за мелкой султаншей, умело маневрировавшей между коридорами собственного дворца. Он расталкивал евнухов, которые все так и норовили броситься ему под ноги, и те швыряли в него отборными проклятиями, пока лестница не вывела их в коридор, ведший в покои Валиде Султан. Привратники едва успели открыть перед нёсшейся, как ураган, Михримах двери в даире, а закрыть их прямо перед носом Салема им бы в любом случае не удалось. Ворвавшись внутрь, Ишкибал огляделся и, удостоверившись, что лишних ушей не было, зарычал на застывших евнухов:       — Закрыть двери, что вылупились?       Те с растерянным видом закрыли двери в покои. Михримах стояла посреди даире, и только сейчас, при свете дня, Ишкибал мог оценить, как плохо она выглядела. Грязные потускневшие волосы, истончившаяся, будто прозрачная кожа, глубокие синяки под глазами, осоловелые глаза — она не спала как будто столько же дней, сколько и он.       Начать он решил без обиняков:       — Можешь не отнекиваться, принцесса, я всё узнал.       — Даже не сомневалась. Надя всё подслушала, — бросила она холодно, не встречаясь с ним взглядами. — И что ты собираешься делать?       — Помочь тебе, конечно же! — рявкнул он с нескрываемым сарказмом. — Только твои благоверные дядюшка с матушкой вернутся с могущественнейшим артефактом истории, я приложу все усилия, чтобы ты овладела несуществующим искусством, не сомневайся!       — Тебя возмущает то, что некромантия не доказана, или то, что Сандро ей занимался? — наконец она чуть повернула к нему голову, и он увидел зияющую бездну в её глазах. Вкупе с изнеможённым видом, смотрелось это и впрямь угрожающе. — Ты сравниваешь меня с ним?       — С безумцем, который трахал свою сводную сестру, видя в ней лицо матери? — брезгливо сморщился Ишкибал. — Я не настолько извращенец, принцесса, что бы ты обо мне там ни думала.       — Я думаю, что ничего о тебе не знаю, — фыркнула Михримах злобно, вспоминая поведение Ишкибала на Горле Стамбула. — Мне даже в голову не могло прийти, что ты будешь рассчитывать на то, чтобы при удобном случае начать торговаться за свою жизнь у Ксаны и Каллисто.       Он так и застыл. Скорее от удивления, чем от отвращения.       — О чём ты вообще?       — Почему ты не вступил в схватку, когда Ксана напала на нас? — она бросила в него уничижительный взгляд. — Ты стоял, как истукан, когда мои солдаты погибали!       — А ты разве не помнишь, что было перед тем, как на помощь прискакал твой братец? — выгнул бровь оскорблённый Ишкибал.       — Что я должна помнить? То, как Ксана терзала тебя колдовством в назидание мне? Бедняжка.       «Гляди, девочка моя, что случается с теми, кто предаёт семью».       Значит, она не знала о том, что у него произошёл выброс энтропии из-за долгого сдерживания колдовства. Не знала, что он не колдовал с момента её пробуждения, а восприняла это как изощрённую пытку мстительной верховной. Ишкибал какое-то время хмуро рассматривал лицо подопечной. Гнев его поутих, и он отвёл взгляд.       — Что замолчал? — спросила Михримах со злой иронией в голосе. — Совесть проснулась?       — А речь не обо мне и моей совести, прелесть моя. Со мной всё понятно: я ублюдок и подонок, и тебе это было известно, — Ишкибал изобразил привычный оскал, от которого у Михримах прошлись мурашки неосознанного страха по спине. — А вот ты, крошка, простейших проклятий наложить сейчас не в состоянии, но при этом замахиваешься на искусство, которое никому не удалось понять и постичь, даже такому безумцу, как Сандро. Не находишь это странным?       — Не твоё это дело. Проваливай из моих покоев, — она махнула рукой, призывая закончить этот диалог. — Лучше уходи сам, иначе я позову стражу.       — Да что ты? — удивился он. — Не приходило тебе в голову, что я могу с ними сделать, если они прервут меня на полуслове? Например, сотру их личности. Или заставлю ловить галлюцинации до конца жизни. Или превращу в своих смиренных рабов. Я бываю очень изобретателен.       — Тогда я позову Фему, и она подавит тебя, — бестрепетно произнесла Михримах, пожав плечами. — Ты даже сказал, что не станешь ей препятствовать.       От внимательного взора Ишкибала не укрылось, как плечи эти подрагивали, а мутные глаза её были наполнены грустью и усталостью. Он хмыкнул и тут же посерьёзнел, задумавшись. Если принцесса услышала из их разговора о подавлении, как она умудрилась не понять, с чем было связано это условие?       — Поведай мне, цветочек, что ты успела услышать, прежде чем понеслась со всех ног прочь?       — Какая разница?       — Большая, — сразу ответил он, терпеливо сомкнув веки. — Давай, Персефона, поспорили, повздорили, поревновали и будет. А теперь поговорим, как взрослые люди.       Кровь прилила к лицу Михримах. Ишкибал поражался тому, как она умело старалась держать высоко поднятый подбородок и хладнокровие на лице, но совсем не могла контролировать процессы, от неё не зависящие. Выглядело это очень забавно.       — Я услышала о подавлении. Фема сказала, что этот ритуал разрывает связь чернокнижника с беспространством, лишает его дара колдовства.       — И не только дара колдовства, — наставническим тоном объяснил Ишкибал, уже гораздо спокойнее и терпеливее. — Ещё и личности, принцесса.       — И это тоже, — согласилась она равнодушно.       — Так почему ты понеслась прочь после этого? И как ты вообще оказалась у моей комнаты?       — Я почувствовала присутствие Нади и поняла, что она подслушала наш разговор с Баязидом. Отправилась искать её, чтобы убедить её молчать, — глаза её сверкнули яростью, когда она подняла голову. — И обнаружила вас беседующих.       — О, поверь мне, принцесса, я вижу по Соловью, как ей непросто даже дышать рядом со мной. Будь её воля, она бы убила меня, не моргнув и глазом, как уже было неоднократно ранее. Ради этого мы и завели разговор о подавлении. Ну, если вдруг это тебя тревожит, — он придумал хорошую отговорку.       Михримах снова вспыхнула.       — Какое мне дело?       — Твоя ревность льстит мне, Персефона, но дела обстоят именно так и не иначе. В отличие от большинства, Соловей просто умеет разделять свою ненависть и любопытство. Если ей что-то необходимо узнать даже у своего врага, она поступится своими чувствами ради правды. А потом она швырнёт в меня кинжалом своей матери, который я ей отдал, если вдруг посчитает это нужным.       На лице султанши проступило странное выражение.       — Хотела бы я так уметь.       — Думается мне, это её боярская кровь, — пошутил он. — Все эти политики, девочка моя, умеют вертеться в любом, даже самом неприятном для себя обществе.       Михримах вдруг вспомнила о своей валиде и о том, с какой лёгкостью и непринуждённостью она могла разговаривать даже со своими злейшими врагами. Хюррем Султан умела виртуозно скрывать свои эмоции за солнечной улыбкой и безукоризненной вежливостью. Михримах мечтала быть похожей на неё, но понимала, что её улыбка и великолепные манеры заканчивались там, где человек был ей неприятен чуть больше обычного. Тогда её маска слетала, все эмоции вырывались наружу — очевидные до невозможности, — и она принималась прикрываться статусом дочери султана.       И ей снова стало грустно. Плечи Михримах поникли. Сколь она была ничтожна. Мечтая быть похожей на мать, она проиграла. Мечтая быть похожей в своей силе и властности на Ксану, она проиграла — ещё и люди погибли… Кем она вообще была? Что она умела? Чем была хороша?       Ишкибал несколько раз недоумённо моргнул, заметив, с какой скоростью на лице Персефоны сменялись эмоции. Ещё по прибытии в Топкапы он заметил, что его подопечная старательно держала лицо, потому что свято верила в правильность своих действий. Она плела интриги с Оздемиром, с собственной семьёй вела какую-то линию поведения и, очевидно, предполагала и возможную схватку с Ксаной. И что-то явно пошло не так.       — Ещё недавно ты готова была швырять пламенем в своих врагов, а в твоей крови бурлила жажда победы, принцесса, — заметил он. — Теперь же ты неспособна управлять не то что своим даром — даже собственные мысли и чувства обернулись против тебя.       Она отвела усталый взгляд.       — Какой дьявол в тебя вселился, принцесса? — Ишкибал терял терпение. — Дело не в страхе перед Ксаной или Каллисто, ведь их тут нет, так что не так?       Михримах долго молчала, хмуро глядя в одну точку, и Ишкибалу показалось, что она и вовсе не ответит ему. А потом прозвучало тихое:       — Колдовство убило моего отца. Потом Мустафу, потом… Селима, — голос её дрогнул, и выражение её лица показалось Ишкибалу невероятно потерянным. — Оно погубило мой дом. Превратило меня… в чудовище, — Михримах взглянула на собственные руки, которые мелко подрагивали.       Такой он её никогда не видел и вмиг почувствовал себя некомфортно, не имея представления, что он должен сказать. Колдовство могло рождаться из единства души и разума — из единения мыслей и чувств, интуиции и рацио. Ведьма искренне верила в правильность своих интенций, и окружающее пространство, ведомое даром Первородного, подчинялось её воле. Проклятия падали на людей, материя изменяла своей структуре, сама сущность подчинялась воле ведьмы или чернокнижника…       И он видел, что Персефона попросту потеряла связь с самой собой. Перестала верить в себя, в правильность своих поступков и помыслов. Потерялась.       — Так это не страх перед Ксаной или кем-то ещё, — догадался он, сощурив глаза. — Ты боишься саму себя, принцесса? Ты противна себе?       Султанша втянула в себя воздух и спрятала часть лица в ладони. На фоне прорывающегося сквозь портьеры зимнего света её фигурка, облачённая в чёрную парчу, казалась ему похожей на стебель тростинки, такой хрупкой и беззащитной.       — Я просто не могу. Я всё испортила… с самого начала всё испортила, ещё в тот день, когда пробралась в пыточную дяди. И я не вижу смысла пытаться вновь обуздать своё колдовство, если я причиняю им лишь вред.       Ишкибал вздохнул, облизав губы. Наконец какой-то содержательный разговор. Глаза его забегали по даире, как будто пытались отыскать на мебели подходящие слова. Он не был силён в поддержке — в кои-то веки он впервые озаботился этим на своей памяти. Бесчувствие и бессовестность, с которыми он прожил большую часть своей жизни, наложили свой отпечаток на его мышление, и он попросту не был научен сопереживанию. А потому и не знал толком, что сказать, чтобы не сделать хуже.       Но он впервые мог понять другого человека, поставить себя на его место.       — В пыточную ты пробралась, ещё не будучи ведьмой, Михримах, — вдруг серьёзно заговорил он. Она почувствовала странный холодок, поняв, что её родное имя из его уст звучит слишком непривычно и интимно. «Персефона», «цветочек», «прелесть» и «принцесса» были для неё привычнее, но так она как будто чувствовала, что он говорит с ней по-взрослому.       Она повернула голову.       — И что с того?       — Ошибки совершала ты, а не твоё колдовство, — покачал головой Седрик. — Таков твой характер. Не вини в этом свой дар.       Совсем не то, что она хотела. Михримах насупилась и отвернулась.       — Что угодно сделаешь, лишь бы обелить колдовство, — фыркнула она. — В этом весь ты.       — Когда ты винишь меня в том, что я слишком эгоистичен и нахален, ты винишь в этом отдельно нахальство и эгоизм, будто они имеют собственную личность, или меня самого?       — Это другое дело, — Михримах повела плечом в жесте отрицания.       — Разве? — улыбнулся Ишкибал. — Колдовство с определённых пор стало точно такой же частью тебя и твоей сущности, как твой характер, твои воспоминания, твои чувства. Это разные стороны твоей личности.       — Колдовство не эквивалентно чертам характера, вроде нахальства или эгоцентризма, — она повернулась, сжав руки в кулаки, и свирепо посмотрела на Ишкибала. — У колдовства есть мышление, ты же сам мне об этом говорил!       — Да, и что же ты вложила в эту догму, дорогая? Что колдовство, став частью тебя, начнёт беззастенчиво пользоваться твоим телом в своё удовольствие и усмотрение, подавив тебя? Отнюдь. — Он приблизился к ней, встав на расстоянии вытянутой руки. Михримах машинально скрестила руки на груди, словно защищаясь от него в этом взрослом обличье. — Мола Фис только дал нам возможность реализовать то, что правило нашими помыслами долгие годы. На Аксайских холмах убивал я, а не колдовство, — он указал на себя пальцем. — Кровь на моих руках. И ты, Михримах. Это ты забралась в пыточную к дяде, а всё потому что ты любишь совать свой нос в чужие дела. Ты влезла в Гримуар и прикоснулась к запретному, а причина тому всё та же — твоё любопытство.       Михримах совсем сникла, только теперь в её глазах стояла не только подавленность, но и обида. Ей захотелось позвать привратников, чтобы те вышвырнули Седрика из её даире.       — Но вместе с тем, ты сделала всё это потому, что любишь свою семью и хочешь защитить её, — продолжал он, и голос его стал мягче, энтропант немного неуклюже прикоснулся к плечам Михримах. Та распахнула веки и в ужасе уставилась на Ишкибала, словно увидела перед собой шайтана, но не проронила ни слова. — Ты умная девочка, принцесса. Ты сумела выстоять там, где большинство бы сломалось. Ты стала ведьмой, связанной ханом с ублюдком, вроде меня. Ты обманула Сандро и Ксану, вырвалась из сердца Культа и вернулась домой.       Сердце её бешено заколотилось. Она ни от кого и никогда не слышала таких проникновенных комплиментов. Отец и мать всегда твердили ей о безупречных султанских манерах и прекрасном луноликом лице, достойном того, чтобы похитить сердца всех мужей мира. Но никто не говорил ей такого.       А он сказал. Этот ублюдок, причинивший столько вреда. Бесчувственный, хитрый дьявол, из-за которого в том числе столько бостанджи погибло на Горле Стамбула.       — Не сравнивай себя ни со своей матерью, ни с кем-то ещё, уж тем более с Ксаной. Ты смотришь лишь на внешние проявления, которые кажутся тебе привлекательными. Но ты не знаешь, что кроется за этими чертами, что тебе так нравятся. Не стану говорить за твою мать, но Клариче я знаю довольно давно. И за её ведьминским могуществом и лидерской хитростью таится страшная зависимость от брата, собственная обезличенность перед его словами и волей. Окажись она на твоём месте, Михримах, Клариче бы сломалась. А ты не сломалась, потому что ты — это ты.       Когда его ладонь вдруг оказалась на её щеке, Михримах зардела и растеряла в своей гордости. Она совсем не была готова к такому прямо сейчас. Позволив проявиться вымученной полуулыбке на губах, она отвернулась и отошла на несколько шагов.       — Я вспоминаю дни, когда в столицу пришло известие с войны, — произнесла она задумчиво. — Моей матери враги сообщили, будто отец-Повелитель был убит. Нурбану тогда только попала в гарем, мне было лет пятнадцать. Совет Дивана едва не посадил моего брата Мустафу на престол, а он сам уже был на подходе к Стамбулу со своей армией. Две младшие сестры моего отца, Фатьма Султан и Шах-ы Хубан Султан, были на его стороне, и только тётушка Хатидже поддержала мою мать в дни этого предательского заговора. Дворец в одночасье из нашего дома превратился в нашу темницу. Хатидже Султан и мама написали не одно письмо отцу-Повелителю, но всех гонцов убивали по дороге, и мы не понимали, кто был предателем.       — И что было?       — Тогда я ещё не знала, что заговор был спланирован Шах Султан, и я отправилась к ней в её особняк, чтобы рассказать о своих переживаниях. Я умоляла её помочь моей матери и моим братьям, рассказала о письмах Повелителю, а она успокаивала меня, гладила по голове и убеждала, что всё будет хорошо. А потом она похитила моих братьев, чтобы усилить смуту в столице и окончательно выбить мою валиде из колеи. Ей это удалось. Когда брат Мустафа уже вот-вот должен был войти в город, Шах-ы Хубан Султан заперла моих братьев в Кафесе — якобы для их собственной безопасности, а мою мать отправила в Башню Слёз. И всё из-за меня.       — Обман вскрылся?       Михримах кивнула.       — Вскрылся. Моя мать из Башни Слёз сумела связаться с Хатидже Султан и Советом Дивана. Под давлением валиде и тётушки Ибрагим Паша объявил Дивану о лживом донесении, казнил предателей и выдал Повелителю роль младших сестёр в этом. Фатьму Султан и Шах Султан отправили в дальние провинции. Моя мать всегда сохраняла хладнокровие, что бы ни случилось. Просчитывала все возможные ходы, поддерживала нужные связи. А я всегда всё только портила.       — Твоя мать стала такой под воздействием необходимости защищать вас. Кроме, я так понимаю, статуса жены султана, у неё ничего и нет. Поэтому ей приходилось улыбаться и постоянно поддерживать связи. Но ты-то султанша по крови.       — Ты говоришь, как моя тётушка, — хмыкнула Михримах, потерев уставшие глаза.       — У тебя больше ресурсов, чем у твоей матери, но ты постоянно забываешь об этом, пытаясь походить на неё и сдерживать себя, — пожал плечами Ишкибал. — У тебя есть власть, статус, неприкосновенность, характер и ум, принцесса. А ещё у тебя есть колдовство, с помощью которого ты можешь подчинить себе любого члена Дивана, любого подданного. Если ты изменишь свой подход к собственной жизни, ты станешь неуязвимой.       Он говорил со страстью в глазах, так, как говорят со своими подопечными, бесспорно. Ишкибал и впрямь верил в неё даже больше, чем кто бы то ни было. На долю секунды она прониклась его однажды брошенным замечанием, что единственным её союзником будет отныне только он.       — Но я по-прежнему боюсь, — пробормотала она, обняв себя руками. — Я слишком мало знаю. В моей голове лишь теория без практики. А Ксана сильна, опытна и отчаянна… я понятия не имею, что делать.       — Цветочек, зачем, по-твоему, нужны менторы? — с напускным раздражением простонал Ишкибал, скрестив руки на груди. — Я помогу тебе.       — Ты? — усмехнулась она. — И какая же тебе с этого польза будет?       Он оценил издёвку и решил подыграть ей.       — В конце концов, если я не продемонстрирую предвестникам своей пользы, меня порубят на фарш, — он принялся рассматривать свои ногти. — А я слишком молод и красив, чтобы умирать такой нелепой смертью.       — Молод? — усмехнулась Михримах. — И сколько же тебе?       Ишкибал хитро сверкнул на неё глазами.       — Точно хочешь знать? Снова покроешься румянцем.       — Вряд ли меня это напугает, если учесть, что султанш выдавали за престарелых пашей и в пятилетнем возрасте. Я по меркам государства уже старая дева. Так сколько тебе?       — Сорок восемь, — ухмыльнулся он, увидев, как расширились против воли лазуритные глаза. — А что ты думала? Что я щенок?       — Ты даже в этом облике выглядишь вполне молодо.       — Я и в других делах могу дать фору любому юнцу, — подмигнул ей хищно Седрик, и Михримах поневоле смочила горло слюной. — Только намекни, и я это докажу.       Он ожидал возмущений, но в этот раз принцесса как будто и впрямь смягчилась, перестав воспринимать его как последнего озабоченного ублюдка. Вдохнув воздуха, она изобразила хитрый вид.       — Я запомню.       Ишкибал едва не подавился.       — Так когда мы приступим к тренировкам?       — Э, не так быстро, цветочек, — он покачал пальцем перед ней. — Сначала ты пообещаешь мне, что откажешься от своей затеи с некромантией.       — Тело Селима уже бальзамировано. Я доведу дело до конца, раз решила, — предупреждая его слова, она быстро добавила: — И будет гораздо лучше, если ты просто поможешь мне с этим, а не станешь препятствовать.       Ишкибал молча уставился на неё.       — Принцесса, ты вообще не поняла, о чём я тебе толковал?       — Ты убедил меня в том, что я — это я, — она упрямо выставила перед собой ладонь и нахально улыбнулась, изображая святую невинность. — Вот я и решила довести дело до конца, вдумчиво и без спешки, когда придёт время. Это уже коснётся дней, когда война закончится, а в моих руках окажется Коготь. Воспринимай это как исследование, если угодно, но я... не готова отказаться от единственной надежды спасти моего брата. Если я потеряю её, я... — взгляд её помутнел, — не уверена, что справлюсь сейчас и с этим.       Седрик нахмурил брови и выпустил воздух из лёгких. Упрямству принцессы не было границ, очевидно, и он только подлил масла в огонь.       — Переубеждать тебя смысла нет, как я вижу.       — Нет.       — И ты понимаешь, что прошло много столетий, а домыслы о некромантии так и не были подтверждены практикой? И что ты, скорее всего, разочаруешься, и это причинит тебе боль? И что, если твоя родня узнает о твоих замыслах, ты потеряешь их окончательно?       — Понимаю, — уверенно заключила она. — Так ты ответишь на мой вопрос?       — У меня осталось последнее условие, прежде чем мы приступим. Ты расскажешь мне, что задумала с Оздемиром.       Брови Михримах взлетели, и она тут же изменилась в лице, став напряжённой и хмурой.       — И это я тоже не сделаю, — покачала головой она.       Он начал раздражаться, глядя на эту гордячку и упрямицу.       — Принцесса, так дело не пойдёт, — прорычал он тихо. — Я не стану обучать тебя, если ты совершенно не готова ни к каким сделкам.       — Если я расскажу тебе, это испортит весь план.       — Ты что, влезла к нему в голову? — предположил очевидное Ишкибал.       — Нет.       — Почему нет? — удивился он. — Подчинив его разум, ты бы убила всех зайцев, не сходя с места. Это же самый разумный выход.       — У него очень сильный ум, — она отвела глаза. — Когда мы разговаривали, создавалось ощущение, будто в его голове ментальный блок. Как железный частокол. Я не могла ни прочитать его, ни почувствовать. Он подозревает, что я ведьма, и не доверяет мне, следовательно, не расслабится в моём присутствии.       Ишкибал вспомнил о словах Адиля, друга султана Мехмеда, и брови его сошлись на переносице.       — Бездна… Его разум под контролем Каллисто. Если той женщиной с младенцем была она, то она управляет им.       Сердце Михримах замерло, грудная клетка словно похолодела.       — Ты всё-таки думаешь, что это была она?       — Каллисто, проклятая сука… — прорычал он сквозь зубы. — Стоило догадаться, что эта паучиха добралась и до наших главных врагов, если она спутала мысли не только Ксане, но и тебе.       — Она только отдала мне карты и тетрадь с переводами манускрипта, — Михримах распустила волосы и поморщилась от сального запаха; султанша так не должна была пахнуть. — И… попросила об отходном пути для ведьм Ковена.       Ишкибал быстро сдвинул осатаневший взгляд на принцессу.       — Цветочек мой, ты об этом не упоминала.       А ведь правда. Султанша невольно попятилась, сделав вид, что просто устала стоять на одном месте. Отвернулась, чтобы посмотреть в окно.       — Разумеется, она о чём-то попросила взамен на карты.       — Ты исполнила её просьбу? — спросил он мертвецки спокойно.       — Я… приказала бостанджи разгрести завалы к югу от столицы, где, судя по картам Каллисто, находился старый подземный ход в Иншалост. Он маленький и узкий, через него весь Культ не сможет пройти незамеченным… Но она же об этом не знает ещё.       Воцарилось тяжёлое молчание, которое давило на затылок Михримах. Наконец она не выдержала и прервала его, рискнув повернуть голову. Судорога прошила всё её тело, когда она увидела бледное лицо Ишкибала, взгляд которого был неподвижно вперен прямо в неё.       — Принцесса, где твой глупый кот? Где Харон?       — Не знаю. Я не видела его уже несколько дней…       — А теперь пораскинь мозгами и подумай, где он сейчас, — перебил он её нетерпеливо, не сводя с неё пристального взгляда серых глаз, сейчас похожих на стеклянные.       Веки её в ужасе распахнулись, когда догадка прострелила ей затылок.       — Ты думаешь…       — Уверен. Итак, что мы имеем. Каллисто знает о чёрном ходе из Иншалоста, у неё в руках информация, которая может уничтожить Сандро, нестабильная и почти ручная Ксана под рукой и контроль над разумом Оздемира… Ах да, и ещё у неё есть заложник — твой крошечный племянник, из которого она сумела слепить полукровку. — Седрик запрокинул голову, и его громкий стон смешался с наигранным смехом. — О, как она хороша! Всех надурила, паучиха проклятая! Даже меня, когда выставила предателем Культа!       Страх сковал конечности Михримах, когда она поняла весь масштаб проблемы. Ишкибал был прав: Каллисто сыграла безупречную партию. Так ещё и выставила себя в разговоре с ней жертвой, которая печётся о благополучии Культа. Как она ей сказала? Мол, стравливает кто-то всех: и охотников, и османов, и Культ, и Братство. И этот кто-то — Каллисто. Михримах могла только поражаться такой виртуозной лжи.       — И что делать? — спросила она прямо, не скрывая волнение в вибрирующем голосе.       Ишкибал нервно покусывал губы, подавляя гнев и жажду убийства, вспыхнувшую в крови. Он сжимал и разжимал кулаки и с выражением судорожных размышлений прожигал взглядом стену. Каллисто была фактически неприкосновенна: она не позволит к себе приблизиться, выставив перед собой крошку-принца в качестве щита. И что касалось тайного хода… Ишкибал был совершенно не против, чтобы часть его выживших сородичей сумела сбежать, не причинив никому вреда. Он посмотрел на султаншу. Как бы она отреагировала на это? Снова бы восприняла его как предателя?       — Дело — дрянь, — поведал он угрюмо, приложив палец к губам. — Оздемир готовит наступление, и весь город поддержит любой его план, даже самый идиотский. На стороне твоего брата армия и клан предвестников, но под землёй от солдат толку никакого — они превратятся в пушечное мясо или и вовсе попадут под псионическое воздействие, обратившись против своих же.       — Но воздействовать псионически можно только раз! — вспомнила Михримах. — Если я использую колдовство, то потом они будут защищены от внедрения в разум.       — И как ты себе это представляешь? — раздражённо проворчал он. — Выставишь перед дворцом весь полк янычар в шеренгу и будешь по одному околдовывать? К тому же, не псионика, так проклятия обрушатся на них в таком случае. Не неси чушь, принцесса.       — Тогда что делать? — всплеснула руками она в жесте бессилия.       — Открытое столкновение — самоубийство, это точно. Если янычары сунутся в Иншалост, Культ будет готов, и он уничтожит любую армию. С предвестниками и ассасинами только количество жертв со стороны моих сородичей увеличится, но и твои люди погибнут, не сомневайся. Сейчас наша единственная надежда — это Ксана.       — Ты сказал, что сейчас она ручная собачка у Каллисто, — непонимающе выгнула бровь Михримах.       — Если она надавит на её слабые места — да. Но всё не так просто… Бездна. Если бы Ксана просто вывела Культ из Стамбула, дело бы закончилось бескровно.       — Но тогда пострадают другие люди — из государства, куда они сбегут! — возразила султанша.       — Ваша ли это будет забота? Да и не рискнут они снова развернуть такую же кампанию, как здесь…       На полуслове Ишкибала оборвали увещевания за дверью. В даире ворвалась Джанфеда-калфа, перепуганная, бледная, как полотно. Увидев её лицо, Михримах застыла на месте.       — Султанша! Аллаха ради, скорее, поспешите! Нурбану…       Краем глаза Седрик увидел, как взгляд султанши затопило ужасом и страхом.       — Отдышись, женщина! Что случилось с девицей? — вместо Михримах спросил он.       — Мы… мы вышли в сад… я… я оставила её буквально на минуту — она попросила меня сходить за шалью… я вернулась, а она… господи! Она бросилась в пруд!       Ишкибал выдохнул, лёгкие его по ощущениям будто загорелись от сдерживаемого гнева.       — Её сейчас пытаются спасти лекари… Господи, султанша, я не виновата! — захныкала, задыхаясь, Джанфеда. — Что же делать…       — Иди отсюда, мы сейчас придём, — прогнав калфу, Ишкибал посмотрел на султаншу. — Принцесса, что с тобой?       Михримах не могла пошевелиться: ноги её словно приросли к земле, она потеряла чувствительность в руках. Под веками снова вспыхнуло тело мёртвого Селима, которое бальзамировали подчинённые её колдовством евнухи. Запах смерти вызвал в ней тошноту, а этот липкий страх сковал её виски гудящей болью. Приступ паники парализовал её совершенно не вовремя.